Публичное одиночество Михалков Никита

Вот почему я не люблю «пробы актеров». Когда мы пишем сценарий, мы всегда уже имеем в виду конкретного артиста или такого же, как он. (XV, 75)

АКУНИН (2001)

Откровенно говоря, на чтиво у меня просто не хватает времени, только на литературу.

Но романы про Эраста Фандорина я прочитал и почувствовал стойкий и при этом весьма тонкий аромат «ретро». А главное, Акунин нашел, на мой взгляд, верный ключ к сегодняшнему читателю…

Что касается фильма по Акунину, то да, мы обсуждаем с ним возможность экранизации «Статского советника» с Меньшиковым в главной роли. Может быть, я и сам в этом фильме сыграю…

Я думаю, это кино могло бы родить нового героя. Пусть он будет героем из XIX века. Главное, что он человек, для которого ощущение собственной нравственной полноценности имеет первостепенное значение.

И при этом Фандорин не рохля, не кисейная барышня, умеет постоять за себя и других – тем и привлекателен. (II, 35)

(2003)

Интервьюер: Сейчас на вашей Студии «ТРИТЭ» с фильмом «Статский советник» запускается Филипп Янковский. Я помню, что года два назад Вы сами хотели экранизировать Бориса Акунина. Почему отказались от этой идеи?

Перезрел.

Та работа, которой я занимаюсь, как бы перемолола этот интерес, но я все равно хотел бы сниматься в этом фильме, играть Пожарского. Очень надеюсь, что Олег Меньшиков тоже будет – это было одно из условий Акунина.

Мне нравится картина молодого Янковского «В движении», и я вижу, что он очень горит «Статским советником» сейчас, поэтому думаю, что есть перспектива снять хорошую картину. (I, 101)

(2004)

Вопрос: А лично Вы знакомы с Акуниным? Говорят, в общении он человек сдержанный?

Сдержанный-пресдержанный.

А какое произведение Вам у него больше всего нравится?

Сейчас с режиссером Филиппом Янковским мы снимаем «Статского советника». Вот этот роман мне больше всего и нравится – он показался самым мускулистым. (I, 104)

(2005)

Интервьюер: Акунина Вы воспринимаете как беллетристику или такую литературу-литературу?

Как беллетристику, конечно.

Но это занимательно. Это подробно. Это интересно читать. Очень ясные и выпуклые характеры, лихо закрученная интрига, и конечно, это трудно сравнить с тем детективным чтивом, которое мы видим в последнее время. Акунин – все-таки писатель.

То есть лет через сто его, возможно, будут воспринимать более серьезно, чем при жизни, как произошло с Дюма каким-нибудь?

Дюма, мне кажется, как воспринимался, так и воспринимается.

Ну, а Агата Кристи? Она тоже классика, и в своем жанре. Или Конан Дойл… Трудно сказать, что «Шерлок Холмс» – глубинное, серьезное исследование человеческой психологии и жизни. И тем не менее – это классика. И главное, что фигура Шерлока Холмса стала как бы знаковой.

Фандорин, Вы думаете, туда же?

Это уже произошло.

Сегодня Фандорин для читателя уже во многом стал знаковой фигурой.

И экранизации, которые сейчас идут и которые еще впереди, из него, думаю, могут сделать такого комиссара Мегрэ.

Вы ведь с Акуниным придерживаетесь противоположных воззрений на историю. Он западник в классическом, девятнадцативековом понимании.

У нас были с ним по этому поводу какие-то разговоры, разногласия, но они не носили кровавого характера. И, кроме того, я сумел его кое в чем убедить.

