Срок приговоренных Абдуллаев Чингиз
![](/book/6898.jpg)
Я расскажу вам эту историю так, как она произошла. Не прибавляя ни слова, ничего не придумывая. Да это и ни к чему. Сама по себе она настолько драматична, что сочинить ее можно только в бреду. Сейчас мне даже кажется, что все произошедшее настолько невероятно, что некоторые детали я начинаю додумывать – если уж фантастика, то пусть ею и будет. Но и это зря – в жизни вероятным оказалось самое невероятное. Фатум судьбы или воля провидения, а может быть, направляющая рука господа, в которого я начал в последнее время верить, выстроили события именно так, как они произошли. Ни больше и ни меньше.
Я расскажу вам всю историю, и только потом вы сможете все оценить полной мерой. Для этого не нужно обладать особыми качествами ума или души. Достаточно быть просто двуногим существом, которое ест, пьет, спит, размножается, поглощает кислород, выделяя углекислый газ, от избытков коего в последние годы страдает наша планета. Короче говоря, мою историю поймет самый примитивный человек, который отдает себе отчет в том, что рано или поздно разложившуюся людскую плоть отправят гнить в землю. Или, лишив червей корма, засунут в печь крематория, чтобы спасительный огонь спалил то, что ранее называлось личностью, имевшей имя и фамилию.
Нет, я не мизантроп, если вы так подумали. И не бесчувственная скотина из тех, кого в последние годы развелось слишком много. Просто я приговоренный. Тот самый приговоренный, последние часы которого уже начали отсчитывать безжалостное время. Мой срок скоро истекает. И поэтому я обязан рассказать вам всю правду – как это было на самом деле. Если вы, разумеется, готовы меня слушать.
Рассказ первый
В этот день я пришел на работу к девяти. Как всегда. И, как всегда, опоздал на несколько минут. Все точно рассчитать невозможно, а в московских пробках можно проторчать и полдня. Впрочем, у нас это не оправдание. Вот, например, Семен Алексеевич, тот никогда не опаздывает. Хотя мы живем в одном районе, почти по соседству. Может, вся разница в том, что его привозит служебная машина со специальной мигалкой, а я добираюсь на работу на своей «девятке». Повторяю, что это не оправдание. Можно выезжать раньше и тогда вообще приезжать на десять-пятнадцать минут раньше. Правда, я до сих пор не понимаю, почему надо являться на работу раньше времени. По-моему, это полный идиотизм. Но тем не менее мы обязаны быть на службе вовремя, если, конечно, не ночью. В этом случае положены сутки отдыха.
Вы уже, наверно, догадались, где я работаю. Все правильно. Раньше я считался бывшим сотрудником Комитета государственной безопасности. Одно только упоминание этого места могло привести в ужас кого угодно. Устрашающая аббревиатура из трех букв. Когда меня брали в КГБ, я полгода ходил гордый от сознания того, что попал в сонм избранных. В такую организацию! Это было в восемьдесят третьем. Вот именно, вы правильно все просчитали. При Андропове. Слово «КГБ» тогда означало власть, силу, славу. Ну и тому подобную дребедень. Это мы сейчас так думаем, тогда «работали» другие истины, начертанные на плакатах многолюдных праздничных демонстраций, например: «Партия – ум, честь и совесть эпохи», – а советские чекисты, как известно, составляли передовой отряд партии. Хотя, с другой стороны, известно было и другое: не все истина, что начертано на знаменах.
Я проработал в КГБ несколько лет, после чего меня перевели в Девятое управление. Это было элитарное подразделение, занимавшееся охраной высших должностных лиц страны. До августа девяносто первого я успел повидать некоторых наших «высших». Зрелище, скажу честно, малопривлекательное. Скорее – мерзопакостное. На парадных портретах они выглядели такими задумчиво-мудрыми, словно только и делали, что думали о благе народа. На самом же деле были дохлыми импотентами, не способными не только мыслить, но и командовать, даже у себя дома. Жены сидели у них на шее, детишки наглели на глазах. С женами вообще проблемы были особые. По существу, мы охраняли не «члена», а его семью, в которую, кроме «самого», входила его жена, обязательно ее мама, ее родственники, дальние и близкие, дети и внуки. Причем главной в семье бывала, как правило, стерва жена, которая выматывала все жилы у нашего брата. Приходилось уже думать не об охране, а о том, как угодить очередной стерве из выбившихся в люди домработниц и ткачих.
Я к домработницам никаких претензий не имею. И к ткачихам у меня нет никакой неприязни. Но когда такую вот особу из Урюпинска перевозят в Москву и сажают на шею мне, человеку с университетским образованием, офицеру, который десять лет учился, прежде чем его допустили до охраны этой тетки и ее не самого гениального супруга, я начинал тихо звереть.
Но в августе девяносто первого все кончилось. Наше управление глупо подставилось, охрану вывели из КГБ и передали в подчинение Президента. Потом было много всякого невкусного, что нам пришлось хлебать, затем КГБ и вовсе перестал существовать. Вскоре и коммунистов запретили. Вот тогда и выяснилось, что все они дерьмо. Ни один из них на защиту своих принципов не встал, ни один не полез на баррикады. Все сидели по своим дачам и лопали свои пайки из правительственных магазинов, которые у них еще не успели отобрать. Несколько человек, правда, в тюрьму попало. Их я уважаю, у них все же были свои принципы. Пусть и непонятные для других, но все же принципы. Один даже застрелился. Меня на дачу туда повезли. Это же нужно такое учинить! Среди всех дохлятиков один герой и оказался. Да, еще маршал повесился. И несколько чиновников из окна попрыгали, словно не могли нас позвать, чтоб мы им помогли. Впрочем, думаю, что и помогли. Слишком уж они дружно из окон посыпались, как горох. Хотя я не помогал, не знаю. Может, кто-то и расскажет другую историю…
Ну, стал я служить в охране. К тому времени, когда все началось, я уже подполковника получил. Говорили, с перспективой на большее. Хотя это уже теперь в прошлом, но, может, я действительно мог бы в начальство шагнуть. Только рылом, наверно, не вышел. Да и в теннис играть не научился. Вот если бы Хозяин в шахматы играл, тогда, может, и выгорело бы с карьерой, у меня все-таки первый разряд. А Семен Алексеевич – мой непосредственный начальник. Полковника он получил, еще когда я в лейтенантах ходил. Человек он спокойный, даже флегматичный, но, главное, порядочный, не карьерист.
