Дожить до весны Павлищева Наталья

© Павлищева Н. П., 2020

© ООО «Яуза-Каталог», 2020

* * *

В большой ленинградской коммуналке жили Женька с мамой, папой, бабушкой и родственницей студенткой Милой, семья Юры Егорова – мама, папа, он и две сестрички-погодки Таня и Оля, семья Якимовых – Нинель Петровна, Кирьян Иванович и Колька, Маргарита Семеновна со своим вечно отсутствующим в командировках мужем «отвэтственным работником» Апполинарием Виссарионовичем, бывший оперный певец Станислав Павлович и чета пенсионеров Бельских, Елизавета Тихоновна и Егор Антонович. В угловой комнате жил кадровый военный Николай Григорьевич, но после того как от него под Новый год ушла красавица-жена, Николай Григорьевич дома почти не появлялся.

Командовала в квартире бабушка Жени Ирина Андреевна, она держала порядок властной рукой, и, хотя большой дружбы между всеми соседями не было, ссоры случались крайне редко и пресекались немедленно. Зато в праздники в большущем холле, куда выходили двери пяти из семи комнат, за длинным столом собирались четырнадцать взрослых, а вокруг носились пятеро детей, которых тщетно пыталась успокоить Мила, ее из-за юных лет к числу взрослых пока не причисляли. А потом обычно приходили соседи из квартиры напротив, как-то случайно оказывался рядом дворник Петрович, заглядывали поздравить друзья, и в холле становилось слишком тесно. В хорошую погоду веселье выплескивалось на улицу, в плохую первой удалялась сопровождаемая супругом Нинель Петровна, потом, зажав уши руками, Маргарита Семеновна:

– Боже мой! Содом и Гоморра.

Апполинарий Виссарионович, если бывал в этот день дома, поддакивал жене:

– Да, сплошной Содом.

На вопрос Юрки, кто такой этот Содом, Станислав Павлович рассказал библейскую историю о двух уничтоженных Богом городах. Юрка живо переиначил, и за четой Викентьевых закрепились прозвища Содома и Гомор:

– Наш Гомор опять в отъезде. А у Содомы новая шуба, пятая по счету. Может, она их ест, как моль?

Война

Мама должна прийти с дежурства рано утром и вместе с бабушкой и Женей поехать снимать дачу, но позвонила и сказала, что не сможет, срочная операция. Так бывало часто, Женина мама Елена Ивановна – опытная операционная сестра, без которой ее врач как без рук. Тогда бабушка с внучкой решили сходить в зоосад, не сидеть же в такой прекрасный летний день дома! И, конечно, позвать с собой Женькиного соседа и приятеля Юрку Егорова.

Но того не оказалось дома. Еще с осени Юрка жил у своей бабушки на Петроградской и учился в школе там же. В их крошечной комнатушке с трудом помещались остальные Егоровы. Юркиному отцу обещали новую жилплощадь, Егоровы уже договорились обменять эту будущую жилплощадь на комнату Якимовых, чтобы остаться на месте, но пока меняться было нечем, и Юрка отправился на Петроградскую сторону. Он приходил на воскресенье при любой возможности, а в тот день почему-то не пришел.

– Ну что ж, пойдем смотреть Красавицу вдвоем! – вздохнула бабушка.

– Почему это вдвоем? Как это вдвоем?! – возмутился Станислав Павлович. – А я? Я тоже хочу бегемота смотреть.

Станислав Павлович хороший, очень хороший, он для Женьки с Юркой вроде дедушки. Даже когда бабушка их ругала, Станислав Павлович умудрялся защищать. А потом ругал сам, но как-то по-другому. Юрка говорил, что он убедительно ругал.