Скажем, в финале «Статского советника» Фандорин уходит. Я попытался объяснить Акунину, что если он настоящий офицер, настоящий мужчина, если в нем есть стержень, то для него не может быть таких понятий: ах, я обиделся, я ушел. Он служит. Он должен служить. И когда ему говорит старичок камердинер: «Ну на кого ты нас оставил?», то, мне кажется, несмотря ни на что, он должен вернуться к этому отвратительному человеку и сказать: «Ну что делать, будем служить. Вы на своем месте, я на своем». И это не компромисс. Это не то, чтобы он просто сдался и пошел за сильными. Наоборот, он себя переломил. Сломал, но ради дела. Чтобы не бросить тех людей, за которых он отвечает…

Понимаете, он каждый день имеет дело с тем, с чем людям иметь дело не хочется. Как говорил Иван Ильин (не цитату говорю, а смысл): никогда не жалуйся на время, ибо ты для того и рожден, чтобы сделать его лучше.

Для меня Фандорин по-человечески симпатичнее, и я его больше уважаю, если он возвращается и продолжает служить.

Но это очень странно. Акунин кропотливо, из книги в книгу создавал образ человека, который не хочет быть частью несправедливой системы, переживает, дистанцируется от нее.

А я и не думаю, что ему надо мешать испытывать моральные неудобства. Он же не принял это. Но как считать: главное, чтобы моей душе было спокойно, или я буду пытаться все-таки, стиснув зубы, что-то улучшить, чтобы более слабые, чем я, не страдали от этих мерзавцев? Ну и потом, Акунин ведь такой человек, если он не соглашается, он не сделает этого. И, видимо, мне все-таки удалось привести какие-то достаточные аргументы. (II, 47)

«АЛЕКСАНДР»

(2005)

Я придумал абсолютно точное определение этому фильму.

Это когда прапорщик прочел четыре страницы учебника по истории, обалдел и решил пересказать их своим солдатам.

Вот на таком уровне снят фильм о Македонском! (III, 6)

АЛЛИЛУЕВА СВЕТЛАНА (2005)

Мне задали вопрос: правда ли, что Светлана Аллилуева, посмотрев мои картины «Обломов» и «Механическое пианино», возвратилась в Россию из эмиграции?

Я на это ответил: да, но ведь вскоре она уехала…

Интересно, что она посмотрела из нашего кино, чтобы опять уехать? (II, 49)

«АЛХИМИК»

(2004)

Вопрос: Я слышал, Вы хотите снимать фильм по книге Коэльо «Алхимик»?

Да, хотел и еще хочу.

Это очень красивая история о поиске Бога. В ней действует мальчик-испанец, но, если бы это я снимал, я бы перевел все это вообще в кавказскую тему.

Может быть, так и сделаю. (I, 104)

АМЕРИКА

(1998)

Разве не демократичная страна Америка?

Но я был потрясен, когда я показал свою картину < «Сибирский цирюльник» > американскому актеру и режиссеру Кевину Костнеру и попросил его высказать свое отношение. Я получил четыре страницы соображений, из которых две страницы – это были дифирамбы, а дальше, по пунктам, предложения, которые, как считал мой американский коллега, были бы интересны для американских зрителей.

Я прочел его замечания – это наше Госкино двадцатилетней давности. (И это самая демократичная страна!) Например: так как ваша героиня намекает на то, что она была раньше проституткой, то было бы неплохо, чтобы она была не американкой. Пусть она будет приехавшей в Америку англичанкой. А американский сержант грубовато обращается со своими юнкерами, было бы неплохо это смягчить. И так далее…

Что это значит? Они что, боятся цензуры?

Нет, но у них есть свои правила, которые они не перешагивают… (VI, 1)

(1999)

Меня пугает одна вещь.

Мы уже замечательно знаем законы Америки, нравы Америки, лица Америки, героев американских. Мы знаем замечательно устои жизни Америки, основные ценности Америки.

Но мы абсолютно перестаем знать, что такое мы.

Моя дочь или ваш ребенок, дети сегодняшние, которым уже шесть, семь, восемь, десять лет, будут знать о войне по фильму Спилберга. Они будут знать, что американцы спасли мир от великой Второй мировой войны.