Забыл представиться. Меня зовут Леонидом. Мама говорила, что назвала меня в честь спартанского царя. Ей всегда нравилась эта печальная и гордая история. Все уходят из города, но триста спартанцев остались, и царь предпочел умереть, но не покориться персам. Правда, в молодости у меня были определенные проблемы. Я ведь родился, когда Гагарин полетел в космос, как раз в апреле шестьдесят первого. Представляете, как смеялись надо мной ребята в институте, считая, что я назван в честь бровастого Генсека. А он, когда я родился, вообще был никем. В нашей бывшей стране уж так повелось: если ты первый, значит, все решаешь и все можешь себе позволить. Если второй – ты ноль. Без палочки. Никаких у тебя прав нет. И никогда не будет. Поэтому вторые сходили с ума от зависти к первым, по возможности подсиживали их.
Второй мечтал стать первым, третий – вторым, четвертый – третим. И так далее. Но так как первые не хотели уходить, усевшись на свои места на года и десятилетия, вторые, отчаявшись, самозабвенно интриговали и предавали их направо и налево. Но это уже о другом. А вот об имени… Я все-таки думаю, что мама действительно назвала меня в честь спартанского царя, а не смешно шамкающего Генсека, который в конце жизни уже двух слов связать не мог.
Я сидел на работе, когда раздался тот самый звонок, который все перевернул в моей жизни. Звонила моя бывшая жена. Должен сказать, что к тридцати девяти годам я успел жениться и даже развестись. Правда, едва не женился вторично, но вовремя спохватился и не совершил такой глупости. Может, потому я и опаздываю на работу, что никто меня не будит и не готовит завтраки? Но если бы мне еще кто-то готовил завтрак, я бы наверняка опаздывал не на десять, а на тридцать минут минимум.
Вообще-то Алена была неплохой женой, но несколько истеричной. Все ее раздражало, а мои постоянные ночные дежурства, особенно в начале девяностых, становились непрерывным поводом к скандалам. Она считала, что у меня есть «левая» женщина, к которой я хожу на ночь. Сколько раз она названивала мне на работу, требуя позвать к телефону! Кончилось это тем, что у меня действительно появилась знакомая, к которой я отправлялся ночевать. Потом мы поняли, что так больше продолжаться не может. И решили разводиться. К тому времени у нас подрос сынишка. Ему было шесть лет, и все эти годы я только из-за него и терпел. Но потом все как-то утряслось. Алена вышла замуж второй раз – за врача. Очень хороший парень, мы потом познакомились. И врач, говорили, толковый. Мой сынишка привык к нему, хотя никогда папой не называл. Он для него был дядя Андрей, а папой всегда оставался я. Хотя Алена злилась и требовала, чтобы он своего отчима папой называл. Так тот стал отцом его называть, но не папой. Улавливаете разницу?
Славный мальчишка. После развода прошло уже несколько лет, и сейчас он учился уже в шестом классе. Достаточно взрослый парень, чтобы соображать, что к чему. Вообще мы с ним дружили. Правда, виделись нечасто. Аленка сильно комплексовала, поэтому я не настаивал. Главное, что парень рос самостоятельным и толковым человеком, а это со стороны мне было заметно. Звали нашего сына Игорем, в честь отца Алены, умершего незадолго перед рождением внука. Хороший мужик был. Мы с ним друг друга неплохо понимали. Вполне приличная семейка могла быть, если бы не скандалы моей жены и мое нежелание долго их терпеть. Теперь же меня интересовало, как она живет с Андреем. Неужели и с ним постоянно ругается? Но у сына я никогда не спрашивал, неудобно все-таки влезать в чужую жизнь. Да и при сыне не хотелось выглядеть таким рохлей: потерял жену, а все еще интересуюсь. Но, видимо, Андрей оказался действительно неплохим мужем. У них родилась девочка, единоутробная сестренка моего сына. Именно единоутробная. Я не ошибался. Почему-то о таких детях часто говорят, что они сводные брат и сестра. Ничего подобного. Сводные – это когда вообще чужие. Каждый пришел со своим ребенком в семью. А единоутробные – родные по матери. Если по отцу, то единокровные. Мне эти тонкости один филолог объяснил, мой самый лучший друг. В отличие от меня он никогда не был женат принципиально. Считал, что семья сковывает творческие силы человека. Его звали Виталиком, и мы обожали сражаться за шахматной доской. Правда, он меня здорово обставлял. У него мастерский норматив, а у меня только первый разряд. Но иногда партии бывали чертовски увлекательные.
Виталик вообще не от мира сего – специалист по древнерусской литературе. Вы представляете, в наше время иметь такую профессию? Он получает раз в пять меньше меня, хотя уже давно защитил кандидатскую и пишет докторскую. Но, видимо, доктора наук нужны в нашей стране меньше, чем мои накачанные бицепсы охранника. Поэтому я, подполковник службы охраны Президента, получаю больше пяти докторов наук. И никто не видит в этом ничего оскорбительного.
В общем, в тот день позвонила Алена. Когда она начинала плакать, я ничего не мог понять и всегда терялся. На сей раз она не плакала. В ее голосе появились какие-то неизвестные мне нотки. Я чувствовал, что она едва держит себя в руках. И это тоже на нее очень не похоже. Обычно она не сдерживалась. Обычно она сначала кричала, потом ругалась, потом плакала, потом снова ругалась. И так, пока не доказывала свою правоту. Но в этот день она не кричала.