Так они и вышли из дома втроем, чтобы пешком дойти до зоосада и посмотреть бегемотиху Красавицу. А еще слониху Бетти, любимицу всего Ленинграда. Красавица та-а-акая огромная! Бабушка даже утверждала, что она самая большая в Европе. А Бетти умная-умная. И добрая…

Пока ждали маму, думали, искали Юрку, прошло немало времени. значит, покататься на кораблике уже не успеют, остается только зоосад. Но Женя не расстроилась, не в последний же раз гулять выбрались. А после зоосада можно и в кино сходить, в «Колизее» опять «Чапаев».

Но на улице творилось что-то странное…

Дворник Петрович стоял под аркой с противогазной сумкой на боку и красной повязкой на рукаве. Снова учения? Они стали частыми, все готовились действовать по команде «Газы!», были уверены, что финны могут газ применить.

Папа говорил, что это глупости, финнам ни к чему травить гражданское население, но что готовиться все равно надо. В условиях когда весь империалистический мир против СССР, нужно быть готовыми ко всему, даже к войне.

Бабушка только качала головой и делала запасы.

– А вот это нелепо, мама! – стыдил ее папа. – Быть готовыми отразить враждебное нападение – это одно, а набивать шкафы продуктами на случай недельной тревоги совсем иное. Что вы будете делать – всю неделю под одеялом есть эти макароны?

Бабушка отмахивалась, и в огромном старинном буфете прибавлялись жестяные банки и холщовые мешочки.

– Мыши сожрут!

– Не сожрут, Левушка, Мурка не позволит, – успокаивала папу бабушка.

Да, Мурка всю парадную от мышей спасала. Поговаривали, что в других квартирах они есть, а у них ни разу не скреблись. Мурка кошка трехцветная, такие кошки хорошие мышеловы.

– Учения? – бодро обратился к Петровичу Станислав Павлович.

Тот посмотрел как-то странно и коротко и резко ответил:

– Война!

– Какая война? – даже растерялся Станислав Павлович.

– Вы что, радио не слушаете? Германия напала, с рассвета наши города бомбят и наступают. Товарищ Молотов по радио выступал только что.

– Границу пересекли? Но их уже остановили, отбросили назад?

Петрович только головой помотал:

– Прут проклятые. Больше ничего не знаю.

Конечно, стало не до зоосада, вернулись домой, включили радио, позвонили маме в больницу.

Елена Ивановна страшную новость уже знала, речь Молотова слышала, но успокоила, что с папой все в порядке, завтра прилетит из командировки, он срочно нужен здесь, в Ленинграде.

Пришла Мила, которая ночевала у своей подружки, рассказала, что по всему городу, несмотря на воскресенье, очереди в военкоматы, все в добровольцы записаться торопятся. Женя объявила, что если бы папа был дома, то обязательно записался в добровольцы! Бабушка покачала головой:

– Твоего папу не возьмут, у него бронь.

Женя представила себе папу в старинных доспехах и удивилась:

– Какая бронь? Разве он рыцарь?

Бабушка объяснила, что бронь – это запрет забирать на фронт ценных специалистов, нужных в тылу, тех, которые работают на оборонных заводах. Именно поэтому папа не участвовал в финской.

В воздухе словно разлилась тревога, окончательно испортив прекрасный июньский день. Горожане подтянулись, стали строже. В финскую такого не было… «Может, потому, что была зима и холодно?» – подумала Женя и решила, что наверняка из-за этого.

Война… то, чего так боялась бабушка, выстраивая в ряд мешочки с крупой, сахаром, солью… Женька подумала, что теперь придется бабушкины запасы уничтожать. Но ей вовсе не хотелось есть макароны, посыпая их солью. В крайнем случае можно с сахаром, хотя макароны Женька не любила совсем.

Интересно, как быстро разгромят гитлеровские вой ска? Может, папу зря отозвали из командировки? Нет, это хорошо, Женька уже соскучилась, но предпочла бы увидеть папу без вот такого повода. Бабушка всегда говорила, что война – это страшно и плохо, это беда. В финскую Женька большой беды не ощутила, хотя погиб папин бывший однокурсник дядя Ваня.