Все это серьезно, и это называется идеология. И очень грамотная идеология.

В американском кино есть и проститутки, и наркоманы, и нехорошие люди, и коррупция, и преступники. Но там существует нечто такое, что перешагнуть нельзя: уважение к своей стране, уважение к своему народу, уважение к закону. И всегда появляется полицейский рано или поздно, который, рискуя жизнью, спасает. Это не значит, что всегда так.

Но американцы, которые доказывают, и американская власть, которая доказывает, что она защищает своего гражданина на любой территории, в любой точке земного шара, это дает людям надежду, что они не зря живут.

Они гордятся тем, что живут в великой стране. (VI, 2)

(2001)

Америка следует своему кино.

Американцы похожи на героев своих фильмов. Но не народ создал это кино, а кино создало этот народ – с невероятной наивностью и верой в происходящее на экране и с абсолютным отсутствием необходимости какого бы то ни было объяснения психологических ситуаций. Только что убили восемь человек и тут же, на месте преступления, занимаются любовью. Или почему-то никого не волнует, почему у героя никогда не кончаются патроны, сколько бы он ни стрелял?

Кино вывело американцев из кризиса 1930-х годов. Оно создало иллюзию, сказку, мечту, и народ последовал этой мечте, положив ее в основу своей страны. Теперь уже не важно, кто следует за кем, кино за страной или страна за кинематографом.

Как и в жизни, в этом кино есть все: добрый и злой, есть вампир и есть проститутка, есть убийца, но в конце фильма либо шериф, либо просто полицейский, либо губернатор накажут Зло. Офицер выполнит долг, а семья останется основой жизни.

Чем не свод кодекса строителей коммунизма? (II, 36)

(2001)

Американские художники, по крайней мере кинематографисты, сделали американское государство.

Через образы, созданные в американском кино, воспринимается образ Америки, как в этой стране, так и во всем мире.

Удивительно слаженная система взаимоотношений государства и художников… (I, 84)

(2002)

Подумайте еще вот о чем: откуда весь мир знает о великой Америке?

Только из голливудских фильмов!

США сумели заставить всех людей на планете поверить их легенде, их мифу о самих себе. Голливудское кино фактически создало «непобедимую и легендарную Америку», и теперь реальная Америка изо всех сил пытается соответствовать своему образу на экранах. При всей громогласно декларируемой свободе слова Америка про другие страны посредством кино может сказать все, что угодно, а возможности достойно ответить практически ни у кого нет. (I, 89)

(2010)

Америка не страна.

Америка – это проект. Успешный коммерческий проект. (II, 64)

АМЕРИКАНЦЫ

(1992)

Американцы совершили с миром некое тихое и не тихое насилие, внедрив в сознание многих эгоистическую идею, что только то, что интересует их, может интересовать других.

Именно здесь лежит граница между ними и нами, между Америкой и Евразией. (II, 24)

(2001)

<После событий 11 сентября в Америке> возникла цензура. И ряд картин закрыт. И возникает вопрос о непоказе фильмов, разлагающих патриотические чувства американцев.

Мы же в подобной ситуации возмутимся, и в том же Союзе кинематографистов мгновенно соберем «Пленум по свободе слова». Потом нас сломают или не сломают; кто-то уйдет в несознанку…

Американцы же отправятся по намеченному пути спокойно и ясно… Сейчас американцы всё с наслаждением выполнят и не будут ощущать над собой насилия, поскольку «это нужно сегодняшней Америке». Они раскупили флаги, противогазы и антибиотики – потрясающе! (I, 82)

(2002)

Американцы привыкли верить, что только их фильмы, только их звезды и только их «Оскар» есть то единственное важное и интересное, что происходит во всем мире кинематографа. Остальное для них – этакая тараканья возня. (I, 89)

Американцы и Россия (1999)