– Леня, – сказала она незнакомым тихим голосом, – нам нужно срочно встретиться и поговорить.
Странно, что она вспомнила, как называла меня раньше. Последние годы перед разводом она называли меня либо полным именем, либо по фамилии, когда очень злилась. Впрочем, мою фамилию она поменяла сразу, как только мы развелись.
– Что-нибудь случилось? – догадался я.
– Случилось, – отвечает она, – я хочу, чтобы ты тоже знал. Все-таки ты его настоящий отец.
– Что с Игорем? – завопил я, уже плохо соображая.
– Пока ничего. Но врачи подозревают… – Она ничего не сказала, потом как-то странно всхлипнула и попросила: – Ты можешь приехать?
Таким голосом она меня в жизни ни о чем не просила. Если бы она так всегда разговаривала со мной, мы бы никогда не развелись.
– Приеду. Прямо сейчас приеду. Ты где находишься?
– Я… – Она искала и не находила слов. Может, поняла, если назовет больницу, я все пойму. – Приезжай к нашему дому, – сказала она, – мы сейчас с Андреем приедем.
Значит, дело совсем плохо, если они вместе с Андреем приедут, понял я. Уже плохо соображая, бегу к Семену Алексеевичу с просьбой отпустить меня. Сообразив, что у меня дома что-то случилось, он молча кивнул головой. Вот за такие вещи мы его и уважали. Он всегда молчал, когда нужно, и говорил очень редко. Всегда по делу. Теперь он даже не спросил, когда я вернусь.
Я бросился к машине и едва не стукнул свою «девятку», когда выезжал со стоянки. А потом, выжимая из автомобиля все возможное, гнал к дому моей бывшей жены. Уходя, я оставил им свою квартиру, а сам снимал комнату. Потом, правда, Семен Алексеевич выхлопотал мне двухкомнатную, в которой я жил один, как король. Все девицы, которые иногда появлялись в моей огромной квартире, изумлялись ее величине – она вполне могла сойти за пятикомнатную в «хрущобах».
Я домчался на место через пятнадцать минут, хотя обычно дорога занимала минут тридцать – тридцать пять. На трассе многие сотрудники ГАИ знали меня в лицо, поэтому-то мне и удалось проскочить так быстро. Когда я приехал, их еще не было у дома. Я в нетерпении кусал губы, гадая, что именно могло произойти, но уже тогда понимал, что просто так Алена мне бы не позвонила.
Они приехали еще через пятнадцать минут. Я бросился к машине. В автомобиле, кроме Андрея и Алены, никого не было.
– Где Игорь? – заорал я не своим голосом.
– Он дома, – ответил Андрей, и я обессиленно прислонился к машине. Честное слово, я предполагал самое худшее…
– Успокойся, – сказала Алена, выходя из машины. Она, видимо, поняла мое состояние. Ведь если разобраться, у меня, кроме них, никого не было. Ну, может, еще Виталик. И больше никого – на всем белом свете. Знакомых много, есть даже такие, которых по привычке называю друзьями. Есть женщина, с которой я встречаюсь последний год. Но по-настоящему близких людей у меня не так много, это я отчетливо понял именно в тот момент у машины.
– Что случилось? – спрашиваю я, а на мне уже лица нет. Только белая маска.
– Игорь заболел, – коротко ответила Алена. Вообще она стала какой-то другой. Или я раньше ее не видел. Более четкая, более собранная, что ли. Почему я раньше не замечал, что она выросла? Мы ведь поженились, когда ей еще двадцати не было.
– Как это заболел, – не понял я, – чем заболел? Почему он дома? Где вы были? Откуда ты мне звонила?
– Нам показали результаты анализов, – твердо сказала она. – У него… – Она отвернулась, кажется, всхипнула. Но сразу взяла себя в руки. Господи, неужели должна была случиться такая трагедия, чтобы она из истеричной бабы превратилась в настоящую женщину? – У него… – Она снова не смогла найти подходящего слова. – В общем, его нужно срочно на полное обследование. Очень срочно. Врачи считают, что ему можно помочь, если все сделать достаточно быстро. У него непорядок с сердцем.
Она ответила на все мои вопросы. Почти на все.
– Где Игорь? – спросил я.
– Дома, наверху, – она кивнула головой.
Забыл сказать, что, пока мы говорили, Андрей отошел в сторону. Да, очень хороший парень, хотя и рыжий. Почему Алене понравился рыжий? Хотя я тоже не очень черноволосый. Волосы у меня русые, сейчас больше седые. Ну мне и лет побольше, чем Андрею.
– У него плохо? – спрашиваю я, чтобы больше не говорить на эту тему.
Она кивает головой и снова молчит. Черт возьми, я даже не думал, что она может так измениться. И всего за несколько лет. Она отвернулась в сторону, наверное, пыталась собраться с мыслями. К нам подошел Андрей.
– Мы уже все решили, – твердо сказал он, – мы продадим нашу квартиру и переедем к моей маме. На эти деньги мальчика можно повезти за границу. Они говорят – лучше в Германию или в Швейцарию. Можно в Израиль, сейчас там много хороших врачей, у меня немало друзей уехали туда.
– Как это квартиру? – спрашиваю я, ничего не понимая. – Ты будешь продавать квартиру? Вы переедете к маме?
– Вообще-то это твоя квартира, – смущенно говорит Андрей, – если ты не будешь возражать, конечно.
Он хочет продать квартиру, в которой живет, в которой успел сделать ремонт, поменять всю мебель, прожить с женой несколько лет. И в которой родилась их девочка. Продать, чтобы спасти моего сына. Представляете, каким подлецом я окажусь, если вдруг начну отказываться.
– Но почему продать? – все еще не понимаю я.
– Обследование очень дорогое. А если назначат полный курс лечения, это вообще большие деньги, – тихо проговорил Андрей. – Ты не думай, я все свои сбережения отдам. Машину продам. Но у меня много нет, ты ведь знаешь, мы все в ремонт ухнули. И мебель новую купили.
