Обыкновенные девчонки (сборник) Ильина-Пожарская Елена

«Надо поторопиться, – подгоняла она себя, – а то не успею поговорить до урока с девочками».

А ноги сами замедляли шаг. Она пришла в школу минуты за две до звонка. Молча вошла в класс, села на свое место и стала деловито укладывать в парту книжки и тетрадки.

Кто-то дернул ее за рукав:

– Катя, Катя!

Она неохотно оглянулась. Ира Ладыгина, приподнявшись, громко шептала ей на ухо:

– Слушай, что я тебе скажу. Только это пока секрет…

– И от Наташи? – спросила Катя.

– Ну, пускай Наташа тоже слушает. Только больше никому не говорите. Анна Сергеевна, оказывается, учит еще и мальчишек в мальчишечьей школе.

– Что ж в этом такого? – спросила Катя.

А Наташа сочувственно покачала головой:

– Бедная! Трудно, наверно, с мальчишками.

– Вот еще – «бедная»! – усмехнулась Ира. – Это мальчишки бедные. Вы знаете, какая она? Строгая – ужас! Как начнет гонять по всему учебнику и двойками сыпать, только держись!

– А ты откуда знаешь? – спросила Катя.

Ира мотнула головой:

– Да ведь мой братишка как раз в этой самой школе учится.

– У Анны Сергеевны? – спросили вместе Катя и Наташа.

– Нет, не у нее, но он ее все равно знает. Ее там все мальчишки боятся. А как ты ее вчера здорово отбрила! Только смотри теперь держись – она к тебе придираться станет.

– Глупости, – сказала Катя. – Чего ей ко мне придираться?

– А за вчерашнее?

Катя передернула плечами и молча стала рыться в пенале, отыскивая свежее перышко.

На этом уроке Анна Сергеевна еще крепче взяла в руки весь класс. Опять было по рядам пробежал шумок, но Анна Сергеевна сказала еще строже, чем вчера:

– Имейте в виду: сколько времени у нас пропадет зря, ровно столько же нам придется отработать после уроков. Иначе мы не успеем пройти все, что нам нужно. Я слежу по часам.

Катя подняла крышку парты, чтобы убрать пенал, и нечаянно выпустила ее из рук. Крышка хлопнула с таким стуком, что все обернулись.

– Снегирева! – громко, на весь класс, сказала Анна Сергеевна.

Катя встала.

– Простите, Анна Сергеевна, – проговорила она, – это я нечаянно…

«Может быть, заодно извиниться и за вчерашнее?» – мелькнуло у нее в голове. Но в эту минуту Анна Сергеевна посмотрела на нее, сдвинув брови, и сухо сказала:

– Предупреждаю тебя, Снегирева. Если ты не будешь вести себя как следует, мне придется вызвать твою маму.

Катя вспыхнула и села на место. Извиняться она уже не стала.

Все с удивлением и сочувствием взглянули на Катю. Ее маму никогда еще не вызывали в школу.

Аня так и повернулась к ней, будто на пружинах.

– Ой, Катя! – сказала она шепотом и приложила руки к щекам. – Как несправедливо!

А Ира Ладыгина зашипела за спиной у Кати:

– Я ж тебе говорила, я ж тебе говорила!

Катя наклонила голову и ничего не ответила – ни Ане, ни Ире.

В этот день все еще раз убедились в том, что новая учительница не бросает слов на ветер. Когда после уроков все начали собирать книжки, Анна Сергеевна сказала:

– Мы по вашей вине потеряли сегодня пятнадцать минут. И ровно пятнадцать минут вы будете решать примеры по арифметике.

Девочки удивленно поглядывали то друг на друга, то на учительницу. Послышался какой-то недовольный, невнятный ропот.

– Что, проголодались, устали? – спросила Анна Сергеевна. – Я тоже устала и не прочь была бы отдохнуть. Ведь я работаю еще в одной школе. Во второй смене. Но сейчас я должна заниматься с вами. Надо же наверстать потерянное время.

И, даже не взглянув на тех, кто жаловался и охал, Анна Сергеевна принялась диктовать примеры.