Россия всегда для американцев представляла загадку. Представляет она загадку и для меня…

Американцы, по моим наблюдениям, несмотря на все наши потуги как-то донести до них «правду о российской жизни», мало что о нас знают. И одна из моих целей – это все-таки дать им реальную российскую картинку…

Ну что американцам сегодня известно о России? Это дефолт, коррупция, Чечня. Плюс еще наши политики: Ельцин, Путин, Березовский, Примаков…

Но тем не менее Россия не так уж плоха, и не надо о России судить только по Москве. Москва – это большая «песочница», в которой постоянно что-то строят, ломают, переставляют маленьких человечков – премьеров, министров, других чиновников. А ведь Россия – это девять часов лета на самолете. Летишь над этой территорией, а ведь внизу все говорят по-русски. Я вот привез к себе на дачу американца Роберта Де Ниро, показал ему русское солнце, лес, поля. Он уже больше не думает о России, как о каком-то зверинце…

Да, американцы – это своеобразный котел мировых культур, а Россия в этом плане – византийский котел. Я считаю, что, как и в Америке, для русских самое главное – состояние души… (I, 78)

(1999)

Есть ли у американцев национальная идея? Конечно.

Но она объединяет людей не по цвету кожи или кучерявости волос, а по принадлежности к нации, внутри которой не существует деления на мексиканцев, афроамериканцев, немцев, евреев.

У них один флаг, один гимн, одни законы. И президент у них, кстати, тоже один.

Каждый гражданин США знает: как он относится к стране, так и страна относится к нему. Любой американец, в любом уголке Земли может рассчитывать на помощь и защиту своего государства.

Вправе ли мы сказать то же о России? Риторический вопрос!

Но, к слову, это не означает, будто мы меньше любим Родину. Патриотов у нас всегда хватало.

Вам нужны фамилии? Пушкин – патриот, каких поискать. Но именно Александр Сергеевич Пушкин сказал: я глубоко презираю свое Отечество, но ненавижу, когда это говорят другие… (III, 6)

(1999)

Мне кажется, что Россия и Америка очень близки друг другу по географическому ощущению. Вы знаете, это не Монако, где выглянул в окно, а напротив уже другое окно и другая жизнь. Просто русским и американцам в силу своих огромных народов и территорий нужно время для понимания друг друга…

Мне кажется, что из американского опыта нам прежде всего нужно перенять уважение американцев к закону. Но при этом нам нужно сохранить и мысль об уникальности России в мировом пространстве. Кстати, когда американцы постоянно твердят мне об уникальности России или таинственной русской душе, то я им все время говорю: важно, в каком контексте вы рассматриваете Россию. А то ведь что получается: будем воровать – и это тоже уникальность.

Меня такое не устраивает. В то же время я хочу, чтобы Россия была непременной частью мирового сообщества, тесно взаимодействовала с Америкой, но при этом сохраняла свое индивидуальное лицо…

Так что не надо мусолить одну и ту же бумажку – спасать Россию, помогать России, что-то там ей подбрасывать, подкидывать. Мы достаточно богатая и сильная страна и со своими проблемами справимся сами. А будет у нас при этом Америка в друзьях, тем лучше.

Самое главное, разобраться со своими проблемами дома… Тогда и кино будем вместе смотреть, и в космос летать. (I, 78)

(1999)

Американцы гордятся лучшим, а мы умеем любить даже худшее, что в нас есть. Мы восторгаемся: «Как он, сволочь, пьет! Ах, как гуляет!»

Вы можете себе представить, что подобную фразу скажет американец?.. (III, 6)

(2003)

Понимаете, американцы занимаются своей жизнью, они заняты своим делом… Вообще Америка, которая снимает очень большое количество фильмов о войне, – это единственная страна, которая снимает такое кино, но на территории которой никогда не воевали иноземные захватчики.

Это принципиально важный вопрос.