– У вас ведь трехкомнатная квартира, – машинально говорю я, – много не дадут.
– У нас четырехкомнатная, – возражает Андрей, – хорошая квартира. Я ведь тебе объяснил, что все деньги на ремонт ушли. Помнишь Варвару Николаевну, вашу соседку? Мы ее двухкомнатную квартиру у сына купили, когда она умерла. А потом из двух квартир сделали одну.
– Кто купил? – спрашиваю я, все еще ничего не соображая.
– Мы купили. – Он даже в этот момент не говорил, что это он купил. Как он мог купить квартиру? Откуда у врача, пусть даже такого опытного, как Андрей, могло появиться столько денег? – Я дачу свою продал, чтобы купить их квартиру, – поясняет он, словно извиняясь.
И он еще спрашивает моего разрешения!
– Подожди, – говорю я решительно, – почему ты должен что-то продавать? Продам я. У меня большая квартира. За мои две комнаты дадут больше, чем за ваши четыре. У меня в центре, в самом центре. Да еще в таком здании. За нее столько денег дадут, что я пять квартир купить смогу, – говорю и понимаю, что ничего не выйдет. Никто мне не разрешит продавать квартиру в таком доме. Это ведь почти что ведомственная квартира. И получил я ее недавно. Если даже плюну на все и продам, то нужно уходить с работы. Да еще могут действительно не разрешить. Я ведь ее даже не приватизировал.
– Нет, – говорит Алена, поворачиваясь к нам, – ничего ты продавать не будешь. Мы уже все решили. И вообще, я позвонила тебе, чтобы ты все знал. Андрей настоял, чтобы я позвонила и сказала тебе все. А помощь твоя нам не нужна.
Опять она стала превращаться в стерву, которую я так ненавидел.
– Подожди, – говорю я, чувствуя, как начинаю звереть, – при чем тут моя помощь? Я обязан помочь своему сыну. И никто тебя не спрашивает. Ты вообще помолчи, пока мужчины говорят.
– Вот видишь, – говорит она, обращаясь к Андрею, – я же тебе говорила, что ничего ему не нужно рассказывать.
– В общем, так, – я действительно начинал заводиться, – сейчас я иду к сыну и забираю его на сегодняшний день. А завтра мы с Андреем будем думать, что нам дальше делать. Что бы ты сейчас мне ни сказала, я все равно сделаю по-своему. Ты меня поняла?
Она, видимо, поняла. Она знала этот мой взгляд, когда я начинал звереть. Я вообще-то был человеком терпеливым, но, когда она меня заводила на полную катушку, я срывался с цепи и начинал все крушить. Говорят, что в этом виноват мой знак. Знак Овена. Знак барана, упрямого и злого. Еще говорят, что они очень работоспособные и талантливые. Насчет первого, наверное, правильно, а вот насчет второго… У меня никаких особых талантов не проявлялось. Нельзя же считать первый разряд по шахматам особым достижением.
Она замолчала, так ничего мне и не сказав. Только когда я пошел к подъезду, она вдруг громко сказала, как будто я был полным идиотом:
– Не говори ему ничего. Он ничего не знает.
Вот почему я с ней развелся. Неужели она думает, что я такая бесчувственная скотина? И прямо сразу начну обсуждать с ребенком эту тему? Я ничего не ответил, вошел в подъезд и направился к лифту.
Я этот день на всю жизнь запомнил. Потом у меня много тяжелых дней было. Очень тяжелых. И вообще все началось именно в этот день. Но первый день я запомнил из-за сына. На службу я даже не вернулся. Позвонил Семену Алексеевичу, что-то промямлил. И весь день провел с сыном. Я смотрел на него и замечал сходство со мной, двенадцатилетним. Я видел, как он смеялся, как хмурился, видел, как он разговаривал. Я следил за ним и понимал, что могу его потерять. Наверно, в какой-то момент он уловил мой взгляд и, удивленно посмотрев на меня, вдруг очень тихо сказал:
– Ты сегодня какой-то не такой.
– Какой? – спросил я. Хорошо, что я не женщина, срываться не умею, но голос у меня все равно дрогнул.
– Не такой, – сказал он и больше ничего не стал объяснять. А я побоялся спрашивать. У моего терпения тоже есть какой-то предел. Целый день мы были вместе. Если попросить меня рассказать, что именно мы делали в этот день, я, наверно, не смогу. Да и какая разница! Мы были вместе в тот день. А это самое важное! Вечером я отвез его домой. Когда он выходил из машины, я чуть наклонился, чтобы его поцеловать. Но мы никогда раньше не целовались на прощание. Каким идиотом я был! Просто кретином! Я сдержался усилием воли, и он вышел из машины, кивнув, как всегда, мне на прощание. И пошел в подъезд. А я застыл, наклонившись, и заставил себя улыбнуться. Он ушел, а я все еще сидел в дурацкой позе. И точно знал, что найду деньги на его лечение. И на его операцию, если она все-таки понадобится. Точно знал, что сделаю все, что смогу.
Эпизод первый
Утром, проснувшись с тяжелой головой, он с досадой вспомнил, что это результат вчерашней вечеринки. «Нельзя напиваться до такой степени», – раздраженно подумал Резо. Голова раскалывалась от боли, как будто по ней били, как по мячу, одновременно со всех сторон. Кажется, вчера они сначала выпили коньяк, потом с девочками в баре пили текилу. Что было потом, он плохо помнил, но, кажется, потом они пили водку, заедая ее какими-то экзотическими фруктами. Кто-то из девушек захотел шампанского… Лучше не вспоминать, голова болела еще сильнее. Многие предлагают рецепты мгновенного выздоровления после любой пьянки. Одни советуют пить квас, другие предлагают опохмеляться стаканом водки. При одной мысли о спиртном его начинало мутить. Нет, спиртного на вчера было вполне достаточно.