Ровно через пятнадцать минут учительница поднялась с места и сказала:

– До свиданья, девочки. Алиева, ты, кажется, староста? Последи, чтобы все тихонько собрали книги и разошлись по домам быстро и без шума.

Анна Сергеевна вышла из класса, а девочки сразу зашумели, заговорили наперебой:

– Вот злющая! Ни за что ни про что оставила после уроков. Катя права была: она несправедливая.

– Нет, – вдруг решительно сказала Катя, – вовсе я не была права.

– Как так? – удивились девочки.

– А очень просто: она, может быть, и очень строгая, но справедливая.

Клятва

Когда девочки дошли до того угла, где они всегда прощались, Аня вдруг вздохнула и сказала:

– А Людмила Федоровна наша бедненькая!.. Ей, наверно, еще хуже, чем нам теперь. Лежит одна-одинешенька, и поговорить не с кем…

– Ей и нельзя говорить, – перебила Аню Наташа.

– Ну, значит, еще скучнее. Лежит и думает: как-то там мои девочки? Может быть, забыли меня? У них уже новая учительница… Девочки, что, если бы нам навестить ее?

Катя сразу остановилась:

– Ой, правда, надо навестить Людмилу Федоровну. Все ей расскажем, она и посоветует…

– Да ведь ей не позволяют говорить, – повторила Наташа.

– Ну, как-нибудь… Завтра надо спросить у Надежды Ивановны, можно или нет.

Надежда Ивановна внимательно выслушала девочек.

– Ну что ж, – сказала она, – проведать Людмилу Федоровну можно, но помните – сидеть недолго, не утомлять ее, и на первый раз пускай пойдет не больше двух человек.

– Конечно, мы понимаем, – разом ответили девочки.

И вот, сделав уроки, Катя и Аня встретились у парадной Катиного дома и чуть не бегом побежали по бульвару.

Было еще совсем тепло, и казалось, что это не середина октября, не поздняя осень, а ранняя весна, что скоро набухнут почки и снова зазеленеют на голых ветках листья.

– С плохими учителями никогда ничего не случается, – говорила Аня, шагая по бульвару рядом с Катей. – А с хорошими обязательно что-нибудь должно случиться. Вот и у моей двоюродной сестры так было. Самый любимый учитель попал под машину, а нелюбимый и не подумал…

– Почему? – спросила Катя.

Аня удивилась:

– Как это «почему»? Да ты меня совсем не слушаешь.

Катя виновато посмотрела на Аню:

– Прости, Анечка, я и в самом деле ничего не слыхала. Я задумалась.

– О чем? О новой учительнице? Да? Ты боишься, что вызовут твою маму?

– Да нет, не то что боюсь… А неприятно как-то…

– Еще бы! – уверенно ответила Аня. – Знаешь, она на тебя сегодня так посмотрела, так посмотрела, что я просто испугалась… Постой, мы, кажется, прошли?

– Нет, как раз вот этот двор.

Девочки вошли в ворота и направились к одному из подъездов большого, многооконного корпуса. Они хорошо знали, где живет их учительница, потому что не раз провожали ее домой, до самых дверей. Но дома у нее они еще не были ни разу.

Катя осторожно дотронулась до кнопки звонка.

Дверь открыла какая-то незнакомая пожилая женщина.

– Учительницу пришли проведать? – спросила она.

– Да, – ответили девочки. – А можно?

– Можно-то можно, только говорить ей нельзя.

– Мы знаем, – сказала Катя. – Мы только передадим ей привет от всего нашего класса и сразу уйдем.

– Ну подождите, я сейчас спрошу.

Катя и Аня робко остановились на пороге.

– Ой, смотри, Катя! – вдруг сказала Аня.

– Что такое?

Аня подбородком показала ей в сторону вешалки. Там на крючке висела очень большая кожаная куртка на меху, с меховым капюшоном. На столике лежал такой же шлем, а в углу стояли огромные меховые сапоги. Можно было подумать, что в этой квартире живет великан и что этот великан приехал прямо с Северного полюса.

– Вот странно! – шепотом сказала Аня. – Ведь еще совсем тепло, а здесь кто-то уже одевается так, словно на дворе сорок градусов мороза.

– А ты разве забыла, – спросила Катя, – что у Людмилы Федоровны муж – полярный летчик? Она рассказывала об этом еще в прошлом году.