Поэтому американцы освобождают Анголу, Корею, Вьетнам – и везде американский солдат проявляет мужество и берет на себя право и смелость охранять и защищать какие-то чужие народы, о которых, в общем-то, большинство американцев представления не имеет.

У нас несколько другая ситуация. Все-таки не было такой страны, которая испытала такое, что испытала наша страна в течение этих четырех лет войны. Не было такого! Одна Курская дуга чего стоит или Сталинградская битва.

Ведущий: Когда Вы говорите, что американцы занимаются своей жизнью, я позволю себе с этим не согласиться, поскольку американцы занимаются и нашей жизнью. Современное поколение тех самых двадцатилетних узнает о войне часто из американских фильмов…

Вы неправильно поняли.

Американцы занимаются своей жизнью не в том смысле, что они заняты в себе и сами в себе развиваются. Нет. Они заняты своей жизнью – это значит, что они хотят заставить мир видеть Америку такой, какой хочет ее видеть Америка.

Поэтому я и говорю: они заняты собой… (V, 16)

(2008)

Интервьюер: Меня вот что удивляет – в политике, в дипломатии Россия завела такой независимый тон, смело критикует Америку, если что не понравится, и это понятно, даже и разумно. Однако, как посмотришь наше телевидение, особенно после 23-х – «ни звука русского, ни русского лица». Сплошь скверные, дешевые американские фильмы, ими вся сетка вещания забита. Политики грезят себе что-то, как будто сидят на летающем острове Лапуту, как у Свифта. А кто-то реальный выходит, облучает массы совершенно чужой жизнью, чужими моделями поведения.

Вы абсолютно правы!

А что делать? Все непросто. В эту ауру вовлечено множество людей, и многие даже не понимают, во что они вовлечены и кто ими руководит.

Вы знаете, почему американцы не дублируют иностранные картины? (Они всегда идут с субтитрами.) А для того, чтобы не возникло ощущения, что те люди, которые им неизвестны и чужды – вдруг легко и правильно говорят на их языке.

Там обо всем этом думают!

У агрессивных технологий управления нет мелочей. Геббельс запретил в армии шнурки на ботинках. Потому что немецкие спецы просчитали, что человек, наклоняющийся завязать ботинки, получает прилив крови к мозгу и, соответственно, заряд энергии для мыслительного процесса. А не надо этого процесса!

Мы же ко всему относимся – «ха-ха»! Вот скажите где-нибудь про засилье американских фильмов, что это неспроста – засмеют. А кто-то делает свое дело медленно и аккуратно. Деньги вкладываются, дела делаются.

Я принес Путину одну школьную тетрадку. Что было на обратной стороне школьной тетради нашего с вами детства? Пушкин, таблица умножения. А здесь – четыре портрета американских президентов! Кто-то ведь помог своим спонсорским вкладом, чтобы вместо таблицы умножения были американские президенты, чтобы наши детишки знали их, как таблицу умножения.

Это вопрос серьезный. И американцы – люди серьезные. Они вот свою нефть спрятали под замок, они ею не пользуются, мало ли, когда-то через сколько-то лет понадобится, а мы расточаем…

Я бы сделал все, чтобы телевидение не облучало скверными американскими фильмами отечественную аудиторию. Вот скажите, что делать – пойду и сделаю. (I, 132)

«АННА КАРЕНИНА»

(2013)

Вопрос: На мой взгляд, Вы единственный режиссер, который мог бы снять такой тонкий и трепетный фильм, как «Анна Каренина». Вы не хотите прикоснуться к Толстому?