Из столовой донеслось чье-то непонятное мычание. Резо удивленно прислушался. Кажется, девочек они к себе не привозили. Кто это может быть? Он встал и, пошатываясь, прошел в столовую. Так и есть. Никита спал на полу, положив под голову подушки, взятые с дивана в гостиной, и прикрывшись его халатом. Здорово они вчера перебрали. Свинство!
– Никита, – позвал товарища Резо, – вставай, уже полдень.
Тот крякнул, раскрыл затекшие веки, взглянул мутными глазами на Резо и снова прикрыл веки.
– Вставай, – лениво повторил Резо, – поздно.
Никита с трудом приподнял голову. Потом, опираясь на руки, сел, прислонившись к креслу. Сказал, весело скалясь:
– Здорово погудели.
Резо с отвращением посмотрел на друга. Никите шел тридцать второй год, конечно, в таком возрасте все кажется прекрасным. Небольшого роста, из тех крепышей, которые невольно внушают уважение, он был сильным, ловким, подвижным малышом. Вместе они работали уже несколько лет, их туристическая компания, занимавшаяся не только туризмом, но и разного рода посредническими услугами, процветала. На счету компаньонов скопились довольно солидные деньги.
Резо, разменявший тридцать шестой год, не без оснований слыл красивым мужчиной – высокий, с шапкой густых черных волос без признаков седины, с пышными усами, он был типичным представителем Востока. Впечатление от его внешности немного портили выпирающий живот, появившийся несколько лет назад, и расплывшиеся щеки.
Впрочем, эти детали удачно работали на удобный для него образ «чайника», приезжавшего с юга, которого легко «обштопать». Многие попадались на эту удочку, не зная, что у Резо красный диплом Московского института международных отношений и что он несколько лет уже успел проработать за рубежом в качестве дипломата, представлявшего бывшую нашу общую страну.
В середине восьмидесятых в МИД пришел Шеварднадзе, и число грузин, которые могли занять ответственные дипломатические посты, было резко ограничено. Шеварднадзе более всего не хотел, чтобы его обвинили в землячестве. И поэтому некоторые из его помощников даже переделывали грузинские фамилии на русские. Однако Резо Гочиашвили добросовестно отработал в МИДе до конца восьмидесятых, пока не понял, что пора уходить. Он ушел на год раньше министра и начал с организации туристического бизнеса в ту европейскую страну, с которой у него существовали самые надежные связи. Тогда, в конце восьмидесятых, это было еще невероятно. Советские люди начали впервые познавать вкус заграничных поездок. И Резо быстро развернулся, сумев организовать свой бизнес. Уже к середине девяностых он был вполне состоятельным и состоявшимся человеком.
Правда, когда уезжала жена и дети, он позволял себе устраивать загульчики, обычно по субботним вечерам, чтобы успеть прийти в себя до понедельника и появиться в офисе в рабочем состоянии. Раньше такое было невозможно. Жена неотлучно находилась в Москве, не помышляя о поездках в Тбилиси, где сначала к власти пришел Гамсахурдиа, потом началась гражданская война, а затем грянул период нестабильности. И лишь когда положение отчасти наладилось, он разрешил жене и детям выезжать летом в Тбилиси, повидаться с родителями, сумевшими выжить в это непростое время. Отец жены не только выжил, но и стал членом правящей партии Союза граждан Грузии, поддерживающих курс Шеварднадзе. Резо не очень жаловал бывшего министра, полностью провалившего, по его мнению, работу МИДа и сдавшего все позиции. Но это была личная точка зрения Резо. В Тбилиси же Шеварднадзе делал невозможное, балансируя на грани различных интересов и медленно, очень осторожно выводя страну и свой народ из кризиса. Здесь ему не было равных, и это Резо признавал.
Он снова взглянул на Никиту. Неужели у него все в порядке?
– У тебя голова не болит? – подозрительно спросил он.
– Нет, не болит, – весело ответил Никита. – Ведь здорово гульнули, а?
– Что здорово-то?
– Да весело было, – восторженно продолжал Никита. – На что ты серьезный товарищ, но даже ты петь захотел. Хотя вместо этого просто орал диким голосом.
– Я петь захотел? – удивился Резо. – Ничего не помню. А где девочки?
– Мы же к ним поехали. И шампанское взяли. А потом ты всех облил из бутылок, и мы уехали. Уже утром.
– Я их облил шампанским? – не поверил Резо. – Когда это было? Ничего не помню.
– Конечно, не помнишь. Ты вчера сколько текилы выпил? Не считал. А я посчитал. Одиннадцать рюмок. И коньяк мы с тобой до этого пили. Вспомнил теперь?
– Ничего не помню, – поморщился Резо. Голова по – прежнему болела нещадно. – Слушай, Никита, у тебя, наверно, печень и башка устроены как-то не так. Бочку выпьешь – и все помнишь. И как ты только умудряешься так держаться?
– А вы, грузины, значит, мало пьете? – обиделся Никита. – Ты сколько вина выпил в прошлом году, когда твои земляки приехали? Не считал? А я посчитал. Две бутылки выпил и полез за третьей.
– Вино – это вода. Источник силы. А ты водку как воду пьешь, – рассудительно сказал Резо. – Ну, вставай-ка, уже поздно. Хорошо, что жены нет дома. А то бы она нас выставила давно. Ты почему завалился в столовой? Пошел бы в гостиную на диван. Или в мой кабинет. Зачем сюда-то пришел?
– Кухня рядом была, – пояснил, улыбаясь, Никита. – Ты же меня вчера в лифте чуть не убил. Я хотел домой ехать, а ты в меня вцепился и не пускаешь. Потом на лестничной клетке орал, что не отпустишь никуда.
– Ничего не помню, – вздохнул Резо.
– Ясно, не помнишь. Кричал как резаный. Всех соседей разбудил. Я поэтому к тебе и зашел, чтобы успокоить. Да ты еще нацелился принять, я тебя не пускал на кухню. Ты клялся, что у тебя в холодильнике еще три бутылки текилы.