Хорошо, что у папы бронь, а то ведь он тоже мог погибнуть на войне. Жене вдруг стало страшно при мысли, что убьют кого-то знакомого или даже просто кого-то убьют. Хоть бы скорей эта самая война закончилась! А то ведь длится с самого утра.

Очень хотелось обсудить новость с Юркой, уж он-то точно знает все марки немецких танков и самолетов и то, чем Красная Армия лучше, и сумеет рассказать, как красноармейцы будут бить, наверное, уже бьют проклятых фашистов! Женьке стало досадно, что она пропускает такую важную вещь, как блистательный разгром немцев прямо на советской границе. Вокруг никто ничего толком не знал.

Прибежал Юра только на следующее утро, как раз успел проводить своего папу на фронт.

Мама Юрки бежала за мужем, цеплялась и кричала, что не пустит:

– Да на кого ж ты нас бросаешь?

Бабушка даже обругала ее:

– Дуся, прекрати! Что ты голосишь, словно на кладбище провожаешь, а не на фронт?

– Не увижу я его больше, чувствую, что не увижу.

– Не говори глупостей! Разве так мужей на фронт провожают?

Женька тоже считала, что Юркина мама провожает как-то неправильно. В фильмах суровых, но одновременно радостных мужчин провожали такие же женщины – сильные, уверенные в скорой победе своих мужей, сыновей, отцов. Они пели красивые песни, а вовсе не вопили дурными голосами. Конечно, после таких проводов побеждать врага было легко. Нет, не легко, но как-то… обязательно, что ли… В победе не сомневался никто, даже мысли такой не возникало, было только страшно, что ранят или убьют.

Но тетю Дусю не остановить, голосила, даже когда вернулась домой. За ней расплакались Юркины сестрички Таня и Оля, бабушка забрала их в комнату Титовых и дала по конфете, чтобы отвлечь. А потом посадила Женю читать маленьким сказку, а сама отправилась в кухню обсуждать дальнейшие действия с соседками и со Станиславом Павловичем. Мама снова ушла в свою больницу, Мила убежала в институт. Юрка улизнул на улицу. Жене очень хотелось туда же, чтобы узнать новости, но девчонки так жалобно на нее смотрели, что пришлось читать. Женя читала «Айболита» и думала о том, как погонят немцев.

Она даже не заметила, как посреди текста о больных бегемотиках вдруг пропела:

  • – Если завтра война,
  • Если завтра в поход,
  • Будь сегодня к походу готов!

На нее с изумлением и страхом смотрели четыре глаза.

– Да! – зачем-то объявила Женька и закончила припев песни из популярного фильма: – Весь советский народ за свободную Родину встанет! Поняли?

Девчонки дружно кивнули.

– А ваш папа вернется героем. Скоро. Совсем скоро. Поняли?

Снова кивок.

Ночью была воздушная тревога!

Утром по радио передали, что доблестные советские зенитчики одержали победу, возле станции Дибуны был сбит один вражеский бомбардировщик, остальные испугались и удрали. А над Кронштадтом и вовсе сбили четыре самолета врага. Дети кричали ура!

Станислав Павлович показал Жене с Юркой Дибуны и Кронштадт на большой карте, которая висела у него в комнате. Юрка попытался объяснить что-то про проклятый юнкерс, но Жене все равно, главное, что его сбили. Правда, было немного страшно, ведь эти Дибуны совсем рядом с Ленинградом, не дальше, чем место, где Титовы снимали дачу.

Утром прилетел папа, сходил на свой завод и пришел домой, чтобы собраться, их переводили на казарменное положение.

Бабушка тревожно поинтересовалась:

– Лев, ты думаешь это надолго?

Обычно называла его Левушкой, а тут полным именем. Женьке стало не по себе. Какая-то эта война не такая, как в кино…

Папа сказал, что надолго и что ошибка горсовета, что город не готовят к длительной обороне.