Ну, я бы хотел, чтобы меня вначале не растерзали, посмотрев «Солнечный удар» по Бунину…

Вы знаете, я как-то робею, хотя, может быть, здесь и не то слово – робею. Такая глыба – Толстой…

Я «завидую» людям, которые говорят: «Ну чего там, Толстой, Достоевский… Оп-па! Раз – и все, пожалуйста!» Но я думаю, что слишком велики они для такого скорого прикосновения. Уж и к Бунину-то я шел долгих тридцать с лишком лет. И дело не в том, что я стою в «третьей позиции» и кокетничаю. Просто, когда ты читаешь Толстого или Достоевского, – это такое небо, такая бездна…

Вот Сергей Федорович Бондарчук – он бесстрашный человек, он сумел опереться на прозу Толстого. В его картине очень много текста толстовского. Там закадровые философские размышления Толстого, они сразу же задают масштаб картины. Именно поэтому мы в «Обломове» так же использовали текст романа, который замечательно читает за кадром Толя Ромашин, и мы даже «подложили» шелест перелистываемых страниц, чтобы зрителю было понятно – мы читаем Гончарова. Это было принципиально важно…

Меня очень интересуют «Казаки» Толстого. Очень современная картина может быть. О том состоянии человеческого духа, когда война не лишает человека достоинства. Когда не берут в заложники беременных женщин, с одной стороны, а с другой – не говорят, что мы одним парашютно-десантным полком всю Чечню поставим на колени. Вот этого – в «Казаках» нет, хотя там есть и человеческая трагедия, и реальная война…

Поэтому мне было бы интересно «Казаков» снять…

А «Анна Каренина»?..

Так много подряд их было. Вот и сейчас, еще новая картина вышла; к ней можно по-разному относиться, но я считаю, что это красивая картина. Но я, на сегодняшний день, себя в этом не вижу…(XV, 79)

АННА СТЭН

(1989)

Интервьюер: Недавно по телевидению Вы выступили перед картиной «Девушка с коробкой» и рассказали, что недавно в США наконец нашли «девушку своей мечты» Анну Стэн…

Во всей истории с Анной Стэн самым главным результатом явилось то, что на ТВ позвонила ее родная сестра Евгения Петровна, которая ничего не знала об Анне пятьдесят лет. Последняя открытка пришла от Анны в 1937 году из Германии. Я ее видел – фотография уже голливудской звезды и подпись: «Моей сеструхе Жешке. На память Анечка». Евгения Петровна не стала тогда отвечать – боялась. И с тех пор она даже не знала, жива ли Анна…

Я просто был влюблен в эту женщину.

Евгения Петровна показала мне фотографии Анны Стэн того далекого периода. Это удивительное соединение озорства, обаяния, изящества. Бывают такие существа, которые абсолютно идеально совпадают с окружающим миром и очень органично себя в нем чувствуют. И в них интерес и любовь к этому миру, к этому времени, к этой эпохе – наиболее аккумулированы… Для начала прошлого века – это Пушкин. Для второй его половины – Достоевский… Это нечто, концентрирующее в себе все вместе, может быть, совсем понемногу.

Такой для меня была Анна Стэн… (II, 18)

АРИСТОКРАТИЯ

Аристократия и интеллигенция

(1988)

Интервьюер: По происхождению Вы аристократ. Скажите, как Вы передаете семейные традиции в каждодневной жизни своим детям?

Для этого, наверное, сначала нужно определить, что называть аристократией. Аристократы – это одно. Интеллигенция, которая могла быть аристократией, а могла и не быть ею, оставаясь интеллигенцией. Равно как и аристократ мог и не быть интеллигентом. Я считаю, что мощнейшая сила русской культуры – дворянство, которому мы должны быть благодарны за то, что имеем такую культуру.

Мои предки восходят к очень высоким фамилиям. Мой пращур был постельничим у царя Алексея Михайловича, следовательно, являлся его родственником, потому что постельничим не мог быть человек неродственных кровей.