– А почему я в баре не взял, в своем кабинете?
– Откуда я знаю. Я поэтому подушки и принес сюда, чтобы здесь вход на кухню охранять. А потом ты прямо в одежде свалился и заснул. Ну и я решил, что немного полежу перед уходом. Ты чего так головой качаешь? Болит? Пойдем на кухню, я тебя научу, что нужно делать, чтобы голова не болела.
– Только я пить больше не буду, – предостерегающе поднял руку Резо.
– Чудак-человек, – усмехнулся Никита, – кто говорит про выпивку? Подожди немного, я тебе покажу, что нужно делать.
– Только быстро показывай, – сказал Резо, – я еще не брит и не одет. А в час дня должна прийти Надя.
– Много ты о ней вчера думал, – засмеялся Никита, – нужно было вчера ее с собой взять, так бы не напился. – Он поднялся на ноги и пошел в кухню. – Она на тебя хорошо действует.
– Ты же знаешь, у нее муж есть, – напомнил Резо. – Как я ее могу ночью куда-нибудь увозить? Скандал будет.
– Ты с каких пор стал скандалов бояться? А в четверг, когда выставил этого нахала, ты ничего не боялся.
– Наглый дурак разошелся. Начал права качать. Они хотели именно в ту гостиницу, которую заказывали из Лейпцига. А как я могу поместить их в этот отель, если идет конференция и все места уже заняты? Я поэтому и перевел их в другой отель, получше. Так он полчаса орал, что я нарушил договор. Я долго его слушал, только потом выставил за дверь. Ничего, больше к нам не придет.
– Ты нам так всех клиентов распугаешь, – крикнул Никита, открывая холодильник. – Где у тебя лед?
– Я тебе сказал, что ничего пить не буду, – недовольно буркнул в ответ Резо, отправляясь в ванную комнату. – Лучше приму таблетку аспирина.
– Ты про запрос не забыл? – спросил Никита. – Завтра ответ должен прийти. Насчет паспортов.
– Группа в Швейцарию? Нет, не забыл. Только они все равно визы сразу не дадут. Будут проверять несколько дней. Сколько ни прошу – ничего не помогает. А там еще все номера паспортов подряд идут. Я в УВИР написал, пусть разберутся, как такое произошло. Ничего мне не наливай, – крикнул Резо. – Я иду в ванную. Понял? Ничего пить не стану.
– Все будет готово через двадцать минут, – успокоил друга, появляясь в холле, Никита. – Давай быстрее заканчивай, а то действительно придет Надя, и мне придется принимать ее вместо тебя. Кстати, я не отказываюсь. Когда она тебе надоест, скажешь мне.
– Иди ты к черту! – разозлился Резо, залезая под душ.
Через десять минут он вышел из ванной и направился в спальню, чтобы переодеться. Еще через несколько минут он громко позвал Никиту:
– Иди сюда!
– Чего тебе? – спросил Никита, входя в спальню.
В спальне никого не было.
– Кончай хохмить, – недовольно заметил Никита, направляясь в небольшую комнатку рядом, служившую гардеробом супруги Резо. И там никого не было. Никита открыл стенной шкаф. Здесь тоже пусто. – Ты где? – разозлился Никита.
– Не нашел, – довольным голосом сказал Резо, открывая дверь. В гардеробе было небольшое углубление, служившее ранее шкафом, а теперь закрытое дверцей с обоями в виде глухой стены.
– Здорово, – засмеялся Никита. – Зачем тебе этот шкаф?
– Любовниц прятать буду от жены, – засмеялся Резо. – Она еще не знает про него. Я ремонт в спальне уже после ее отъезда закончил. И вообще никто не знает, кроме тебя. Заходишь туда и закрываешь изнутри дверь. Ни единая душа не найдет. Здорово, а?
– Что, действительно для любовниц придумал?
– Да нет, конечно. Бумаги там можно держать, деньги. Как надежный сейф, никто о нем не знает.
– Ну и правильно. Только жене не говори. А то она своих любовников там прятать будет.
– Ты на эту тему лучше никогда не шути, – серьезно посоветовал Резо. – У нас таких шуток не понимают и не любят. Мужчина может делать все, что угодно. Это его право. Если есть деньги и силы – обеспечивай семью, а сам гуляй как хочешь. Но не в ущерб семье. Но это касается только мужчины. Жене о таком и подумать нельзя. На Кавказе женщина изменять не имеет права. У нас такие вещи не прощают.
– Но ты же сам изменяешь ей с чужими женами, – возразил Никита.
– Это проблема их мужей, – серьезно сказал Резо. – Но нельзя говорить об этом мужчине в лицо. Честь мужчины – это его самое большое богатство. Если женщина умная, она никогда не позволит, чтобы мужчина даже помыслил о чем-то подобном. Один мой друг, профессор, доктор наук, когда ему говорили о равенстве полов, долго слушал, внимательно, а потом сказал: «Все правильно, дорогой. Мужчина и женщина равны. Абсолютно равны. Полностью равны. Это как форточка в обе стороны. Только когда мужчина изменяет, он плюет из своей форточки, а когда женщина, то в свою. Вот и все равенство».
– Ты у нас философ, – криво улыбнулся Никита. – Ладно, выходи из своего шкафа, посмотри, что я для тебя приготовил.
И тут позвонили в дверь.
– Это Надя, – крикнул Резо, – подожди, я спрячусь. Ничего ей не говори. Пусть сама попробует найти. Только скажи, что я дома. И не подсказывай, где меня искать.
– Не беспокойся, – улыбнулся Никита.
Они не могли даже предполагать, что это был их последний в жизни разговор.
Никита пошел к дверям. И даже не посмотрев в «глазок», открыл двери. На пороге стояли двое незнакомцев.
– Это квартира Резо Гочиашвили? – спросил один из них.
– Да, – кивнул Никита.