– Заходите, девочки, – сказала пожилая женщина, вернувшись в переднюю. – Давайте ваши пальтишки. Сейчас Людмила Федоровна выйдет… Что это она не идет? Вы два звонка подали, на всю квартиру звону, – а она будто и не слышит, бедная!..

И, стоя в дверях, словоохотливая женщина принялась делать молча руками какие-то странные знаки.

Но вместо Людмилы Федоровны в дверях появился очень большой, широкоплечий человек, в темной полосатой куртке.

– Прасковья Семеновна, – сказал он, – что это вы занимаетесь сигнализацией? Ведь Людмила Федоровна прекрасно слышит. Она только говорить не может.

– Не может, голубушка! – подтвердила Прасковья Семеновна. – Вот несчастье-то! Знаете, Петр Николаевич, иной раз идешь по улице и видишь – такие же глухонемые идут и все руками разговаривают…

Петр Николаевич не стал больше спорить с Прасковьей Семеновной и позвал:

– Люся! К тебе два товарища пришли.

Катя и Аня переглянулись: кто это Люся? Какие два товарища?

Но тут и сама Людмила Федоровна вышла к ним навстречу и, улыбаясь, протянула им обе руки. Она была одета не так, как в школе, а по-домашнему. На ней был длинный теплый халат.

– Людмила Федоровна! – обрадовалась Катя. – А мы думали, что вы лежите все время!

– Одна-одинешенька, – прибавила Аня.

Людмила Федоровна молча, с улыбкой покачала головой и ласково погладила ежик Аниных волос. А Петр Николаевич ответил за нее:

– Людмиле Федоровне можно и не лежать в постели, но ей запрещено говорить. На днях ей сделали операцию горла…

– Операцию! – вскрикнули девочки. – Уже? А мы и не знали!

Петр Николаевич серьезно посмотрел на Катю и Аню:

– Ну, вот что, девчата. Людмиле Федоровне, наверно, захочется узнать, что у вас в классе. Так смотрите: вы-то рассказывать ей можете, а она должна только молчать и слушать. Последите, чтобы она не разговаривала. И смеяться ей тоже нельзя. Так что если вам захочется рассказать что-нибудь смешное, то вы потихоньку выйдите в переднюю и расскажите шепотом моей шапке с ушами. Понятно?

Девочки отвернулись и прыснули, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться громко.

– Вот правильно! – сказал Петр Николаевич. – Ну а если ваша учительница будет плохо вести себя, поставьте ей двойку за поведение.

Девочки опять засмеялись. А Людмила Федоровна улыбнулась, не разжимая губ, и все пошли в комнату. Здесь девочкам сразу бросились в глаза очень большие темные очки в широкой кожаной оправе, лежавшие на диванной полочке.

Людмила Федоровна молча усадила девочек на диван с высокой спинкой и взяла с письменного стола большой блокнот и карандаш.

– Что, Люся, – спросил Петр Николаевич, – очинить?

Людмила Федоровна кивнула головой.

Пока Петр Николаевич осторожно оттачивал над пепельницей карандаш, Катя смотрела на него и думала о том, что этот большой, широкоплечий человек совсем скоро, может быть даже через несколько дней, будет летать где-то далеко-далеко, над ледяными глыбами и снеговыми равнинами Арктики. Ведь недаром же здесь в передней стоят наготове огромные меховые сапоги и висит меховая куртка. Аня в это время все еще озиралась по сторонам. Особенно интересными показались ей темные очки в кожаной оправе. Она даже привстала, чтобы поглядеть на них.

– Что, не видела еще таких маленьких очков? – спросил Петр Николаевич и, сняв очки с полки, протянул их девочкам.

– А почему они темные? – спросила Катя.

– А чтобы снег не слепил глаза, – ответил Петр Николаевич. – Это особые очки, светофильтровые… Ну вот, Люся, получай.

Петр Николаевич отдал жене карандаш и пошел в соседнюю комнату.

– Людмила Федоровна, вам очень больно было? – тихонько спросила Катя, морщась от воображаемой боли.

Людмила Федоровна стала писать на листке ответ своим ровным учительским почерком, а обе девочки, то и дело стукаясь лбами, заглядывали через ее руку в блокнот.