Я считаю, что русская интеллигенция – это в первую очередь глубочайшее понимание того, что такое демократия. Я не имею в виду заигрывание с нижестоящим на социальных ступенях человеком. Нет, не об этом речь…

Внутренняя культура, сознание того, как говорил всегда болеющий этим Чехов, что за дверью каждого счастливого человека должен стоять кто-то с молоточком и стучать ему о чужом несчастье. Вот это чувство и есть отличительная черта русской интеллигенции, русской аристократии…(II, 17)

АРМИЯ

(1993)

Итак, я должен был идти в армию…

21 октября мой день рождения, исполнялось двадцать семь лет, а после этого по закону уже в армию не брали. Я должен был пойти в кавалерийский полк при «Мосфильме». Снимался я тогда у Сережи Соловьева в «Станционном смотрителе» и мало задумывался над этим… В то время я только познакомился с женщиной, которая потом стала моей женой. Таня, она работала манекенщицей. Я уже начал готовиться к «Своему среди чужих»…

Приехал на городской сборный пункт: колючая проволока, КПП, забор. Потом кончается забор, идет лес, и с этой стороны может кто угодно зайти, кто угодно уйти… Совсем как в России!

Привозят два ящика водки. Делать нечего, пьем. Сопровождавший меня господин напивается вусмерть, и я обнаруживаю его в туалете, с раскрытым портфелем, и военный билет мой трепещет в писсуаре. Я вынимаю этот военный билет.

Возникает первое искушение: вот сейчас я его спускаю в унитаз – и все, нет такого призывника, копии в военкомате нет – как не существовало. Мне надо было только до дня рождения продержаться. Но тут гены предков сработали, сказали: нельзя этим пользоваться, дурно. Я высушил свой билет.

Короче… в течение недели я беру кого-нибудь из дежурных, еду в Дом кино, меня уже все проводили, уже веселятся с моими девочками… Уже меня нет, я возвращаюсь, как призрак.

Ночую в квартире, в которой не должен ночевать… Этот парень, сопровождающий, который совершенно уже очумел от всего от этого, говорит: «Я тебя прошу, уходи!» Мы садимся на автобус и едем на Таганскую. Я ему говорю: «Хочешь, с Высоцким познакомлю?» Он не верит и… ругается: «Иди ты!» Я захожу в театр на Таганке со служебного входа и спрашиваю: «Володя есть Высоцкий? Позовите, пожалуйста». Его зовут, он спускается с гитарой и начинает петь, потом послал за бутылкой водки.

Короче, когда я добрался до сборно-призывного пункта, меня распределили в стройбат в город Навои, тогда это был еще СССР, но уже тмутаракань. Я подхожу к полковнику и говорю: «Товарищ полковник, тут ошибка произошла, меня отправили в стройбат в Навои. Дело в том, что у меня два высших образования, и, копая окопы лопатой, я вряд ли принесу пользу армии и стране…» Он говорит: «Да что ты мне мозги паришь? Хочешь в Москве, что ли, остаться? Так и говори!» Я говорю: «Нет, это не так, и я Вам сейчас докажу! Куда уезжает самая дальняя команда?» – «На Камчатку». – «Ну вот меня и отправляйте на Камчатку…»

Он так пере… испугался. Потому что он так прикинул: хрен его знает – Михалков. Он получил распоряжение, уже знал, что со мной нечего церемониться. Но испугался: вдруг нажалуются, припишут самоуправство. Заставил меня написать заявление, все приговаривая: «Ты сам захотел…»

И таким образом я попадаю в команду, улетающую на Камчатку. Это был колоссальный момент, также связанный с фразой, которую постоянно повторяли в нашей семье: «От службы не отказывайся, на службу не напрашивайся».

Мое путешествие на Камчатку на самолете – это особый фильм. Потому что капитан-лейтенант, который нас сопровождал, напился в первые двадцать секунд после взлета, и дальше всю группу во время перелета с пятью посадками сопровождал я, он мне отдал пистолет, все документы… Потом, уже много позже, было путешествие на собаках – сто семнадцать суток, с юга Камчатки на север Чукотки. Нас было шесть человек…

Вообще, в моей службе было много почти мистического. Например, когда я однажды замерзал в тундре, меня спасло созвездие Большой Медведицы, но это отдельная история. (III, 2)

(1998)

Очень много дала армия.