– А вы, очевидно, его компаньон? – спросил другой.
Никита не успел даже удивиться. Он только кивнул, когда человек выхватил пистолет с глушителем и дважды выстрелил. Никита отлетел в сторону, успев лишь вскрикнуть. Незнакомец подошел к нему и, подняв пистолет, выстрелил третий раз, в уже мертвое тело. И только потом обернулся. В комнату входили еще несколько человек.
– Быстро, – приказал первый, – найдите хозяина.
Резо стоял в шкафу, когда послышался крик Никиты, стук падающего тела и быстрые шаги незнакомцев. Он видел сквозь щель в зазоре между дверью бывшего шкафа, куда он влез, и стеной, как в спальню ворвался незнакомец. Пистолет в его руке не оставлял никаких сомнений в намерении. Резо замер, стараясь не дышать. Незнакомец шагнул в гардероб, постоял около него секунду, показавшуюся Резо вечностью, и, повернувшись, пошел к зеркальному шкафу в спальне. Резко открыл шкаф, толкнул костюмы. Наклонился, чтобы взглянуть внутрь. В комнату вошел кто-то еще невидимый. Был слышен только голос.
– Где он? – спросил вошедший.
– Его здесь нет.
– Ищите. Он должен быть дома. Найдите его. Он, наверное, услышал выстрелы и спрятался. И принеси сюда труп его компаньона. Чтобы у дверей не лежал.
– Сейчас, – поспешил исполнить приказ незнакомец.
«Труп, – услышал потрясенный Резо. – Они убили Никиту. Убили, как только он открыл им дверь. Ничего не спрашивая, ничего не говоря. Значит, они пришли сюда, чтобы убить и меня. Но почему они решили нас убить? Кто они такие? Откуда взялись?» Он боялся дышать, опасаясь, что убийцы услышат шум его дыхания. Он почувствовал, как пот льется со лба и падает на грудь, но даже не пошевельнулся, словно находившиеся в другой комнате незнакомцы могли услышать даже такой слабый звук.
– Его нигде нет! – крикнул кто-то.
– Он в доме, – сказал тот, кто распоряжался ими. Этот характерный голос Резо никогда не забудет. – Мы следили за домом. Он никуда не выходил. Значит, где-то прячется. Переверните все шкафы, все столы – и найдите непременно.
– Мы все посмотрели, – возразил первый голос.
Два типа втащили в спальню какой-то мешок. Резо перевел взгляд на то, что они тащили, и едва не вскрикнул. Он узнал брюки и ботинки Никиты. Его переложили на простыню и втащили в спальню как какой-то ненужный груз, оставив тело на полу. Резо замер, чувствуя, как дрожат ноги. Он увидел наколку на кулаке одного из убийц. Синее солнце с разбегающимися лучами. И длинная черта горизонта, больше похожая на шрам.
– Посмотрите в спальне, – крикнул кто-то, – может, он под кровать залез.
– Да нету его здесь, – разозлился неизвестный с наколкой, заглядывая под кровать. Потом повернулся и зло сказал своему напарнику: – Не хотят признаваться, что не заметили, когда этот вышел из подъезда. Теперь из-за них мы должны торчать тут.
Второй убийца вошел в гардероб, тронул вещи, висевшие на вешалках. Почему-то понюхал рукав одного платья.
– Дорогими духами пахнет, – зло бросил он, обращаясь к тому, кто остался в спальне. – Приезжают сюда «черножопые», квартиры покупают в центре и жиреют, суки. А попробуй тронь кого-то, сразу защитников найдут. Я бы их всех давил, как клопов.
– Этот уже не найдет, – успокоил его напарник, – если даже сегодня не возьмем, он все равно покойник.
– И денег нигде нет, – пожаловался первый, выходя наконец из гардероба, – куда они свои баксы прячут? Я и по шкафчикам посмотрел. Только мелочевка. А квартира богатая, деньги должны быть.
– Тише, – шикнул напарник, – а то услышат. Сам знаешь, что бывает за такие дела.
– Его нигде нет! – крикнул он.
И в этот момент в дверь позвонили.
– Наверное, торчал у соседей, сука, – зло бросил кто-то из убийц, выбегая из спальни. Видимо, их было четверо или пятеро. Они тихо совещались о чем-то в холле. До Резо долетали только обрывки фраз. Он с нарастающим ужасом понял, кто мог позвонить в это время. Это пришла Надя. Он даже открыл рот, чтобы крикнуть, предостеречь ее. Но вместо этого стоял как заговоренный, не в силах даже пошевелиться. В дверь снова позвонили.
«Уходи, – молил он про себя женщину, – уходи отсюда, убегай». Но она позвонила в третий раз. Кто-то из убийц подошел к двери и открыл ее. Резо замер, прислушиваясь.
– Здравствуйте, – удивленно сказала Надя, – а где Резо?
– Его нет дома, – ответили ей, – вы к нему?
– Да, у меня к нему дело, – ответила Надя.
«Уходи, – молил ее Резо, – только не входи в квартиру. Только не входи».
– Можете его подождать, он скоро придет, – услышал Резо.
– А он ничего не просил передать? – Она все еще не входила в квартиру. У нее все еще был небольшой шанс.
– Нет. Но говорил, что должен скоро прийти. Просил подождать.
– Да, конечно. А вы его знакомый? Он мне о вас ничего не говорил.
Она, очевидно, вошла в квартиру. И в этот момент дверь захлопнулась. И Резо сразу услышал женский крик:
– Кто вы такие?! Что вам нужно?!
У нее, наверное, вырвали из рук сумочку. Она, конечно, сопротивлялась, но пока было тихо.
– Дешевка, – тусклым голосом сказал мужчина, – ты его любовница?
– Уберите руки! – гневно воскликнула она, все еще не сознавая до конца, что тут происходит.
– Когда вы должны были с ним встретиться? – спросил резкий голос главного. Резо теперь узнавал его.