И Кате вдруг показалось странно, что учительница пишет эти фразы не для грамматического разбора, не для того, чтобы девочки определили части речи или члены предложения, а просто так, как пишут письма.

«Конечно, было немного больно, – прочли девочки на листке блокнота, – вернее, не так больно, как неприятно. А что хорошего у вас?»

Катя переглянулась с Аней.

Людмила Федоровна удивленно посмотрела на девочек.

– У нас новая учительница, – начала виновато Аня. – Но это ничего, Людмила Федоровна! Вы не думайте! Мы любим только вас одну. Мы все так ждем вас, так ждем! А новая учительница нам совсем не понравилась.

Людмила Федоровна нахмурилась, притянула к себе блокнот и написала крупно и не так уже ровно, как раньше: «Рассказывайте все по порядку».

Катя взглянула на Аню, не зная, что делать. Она поняла, что Людмила Федоровна встревожена, и от этого рассказывать стало как-то неловко и неприятно. Ну как, в самом деле, говорить теперь о том, что в классе шептались, подсказывали, шумели? Аня тоже растерянно смотрела на Катю, но Людмила Федоровна еще раз повелительно показала карандашом на слово «рассказывайте», и Аня начала опять:

– Ну вот… вызвала новая учительница Лену Ипполитову и стала диктовать ей что-то трудное-претрудное. Лена один раз сбилась…

– Нет, не один раз, – поправила Аню Катя.

– Ну, нечаянно еще разок сбилась, – продолжала Аня. – Зоя Алиева говорит: «Анна Сергеевна, Лена всегда все знает», а эта новая учительница даже и внимания на Зоины слова не обратила и как начала придираться, как начала! И подумайте, Людмила Федоровна, поставила Лене тройку! Тройку – Лене!

– Не тройку, а вопросительный знак, – опять поправила подругу Катя. – В книжечку.

– Ну, это все равно, – сказала Аня. – А потом Анна Сергеевна вызвала Настеньку. И опять давай придираться!

– Она не то что придиралась, – сказала Катя, – а просто очень строго спрашивала.

– Так строго, так строго, – подхватила Аня, – просто ужас! Мы даже не знали, что делать. И подумайте, Людмила Федоровна! Мы и так устали, а она еще после всех уроков заставила нас решать примеры по арифметике! У нас всех головы разболелись, трещат не знаю как, прямо на части разламываются, все чуть не плачут, а ей все мало! «Решайте!» – кричит…

– И вовсе она не кричала, – перебила Аню Катя. – А просто громко говорила, потому что мы шумели.

Но Аня так увлеклась, что уже не могла остановиться и с жаром продолжала описывать мучения, которым подвергла несчастных девочек новая учительница.

Людмила Федоровна слушала с напряженным вниманием, а Петр Николаевич то и дело заходил в комнату, брал со стола какую-нибудь книгу, прохаживался взад и вперед и время от времени останавливался, поглядывая через плечо на Людмилу Федоровну и на девочек.

Но Аня все рассказывала и рассказывала, не замечая внимательного взгляда, которым посматривал на нее и на Катю Петр Николаевич.

Людмила Федоровна тревожно пошарила вокруг, нашла карандаш и торопливо написала:

«Я ничего не могу понять. Катя, расскажи теперь ты, как вел себя класс. Расскажи все как было. По порядку».

Катя тяжело вздохнула. Не в силах выговорить ни слова, она молча, глазами, попросила у Людмилы Федоровны карандаш и написала:

«По порядку мне трудно».

«Почему?» – написала на том же листке Людмила Федоровна.

«Потому что я сама вела себя плохо, – вывела Катя. – Хуже всех».

Людмила Федоровна посмотрела Кате в глаза долгим, пристальным взглядом. Катя почувствовала, что должна сказать сейчас Людмиле Федоровне всю правду о себе… О том, как она обидела Анну Сергеевну. О том, что Анна Сергеевна пригрозила вызвать в школу Катину маму… Но ведь это еще больше огорчило бы Людмилу Федоровну! Она и так вся покраснела. А ей, конечно, нельзя волноваться. Что же делать? Что делать?