Мама возразила, что папа пессимист, таким был всегда, что товарищ Сталин на посту, обо всем знает и в случае необходимости пришлет Ленинграду помощь! А еще что немцев очень скоро погонят до самого их Берлина и даже до Ла-Манша. И добавила, чтобы Женя не вздумала нигде повторить папины слова, а ее слова повторять можно и даже нужно. Слова не про папу, а про немцев и Ла-Манш. Чтобы победить, особенно такого страшного и коварного врага, надо в победу верить.

Женя спросила, неужели папа не верит в победу? Папа ответил, что, конечно, верит, просто знает, что она не будет скорой.

– Еще двух дней хватит?

Папа вздохнул:

– Боюсь, двух лет будет мало.

Двух лет?! Финская длилась одну зиму, и то казалось, что вечно. А если финны начнут обстреливать Ленинград? Бабушка рассказывала, как это страшно – артиллерийская бомбежка.

Женя поинтересовалась у Станислава Павловича, где этот Ла-Манш. Тот объяснил, что пролив Ла-Манш между Европой и Англией, и показал на карте. А потом показал им с Юркой Ленинград. Друзья ужаснулись: это же так далеко! Юрка тут же заверил, что советские танкисты со всем справятся, Красная Армия победит и обязательно сбросит немцев в Ла-Манш! Он мечтал стать танкистом и считал, что это лучший род войск, презирая остальные. Ну, разве что авиацию признавал… немного…

Юрка принес линейку и измерил расстояние от Ленинграда до Кале, посчитал в уме, нахмурился, но тут же перемерил – от Бреста до этого самого Кале. Все правильно, нужно же от советской границы. По растерянности на его лице было понятно, что снова получилась внушительная цифра, но, чуть подумав, Юрка бодро сообщил:

– Полторы тысячи километров. При средней скорости танка… пусть пятьдесят километров в час – нужно всего-то тридцать часов! Да, двое суток!

Станислав Павлович возражать не стал, только сокрушенно покачал головой и ушел в кухню ставить чайник.

Юрка и сам понимал, что перегиб, а потому чуть смущенно пояснил Женьке:

– Даже если не по прямой, не по шоссе и не на максимальной скорости… все равно быстро погонят.

Но Женя подумала, что папа прав, это может продлиться долго. Если финнов отодвигали от Ленинграда всю зиму, то немцев придется двигать куда дальше…

Финляндия объявила Советскому Союзу войну! Вот глупые, неужели прошлая война их ничему так и не научила? Ведь побьет же их Красная Армия и погонит до самых их Хельсинки. Станислав Павлович что-то говорил об угрозе для Ленинграда с севера.

Дача, которую Титовы уже несколько лет снимали у родственников Станислава Павловича, совсем недалеко от Ладожского озера, в Борисовой Гриве, места там прекрасные, но опасно: финны близко. Если война, значит, там могут быть бомбежки, потому мама решила, что Женя останется дома с бабушкой.

Женя не против, ведь Юрка теперь будет жить с мамой и сестренками, а с ним не скучно. Он не как другие мальчишки, не вредничает, а что опекает и ее, как маленькую, так пусть. Сейчас война, мужчины должны защищать женщин и детей – так сказала бабушка, правда, не про Юрку, а вообще. Но Юрка как-то вдруг сразу стал солидней и старше, теперь он единственный мужчина в своей семье и даже временно ее глава. Женька смотрела на приятеля, мучась вопросом о том, каково это – быть главой семьи в одиннадцать лет.

Если бы еще не эти военные ограничения…

Как они надолго? Во время финской вон сколько со светомаскировкой насиделись, всю зиму, пока финны не запросили пощады. Когда же немцы запросят?

Война, значит, нужно снова заклеивать окна крест-накрест, как в позапрошлом году, и соблюдать светомаскировку? Мама сказала, что да.