– Не знаю. Отпустите, – почти кричала она, – вы делаете мне больно. Отпустите! – Видимо, кто-то из нападавших переусердствовал, выворачивая ей руку.
Резо вспомнил все, что он говорил несколько минут назад о чести мужчины. Он хотел выскочить, заступиться за женщину, которая пришла к нему в дом, была близка с ним. Но какой-то дьявольский голос внутри отговаривал его. Этот голос труса и подлеца советовал ему отсидеться, переждать, пока незнакомцы уберутся. Один и без оружия он ничего не сможет сделать против четверых или пятерых вооруженных убийц. Профессиональных убийц, которые пришли сюда именно за его головой.
Воспитанный на рыцарском отношении к женщине, всегда готовый вступиться за слабый пол, он был настоящим мужчиной лишь до тех пор, пока ему не выпало вот такое испытание. Он не выдержал его, дрогнул. Его совесть подсказывала ему: выйди и достойно умри. Покажи мерзавцам, как умирают настоящие мужчины. Но другой голос продолжал командовать: затаись и молчи, убийцы скоро уйдут. Ты все равно не сможешь ей помочь. Он успокаивал себя тем, что хотя бы поможет в розыске убийц. В тысячные доли секунды в его мозгу возникали тысячи доводов, оправдывающих трусость. И он, скованный животным страхом, утратил способность слушать голос совести. Он стоял и слушал.
– Я ничего не знаю! – крикнула женщина. – Отпустите меня, мерзавцы, негодяи, подлецы!
– Спокойно, – посоветовал главный. Он один все еще обращался к ней на «вы». – Не нервничайте так. Нам необходимо выяснить, где находится хозяин квартиры.
– Я не знаю, – призналась женщина.
Видимо, предводитель группы сделал знак, чтобы Надю отпустили. Резо расслышал, как она прошептала «спасибо».
– Где он может быть? – снова спросил незнакомый голос.
– Не знаю. Я действительно не знаю. Мы договаривались встретиться. А кто вы такие? Вы из милиции?
– Почти, – ответил ее страшный собеседник. – Значит, он должен прийти сюда? Или вы должны были встретиться с его компаньоном?
– Не говорите гадостей, – разозлилась она. – Ни с кем я не должна была встречаться, в вашем грязном понимании этого слова. У меня деловая встреча.
Раздался громкий удар пощечины. Резо вздрогнул. По лицу его сбегали крупные капли пота. Он стер их судорожным движением руки, жадно вслушиваясь в то, что происходило в холле его квартиры. Подленький чертик, сидевший где-то в темном уголке его души, даже радовался, что он сумел вот так ловко обмануть ворвавшихся в дом убийц, надежно спрятаться от них. Слабенький голос совести заглушал оглушающий страх и нечеловеческое, почти животное желание – жить, спастись.
– Сука, – лениво сказал предводитель, переставший играть в интеллигента, – ты еще будешь мне врать.
Очевидно, они снова схватили ее, так как опять раздалось ее жалобное восклицание.
– В воскресенье днем у него на квартире, видите ли, должно состояться деловое свидание, – продолжал убийца. – Так я тебе и поверил. Где он – спрашиваю я тебя?
– Не скажу, – с отвращением прошептала Надя.
Резо повернул голову. Воздух или волнение заложило правое ухо. Он стал слушать левым, тяжело дыша, ловя себя на мысли, что задыхается, но не от недостатка воздуха, а от ощущения надвигавшейся беды, от ужаса и кошмарности всего происходящего.
– Скажешь, – пообещал неизвестный, – ты все скажешь. И зачем пришла. И где он сейчас находится. И когда сюда придет. Хотя можешь и не говорить. Раз такая сучка, как ты, заявилась сюда, значит, скоро и кобель притащится. Ждать придется недолго.
И в эти минуты с женщиной что-то произошло. Может, она действительно любила его и решила, что сможет спасти Резо своим безумным поступком. Но скорее всего женская интуиция подсказала ей, что негодяи, схватившие ее, не дадут ей уйти живой из этого дома. Это она, наверное, прочла в глазах своих мучителей. И, рванувшись изо всех сил, она освободила руку и с силой пропахала своими острыми ногтями лицо одного убийцы, другого ударила ногой в живот и, очутившись на миг на свободе, побежала к окну – по паркету процокали ее каблучки.
– Помогите! – крикнула она, стукнув кулаком по стеклу.
– Не стрелять, – бросил главный своим характерным, с хрипотцой, голосом. Он мгновенно понял, что пули могут попасть в стекло, что привлечет внимание прохожих. Она тоже поняла, чего именно он боится, и, развернувшись к нему лицом, прильнула всем телом к окну, словно это была ее самая надежная защита. Это было большое окно в гостиной. Большое и крепкое стекло, которое она не смогла бы разбить кулаком. Модная металлопластика, с накачанным между стеклами вакуумом. – Отойди от окна, – сказал главный.
– Нет, – тяжело дыша, ответила женщина.
– Отойди от окна, – снова повторил главный.
Видимо, в такие моменты жертвы читают свой приговор во взгляде насильника. Он уже понял, что она не в силах разбить стекло, и открыл рот, чтобы приказать оттащить ее от окна. И именно в эту секунду она рванула ручку на себя – окно открылось. Уж такая это конструкция. Разбить одним взмахом руки – ни за что не разобьешь. Но зато открывались они мгновенно, не то что вечно западающие и заклинивающие деревянные окна. Теперь окно было открыто, и преимущества оказались на ее стороне.
– Отойди от окна, – прохрипел в третий раз главный, раздосадованный своим поражением.
– Помогите! – закричала женщина, свешиваясь вниз.
– Тащите ее! – рассвирепел убийца.
К ней бросились сразу три или четыре человека. Она покачнулась, крикнула еще раз и вдруг рухнула вниз, с девятого этажа. Она летела со страшным криком. Потом раздался тупой удар.
– Дура, – сказал главный, – уходим. Быстро. Сейчас здесь будет полно народу.