Катя низко опустила голову, изо всех сил думая о том, как лучше поступить – сказать или не сказать?

А Людмила Федоровна тем временем опять взяла карандаш, подумала немного, и карандаш тоже как будто задумался и застыл у нее в руке. Но вот, словно вспомнив что-то, он опять быстро задвигался по листку блокнота.

«А что же смотрит ваш совет отряда? – прочли девочки. – Как вела себя Стелла?»

– Никак она себя не вела, – проговорила Катя и виновато посмотрела на учительницу.

– А вы к нам… скоро придете? – спросила Аня. – Доктор вам позволит нас учить?

«Если будете вести себя так плохо, – ответила опять на бумаге Людмила Федоровна, – не вернусь никогда!»

Она с такой силой поставила восклицательный знак, что даже карандаш не выдержал и сломался.

Катя сидела съежившись, не решаясь посмотреть Людмиле Федоровне в глаза.

«Все ужасно! – думала она. – И Людмилу Федоровну огорчили, и мама расстроится, когда узнает. Хорошо еще, что папа так далеко…»

Теперь уже все молчали – не только Людмила Федоровна, но и девочки, словно им тоже доктор запретил разговаривать.

В комнату опять вошел Петр Николаевич. Он заглянул через плечо Людмилы Федоровны в ее блокнот, оперся рукою о стол и спросил, глядя на девочек в упор:

– Что ж, вы, как я вижу, очень любите свою учительницу? – И он указал головой на Людмилу Федоровну.

– Да! – ответили девочки сразу. – Очень!

– Зря, – сказал он спокойно и посмотрел на Людмилу Федоровну чуть насмешливо. – Зря вы ее любите, – повторил он. – Не стоит она этого.

Аня даже подскочила:

– Как?! Она – самая, самая лучшая во всей нашей школе! Вы так говорите потому, что никогда у нее не учились!

– И очень рад, что не учился, – сказал сурово Петр Николаевич.

Катя молча подняла глаза и с удивлением смотрела на него. Что это он говорит – шутит, что ли? Глаза у Петра Николаевича были веселые, смеющиеся, но голос был строгий и серьезный. Катя поняла, что хоть он и шутит, но не совсем.

– Да, – повторил он, – не стоит ваша учительница, чтобы вы ее так любили.

Людмила Федоровна тоже смотрела на него. Кате показалось, что глаза у нее влажные, испуганные. И в самом деле, если бы Катя была постарше, она бы, наверно, прочитала в этом взгляде молчаливый вопрос: «Неужели и правда во всем виновата я?»

– Вот представьте себе, – продолжал Петр Николаевич, – что у нас в летной части, в полку, заболел командир. На его место пришел другой. Увидели его летчики и подняли крик: «Ах, ох! Не хотим нового командира! Он придирается, мы его не любим! Ах, ах!»

Петр Николаевич так забавно замахал руками, что Катя и Аня невольно рассмеялись.

– Что, смешно? – спросил он. – Вот и мне было смешно слушать вас. Если вы в самом деле любите вашу учительницу, вы должны охранять честь вашего полка. То есть вашего класса. Даже если бы вы остались на целую неделю совсем одни, без учителя, то и тогда обязаны были бы соблюдать дисциплину. Пусть командира нет – ранен, допустим, – но полк же есть! Чем полк может поддержать честь своего командира? Отличной дисциплиной. Высокой сознательностью.

Девочки слушали, не проронив ни слова. Им неловко, совестно было, что их пробирает военный человек, летчик, и в то же время слушать его было почему-то очень интересно.

– А что же это ты, Людмила Федоровна, – обратился он к жене, – не можешь справиться со своим классом? Попробовали бы у меня в части вести себя не так, как полагается…

Катя и Аня опять испуганно оглянулись на свою учительницу. Неужели из-за них она тоже получит выговор?!

– Людмила Федоровна не виновата! – вступились за нее девочки. – Это мы сами…

Но как раз в эту минуту из передней послышались быстрые шажки чьих-то маленьких ног, и в комнату ввалился мальчик лет четырех, а за ним вошла высокая, красивая женщина, немножко похожая на Людмилу Федоровну, но не такая молодая. Она была в пальто и в шляпе. Маленький мальчик вошел в комнату уверенно и деловито, как полноправный хозяин, и девочки почувствовали, что он здесь хоть и самый маленький, но самый главный.