Женя с бабушкой клеили. Нарезали газеты длинными полосками и крест-накрест наклеивали на стекла. Бабушка сказала, что это убережет стекла от вылета в случае близкого разрыва снаряда и взрывной волны. Женя ужаснулась:

– Какого снаряда?!

Но потом вспомнила, что в финскую тоже боялись снарядов и взрывной волны, однако все обошлось. Тогда была зима, и мама предложила клеить не полосы, а снежинки, располагая их в ряд, чтобы выглядело новогодним украшением окон. Понравилось не только Женьке и папе, весь их дом поклеил на стекла такие ряды снежинок.

Но теперь лето, снежинки будут выглядеть нелепо. Надо придумать что-то другое, решила Женька, но, как назло, ничего интересного в голову не приходило.

Хоть бы поскорей эта война закончилась, а то стоят прекрасные летние деньки, а она все испортит. Женя спросила Юрку, думает ли он, что война испортит все каникулы, или еще останется время купаться и загорать. Словно забыв собственные рассуждения о скорости передвижения советских танков, он ответил совсем как Женин папа:

– Думаю, это надолго. Все так говорят.

От досады Женька обозвала приятеля дураком. Юра только посмотрел как-то серьезно-серьезно и покачал головой. Ой, подумаешь, взрослый нашелся! Глава семьи… Ему одиннадцать, а Жене вот в ноябре десять будет. Правда, ему в январе целых двенадцать. Как несправедливо, Юрка всегда будет старше на эти почти два года и всегда будет этим гордиться и зазнаваться. Однажды Женя подумала, что зато может прожить дольше его на два года. Так и заявила. Юрка тогда тоже посмотрел долгим внимательным взглядом и сказал, что главное не сколько, а как прожить.

Ну почему он всегда прав?

Юрка заботливый кавалер – это сказал про него Станислав Павлович. Скажи кто другой, Юрка бы обиделся, а здесь только фыркнул:

– Никакой я не кавалер! Она же девчонка, к тому же маленькая. Вот и защищаю.

Тогда возмутилась Женя:

– Нашелся взрослый! Да ты всего на год меня старше. Я через год такая же буду. И защищать меня нечего, сама справлюсь, к тому же никто не нападает.

Юрка хороший, и то, что он подругу защищает, даже здорово, Женя чувствует себя уверенно. Хотя действительно никто не нападает.

– Во-первых, не на год, а почти на два. Во-вторых, на целых два класса. В-третьих, ты действительно девчонка, и с этим ничего не поделать, – развел руками Юрка. Они поссорились…

Шла вторая неделя, а война вовсе не заканчивалась!

В подвале их дома приказано устроить газоубежище, потому из него принялись выносить весь хлам. Но мужчины и дворник договорились оставить там доски, чтобы сделать скамьи для сидения. Женя вздыхала: неужели придется проводить время в газоубежище?

Но не время рассуждать или жаловаться, необходимость спускаться в газоубежище не такая уж большая жертва по сравнению с тем, что красноармейцы испытывали на фронте и даже гибли там. Немцы упорные, они, как какая-то страшная железная машина, катились вперед. Скорей бы уж этой машине свернули шею.

Мужчин в доме оставалось все меньше – кого-то призвали в армию, кто-то ушел добровольно, кто-то перешел на казарменное положение. Были даже такие, что эвакуировались. Позор! Эвакуироваться, бросить любимый Ленинград – значит не верить в победу над врагом. Скорую победу!

За неделю город изменился до неузнаваемости.

Большие витрины магазинов заложили мешками с песком, кое-где стекла и вовсе закрыли фанерой. Сняли все вывески, говорили, что это против шпионов, мол, местные и сами знают, где что находится, или спросят прохожих, а шпионы могут прочитать.