После двух высших образований я служил полтора года на флоте на Тихом океане. Были разные лживые слухи, что отец как-то в этом участвовал. Все это неправда, он даже не знал, где я служу, пока мне не разрешили писать письма из «учебки».

В свою очередь это я «помог» своему сыну Степану оказаться на Дальнем Востоке в морских погранцах на три года. Я понимал, что это было для него единственным спасением.

А моя армейская история, Бог даст, еще впереди. Я когда-нибудь издам мои записные книжки, дневники, которые я вел в армии, и потом их двадцать три года прятал, потому что, если бы обнаружили, мне бы мало не показалось.

Тогда и станет понятно, что в 1972 году я по своим убеждениям не сильно отличался от 1998 года. (I, 76)

(2004)

Вопрос: Я служил на Камчатке и Вас там видел. Вспоминаете это время?

Это одно из самых счастливых времен моей жизни.

Знаете, многие будут смеяться и пожимать плечами, но в ответственной несвободе есть тоже какая-то прелесть. Я научился терпению, научился доходить до конца в том, что начинаю.

А потом, я думаю, что масштаб страны нужно ощущать физиологически, а не только глядя на карту или сидя в самолете. (I, 104)

(2005)

Интервьюер: Вы на флоте год служили после института… И сына Вы отправили тоже на флот на Дальний Восток – почему? При всей дедовщине, при голодных смертях матросов на острове Русский…

У нас в части ничего такого не было.

Трудно было представить элитную часть воинства великой страны, в которой бы творились такие безобразия.

Я всегда считал, что любой мужчина, который хочет продолжать жить в нашей стране, должен пройти армию.

Речь идет не о том, что его должны там воспитывать – просто дело в том, что армия всегда была для России не только средством нападения и защиты, но и образом жизни. И недаром малолетние великие князья ходили в мундирчиках тех или иных полков.

Для меня возможность прикоснуться к этому – во многом вещь символическая, метафизическая. Так что я не жалею ни об одном дне из тех, что я там провел. И очень рад, что Степан провел там три года в морских погранцах. (II, 49)

(2011)

Интервьюер: Вы один из немногих представителей российской элиты, кто служил в армии, да еще на Тихоокеанском флоте.

Да, почти два года на Камчатке и Курилах.

До недавнего времени Вы возглавляли Общественный совет при Министерстве обороны. То есть жизнь армии, как советской, так и российской, Вам достаточно хорошо известна. Чем отличаются современные солдат, офицер и генерал от своих советских предшественников?

Даже несмотря на идеологию советского времени, были сильны традиции. Была жива преемственность между российским флотом, который всегда был элитой русского воинства, и флотом шестидесятых годов прошлого века, в котором я служил. Существовала гордость, ощущение причастности. У людей, пришедших на флот, было время, чтобы его полюбить. В «учебке» призывники постигали морской кодекс, становились людьми, подготовленными к слаженным и успешным действиям в условиях морской стихии. Это совершенно другая категория людей.

Во всяком случае, совсем недавно у флота не было средств для проведения плановой полномасштабной боевой подготовки в море. Сегодняшние матросы не успевают всего этого вкусить за отпущенный срок службы. И если вдруг им придется выйти в море для защиты наших берегов, это может стать большой неожиданностью и странностью для многих из них.

Страницы: «« 12345678 ... »»

Читать бесплатно другие книги:

Это продолжение истории о Родионе Оболенском – взломщике и комбинаторе и бывшем владельце Луны, в ко...
Интрига романа обусловлена существованием некой сабли – находится в простой уральской семье: три взр...
Героиня повести «Бегство» Роксана приезжает с сыном Сашей в Австралию, в Сидней. Она останавливается...