«Это Витя», – поняла Катя, уже не раз слышавшая от Людмилы Федоровны о ее маленьком сыне.

А Витя подошел прямо к отцу, обхватил обеими руками его ноги и, закинув голову, с восторгом посмотрел на него.

– Отставить! – сказал Петр Николаевич. – Явиться по форме.

Витя понял, с удовольствием отбежал к двери и, приложив пухлую ручонку к вязаной шапочке, отрапортовал:

– Се’жант Козы’ев явился!

Букву «р» маленький сержант еще не выговаривал.

В другое время Катя и Аня так и бросились бы к Вите – они обе очень любили маленьких, – но сейчас им было не до того.

– А меня тетя Женя привела! – объявил Витя. – Тетя Женя, ночевай у нас!

– Не «ночевай», а «ночуй», – поправила мальчика тетя Женя и, посмотрев на Катю и Аню, спросила: – Пришли вашу учительницу навестить? А родители за вас не беспокоятся?

– Нет, – ответили девочки.

– А уроки вам не надо делать?

– Нет, мы уже все сделали.

Петр Николаевич улыбнулся и посмотрел на Людмилу Федоровну:

– А ты, Люся, не устала?

Людмила Федоровна покачала головой, но Катя поняла, что она устала. Она даже с трудом сняла с Вити его пушистую курточку. Весь красный, вспотевший, со взъерошенным светлым хохолком, он остался в легкой голубой рубашечке.

– Мама, это чьи девочки? Твои? – спросил Витя.

Людмила Федоровна ответила ему кивком головы, а Катя совсем смутилась.

«Еще считает нас своими, – подумала она, – а мы-то! Мы-то!..»

– Ну, нам пора, – сказала Катя решительно.

Витин папа помог девочкам снять с вешалки их пальтишки, открыл дверь и сказал:

– Ну, веселей, товарищи! Не унывайте!

Когда Катя и Аня остались наконец одни – на площадке лестницы, – они посмотрели друг на друга и сначала не могли выговорить ни слова, а потом Катя сказала:

– Ужасно! Что теперь делать? Ах, Аня, как это на нас такая глупость нашла?

– Да ты про что? Про Анну Сергеевну или про Людмилу Федоровну? – спросила Аня.

– Про обеих! – твердо сказала Катя. – Неужели ты не понимаешь, Аня, что получилось? Анну Сергеевну мы обидели, Людмилу Федоровну подвели!

– Ну чем же это мы ее подвели? – удивилась Аня.

– А тем! – сердито сказала Катя. – Ты что, ничего-ничего не поняла про честь полка? Ну вот представь себе – будет педсовет. Спросят Анну Сергеевну: «Как ваш класс?» Она скажет: «Прежняя учительница распустила их. Они плохо учатся, грубят, вести себя не умеют». Что, приятно это будет Людмиле Федоровне? Слышала, как на нее из-за нас родной муж кричал?

– Слышала, – шепотом сказала Аня.

– То-то и есть.

Катя присела на край холодного, под мрамор, подоконника и стала постукивать пальцами по запыленному стеклу.

– Вот что, Аня, – вдруг сказала она решительно. – Давай дадим друг другу клятву, что с завтрашнего дня всё начнем по-другому.

– Да что – все?

Катя слегка прищурилась.

Страницы: «« ... 56789101112 »»

Читать бесплатно другие книги:

Новая книга Игоря Иртеньева – одного из самых читаемых современных поэтов России – соединяет злободн...
«Действие происходит в провинциальном театре. Театр представляет сцену в беспорядке…»...
«Подумай, как вчера ты с нею обходился.Ты дулся и молчал, бесился и бранился;Бог знает из чего, крич...
«Сегодня завернул некстати я домой:Придется утро всё беседовать с женой.Какие странности! люблю ее п...
Андрей Платонов был подлинным сыном революции, принял ее сразу и без малейшего сомнения. Он тогда за...
Джордано Бруно родился в 1548 году. Итальянский философ, ученый и поэт, он бесстрашно говорил о свое...