В парках и скверах копошились женщины, так казалось со стороны. В действительности у них тяжелая работа – рытье щелей. Такая щель замена бомбоубежища, ведь в случае бомбежки не у всех будет возможность добежать до настоящего убежища.

В городе введено затемнение, значит, включать свет можно только если окна плотно зашторены. Освещение на улицах не включали вообще, в парадных горели тусклые синие лампочки, такие же повесили над входами в убежища. Хорошо, что летние ночи в Ленинграде светлые.

Дети бегали смотреть на зенитки на площадях, на противотанковые ежи, мальчишки по-прежнему играли в войну, только теперь вместо финнов и Антанты врагами были гитлеровцы. Конечно, побеждали врага после третьего «тра-та-та», брали в плен и нещадно били. Однажды Станислав Павлович вступился за такого бедолагу, ему объяснили, что «все по-настоящему», раз этот сегодня немец, то пусть и терпит.

– А завтра?

– А завтра мне может выпасть жребий быть немцем, меня побьют, – серьезно пояснил щербатый конопатый мальчишка.

В разговор вмешался еще один:

– Чего стоишь? Побежали на площадь Жертв Революции, там зенитки поставили!

С воплем: «Ух ты!» мальчишки умчались смотреть на зенитки.

Пока это казалось какой-то игрой и даже не очень страшной. Дети играли, взрослые поняли что-то иное…

Некоторые районы области – Псковский и Новгородский (тогда они были в составе Ленинградской области) – стали называть прифронтовыми!

– Как это? При фронте?

Станислав Павлович решил проводить для квартиры политинформации. Он стал отмечать на карте города, о боях за которые сообщали по радио. К сожалению, все сообщения заканчивались словом «оставили»… Черные флажки на портновских булавках, которыми он на карте помечал захваченные гитлеровцами советские города, множились и все ближе подступали к Ленинграду.

В городе вовсю шла эвакуация, забежал попрощаться племянник бабушки Петр, он со своим Кировским заводом уезжал на восток. Его жена Алла и дочь Мариночка ехали с хореографическим училищем, по счастью, туда же – в Пермь. Алла радовалась:

– По крайней мере, будем рядом.

Многолетний приятель Станислава Павловича по службе в Кировском театре оперы и балета Иван Антонович тоже уезжал и звал Станислава Павловича с собой, но тот отказался:

– Нет, я уж лучше со своими, со своим Ленинградом останусь.

Грузились «Светлана» и «Электросила», Металлический и завод «Русский дизель», Ижорский… Паковали вещи НИИ, проектные институты, лаборатории, театры, Филармония и Капелла…

Это производило гнетущее впечатление, если уезжают и так поспешно, значит, в Ленинграде оставаться опасно? Но одновременно росла вера в то, что город все равно не сдадут! Нет, пока жив хоть один ленинградец, немцы на улицах города не смогут маршировать, как делали это на улицах других европейских городов.

– Ленинград не Париж, Вена или Варшава! Мы не пустим гитлеровцев в город!

По радио объявили, что теперь нельзя выключать репродукторы, по ним будут объявлять о воздушной тревоге. И что теперь, когда нет передач, будет постоянно передаваться звук метронома – если медленный, значит, все в порядке, а если быстрый, то тревога.

Сначала этот стук раздражал, но скоро привыкли.

В городе появились беженцы. Станислав Павлович сказал, что это очень плохой признак, люди бегут от войны, значит, она приближается.

Их размещали в зданиях эвакуированных учреждений, в школах. Женькину школу заняли под госпиталь. И мамина больница больше не больница, а госпиталь. Госпиталь – значит, есть раненые, ведь госпитали для раненых? Бабушка хмуро сказала:

– Готовятся…

Как по-разному вели себя люди. Одни с первого дня в очередях простаивали, чтобы их на фронт взяли, другие начинали прятаться, чтобы туда не попасть. Станиславу Павловичу отказали: у него больное легкое, и сердце тоже больное, да и возраст, а с Юркой, который собирался наврать, что ему уже шестнадцать, даже разговаривать не стали, просто не пустили в военкомат.

А мама рассказывала, что немало таких, кто вдруг на операцию решил лечь, хотя несрочные операции отменили. Нашлись те, кто уксус пил, чтобы обострение язвы вызвать и на фронт не попасть. Вот мерзавцы! От язвы погибнуть они не боялись, а на фронт боялись. Но таких мало, совсем мало, ленинградцы рвались на фронт, чтобы прогнать врага с родной земли, не допустить приближения к любимому городу.

Главная угроза с севера: финны не могут простить поражения в прошлой войне и рвутся к Ленинграду. Ох и погонят же их!

Прошел слух, что из Ленинграда эвакуируют самое ценное из музеев. Женя с Юркой бегали смотреть: и правда у Эрмитажа и Русского музея машины, оттуда выносят что-то большое. Юрка сказал, что это верно, ценные картины и скульптуры могут пострадать при артобстреле или воздушном налете.

– А разве мы не можем?

Юрка посмеялся над ней:

– Девчонка, сразу видно! Мы люди, мы можем в убежище уйти, а картины куда денутся?

А еще они бегали смотреть, как закрывали или красили купола. Какие эти альпинисты храбрые! Они висели на канатах и красили купола соборов и ничуть не боялись. Женя и без Юркиных объяснений поняла, чтобы вражеские летчики с самолетов не увидели. Вдруг какому-то самолету удастся прорваться к Ленинграду?

И снова мама твердила:

– Это ненадолго, просто помощь из Москвы еще не подоспела. Товарищ Сталин наверняка отдал приказ о помощи нашему городу!

Маргарита Семеновна фыркнула:

– Наивная вы, Леночка! Сколько городов сдали и Ленинград сдадут.

– О чем вы говорите?! Никто Ленинград фашистам не сдаст!

– А я что? – широко раскрыла глаза Маргарита. – Я ничего. Немцы народ культурный и строгий, порядок установят. Вся Европа под ними живет и не жалуется.

Обычно молчавшая в кухне Елизавета Тихоновна вдруг подала голос:

– Особенно те, кто в концлагерях…

Маргарита снова фыркнула:

– Это вы про евреев? Своих жалеете? – И внезапно обратилась к маме: – А у вас ведь немецкие корни, да? Вам-то чего бояться?

Мама даже побледнела.

– Я советская гражданка!

Бабушка положила ей руку на плечо:

– Спокойней, Леночка. Не обращай внимания.

Но мама все же продолжила:

– И корни у меня не немецкие.

– А… еврейские, значит? Тогда вам точно следует бояться.

Когда Маргарита Семеновна ушла, Женя тихонько поинтересовалась у мамы:

– Что значит «немецкие корни»?

– Анна Вольфовна немка, и все Гольдберги тоже.

Женя даже ахнула:

– Они с Гитлером?!

– Нет, они родились в Петербурге и никогда не бывали в Германии. Как и их родители.

Бабушка объяснила еще:

– Ты ведь умная девочка и прекрасно понимаешь, что немцы, как и русские и другие народы, бывают разные. Это просто национальность человека, от которой вовсе не зависит, хороший он или плохой. Иногда люди уезжают далеко от своей Родины, живут там, у них рождаются дети, потом внуки и правнуки, которые даже языка своих предков могут не знать. А немцы и фашисты не одно и то же. И вообще все эти разговоры – глупости!

Женя впервые видела бабушку раздраженной и не понимала почему.

Понять пришлось скоро, потому что в тот же день Колька ехидно поинтересовался:

– А ты немка, да?

– Никакая я не немка! Я русская, у меня папа русский!

– А мама немка. У нее фамилия Гольдберг.

– Это фамилия ее первого мужа, вот!

– Ага, а почему она тогда не Титова, как вы с папой?

– Потому… потому… – Женька даже не сразу вспомнила почему. Какая разница, какая у человека фамилия? – Чтобы была фамилия, как у Тани.

– Какой еще Тани? – передразнил противный Колька.

– Моей старшей сестры Тани. Она с Гольдбергами живет на Васильевском и тоже Гольдберг.

– Все равно немка!

Наверное, они бы подрались, но Кольку подхватил за ухо и повел в свою комнату Станислав Павлович. Что уж он там говорил, неизвестно, но Колька вышел и извинился перед Женей, а его родители вечером устроили настоящую атаку на Станислава Павловича. Колькина мама Нинель Петровна кричала визгливым голосом, что не позволит унижать их мальчика, а мужа, который пытался ее успокоить, кричала, обзывала ни на что не годной тряпкой! В общем, тарарам стоял весь вечер.

Наверное, Нинель Петровна сделала бы немало гадостей Станиславу Павловичу, но на следующий день они уехали в эвакуацию.

Закрывая комнату на целых три замка, Нинель Петровна нарочно громыхала ключами, чтобы все слышали, что дверь надежно заперта. Проводить их не вышел никто, а Станислав Павлович в кухне вдруг подмигнул Женьке и нарочно громко предупредил:

– Женька, будь осторожна, там мышь скреблась. Все девчонки мышей боятся.

Женя мышей ничуть не боялась, и никакие мыши в квартире не скреблись, бабушка бы этого не допустила, на то и Мурка, чтобы не было мышей. Но Женя поняла, что Станислав Павлович что-то задумал, и поддержала его:

– Ой, правда?! А где?

– Вон там, у двери Якимовых. Хорошо, что они уехали, Нинель Петровна наверняка мышей боится.

В двери кухни показалась побледневшая Нинель Петровна:

– Где мышь?! Какая мышь?!

Станислав Павлович округлил глаза:

– А разве вы еще не уехали? Да не бойтесь, мышка маленькая, она вас не съест. Разве что погрызет что-то. Езжайте спокойно.

– Уедешь тут! – взвыла Якимова и бросилась открывать замки, оказалось, что она решила проверить, все ли надежно завернуто и спрятано. Едва не опоздали.

Закончив проверку, Нинель Петровна закрыла дверь только на один замок, а ключ вдруг протянула вышедшей в коридор бабушке:

– Ирина Андреевна, присмотрите за комнатой. И впускайте туда иногда Мурку, чтобы кошачьим духом пахло.

Бабушка отказалась:

– Нет, Нинель, я не стану брать ключ. А Мурка и без того по коридору все время ходит.

К Якимовой метнулась Маргарита Семеновна, буквально выхватила ключ из рук:

– Я присмотрю! И за Муркой тоже.

Сам Якимов звал жену:

– Нинель, мы опоздаем. Уже опоздали.

Та махнула рукой и поспешила к выходу. Маргарита Семеновна, напевая, отправилась к себе, она выглядела так, словно выиграла большой приз.

Немного погодя Маргарита Семеновна загромыхала замком, открывая комнату Якимовых.

Бабушка укорила ее:

– Вы хотя бы завтра дождались.

Страницы: 1234 »»

Читать бесплатно другие книги:

Чтобы вырастить здорового мальчика, необходимо знать или понимать законы возрастной физиологии, то е...
Я – простая официантка в кафе. Он – мажор на крутой тачке.Я потеряла из-за него работу. Он из-за мен...
Дьявол нанимает рекламщика, чтобы популяризировать Ад. Писатель убивает опостылевшего персонажа, но ...
Остросюжетные романы, вошедшие в сборник «Весенняя коллекция детектива», объединяет то, что действие...
В ее жизни было три мужчины, одним она болела, второго искренне уважала, а третьего ей пришлось полю...
Он - правая рука главы самого опасного криминального клана Нью-Йорка. Жестокий и беспощадный берсерк...