Мой беспощадный лорд Берн Керриган

Kerrigan Byrne

ALL SCOT AND BOTHERED

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Печатается с разрешения издательства St. Martin's Publishing Group и литературного агентства Nova Littera SIA.

Серия «Шарм» основана в 1994 году

© Kerrigan Byrne, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Пролог

Аббатство Дрейтон,

Шропшир, Англия

1876 год

По расчетам Сесилии Тиг, подходил к концу второй день ее заключения.

Она не могла припомнить, когда отец в последний раз запирал ее в «зеленой» комнате подвала так надолго.

Возможно, он все-таки сошел с ума?

Откроет ли он еще когда-нибудь эту дверь?

Забудет ли мир о ее существовании?

Все эти вопросы кружили над ней, как стервятники над свежим трупом.

Сесилия не сделала ничего плохого или греховного. Ничего, что заслуживало бы такого жестокого отношения ее соучеников и благочестивой ярости отца.

Она всего лишь была первой тринадцатилетней девочкой, которая превзошла всех в деревенской школе в математике, даже выпускников. Когда учитель мистер Ролланд обвинил Сесилию в обмане, указав на ее возраст и пол, она напомнила всем, что современный учебник по дифференциальному и интегральному исчислению написала Мария Гаэтана Аньези.

Тогда мистер Ролланд поставил Сесилию в угол, где она стояла, пока не заболели ноги, а лицо стало пунцовым от унижения.

Томас Уингейт, сын мясника, поймал ее во время ленча, прижал к стене, приблизил свою костлявую красную физиономию к ее лицу и обозвал девятью нехорошими словами, после чего сорвал с нее очки и втоптал их в грязь. Потом он плюнул в нее, толкнул животом на поваленное дерево и продемонстрировал ее панталоны всем мальчишкам из своей свиты. Те долго свистели и улюлюкали.

Сесилия была испугана и унижена, но не пролила ни одной слезинки, и тогда мистер Ролланд заявил, что отправится прямо к ее отцу, викарию Джосайе Тигу.

Угроза эта была адресована мальчишкам.

Однако, как и предвидела Сесилия, именно ей пришлось заплатить за их грехи.

Потому что в глазах ее отца грех лежал именно на ней.

Первородный грех.

Она родилась девочкой.

Когда преподобный Тиг вел дочь в «зеленую» комнату, он шипел ей на ухо свой обычный перечень обвинений, не обращая ни малейшего внимания на ее возражения.

– Ты, так же как и твоя распутная мать, позволяешь каждому ничтожеству задирать тебе юбки. Я скорее придушу тебя собственными руками, чем позволю, чтобы ты стала блудницей. – Отец грубо затолкал ее в дверь подвала, и она, не удержавшись на ногах, скатилась по лестнице, тяжело рухнув на грязный пол. Его губы раздвинулись в презрительной улыбке-гримасе, обнажившей пожелтевшие зубы. – А я-то считал, что ты слишком жирная, чтобы привлечь похотливые взгляды мужчин.

– Я ничего не сделала! – закричала Сесилия, не обращая внимания на боль в ушибленных коленках. Она встала и сложила перед грудью ладони, словно в молитве. – Пожалуйста, поверь мне! Я бы никогда…

– Ты теперь женщина! – Последнее слово отец выплюнул с видимым отвращением и утер рот тыльной стороной ладони, словно желая стереть его отвратительные следы со своих губ. – Нет такого понятия, как невинная женщина. Ты искушала этих мальчиков, ввела их во грех, и за это должна понести наказание.

На все возражения дочери викарий, как обычно, не обратил внимания и с грохотом захлопнул дверь, оставив ее в полутьме.

Сесилия села на земляной пол в углу. Она уже стала привыкать ко все более частым наказаниям. У нее был при себе учебник, а значит, имелась возможность как-то скоротать время, хотя она почти ничего не видела. Хорошо, что Сесилия успела спрятать его под одеждой до того, как отец вбежал на школьный двор.

Она не чувствовала паники, пока не прошел день, затем – ночь и еще один день. Но потом закончилась вода, и ей стало страшно.

Сначала Сесилия барабанила кулаками в дверь, но добилась лишь того, что заболели руки. Тогда она навалилась на дверь всем своим весом, отнюдь не малым, но тоже ничего из этого не вышло.

Девочка стала кричать в замочную скважину, словно осужденный на казнь в последнюю ночь своей жизни. Сесилия клялась, что будет хорошей, обещала вести себя безупречно. Она была готова на все – только бы смягчить сердце отца… или Бога. Даже призналась в грехах, которых никогда не совершала, надеясь, что мнимая искренность и раскаяние помогут ей обрести свободу.

– Прошу тебя, папа, пожалуйста, выпусти меня, – рыдала Сесилия, вглядываясь в тень его ног, показавшихся в полоске света под дверью. – Молю тебя, не оставляй меня здесь одну, ведь здесь совсем темно…

– Ты была зачата во тьме, дитя, и вернешься в вечную тьму. – Голос отца был громок и суров; казалось, он читал проповедь с кафедры. – Молись и думай об этом.

Тени его ног исчезли, и Сесилия упала на колени, пытаясь ухватить кончиками пальцев последние пятнышки света от фонаря, который отец уносил с собой.

Девочка улеглась у двери, свернувшись в клубок, словно собака, ожидающая возвращения хозяина. Вжалась щекой в грязный пол, вглядываясь в щель под дверью, чтобы сразу увидеть свет, когда он там появится.

«Зачата во тьме»? Что он имел в виду? И в чем ее вина?

Сесилия называла свою тюрьму «зеленой» комнатой, потому что зеленый мох, покрывавший влажные каменные стены подвала, был единственным цветным куском, который можно было обнаружить в этом помещении их убогого жилища. Кто-то из прошлых викариев, имевший слишком большую для двухкомнатного домика семью, переделал часть подвала в дополнительную спальню, точнее, туда были втиснуты узкая койка и сундук.

Летом Сесилия бы открыла окно, чтобы погреться в проникавших сюда скудных лучах солнца – все-таки какое-то удовольствие. Впрочем, как-то раз перед окном неожиданно возникли ботинки преподобного Тига, которыми он швырнул в подвал комья земли, осыпав ее с головы до ног.

Девочка молила его не закрывать окно снаружи, не лишать ее единственного источника света.

– Я не убегу, – клятвенно обещала Сесилия.

– А я и не боюсь, что ты сбежишь, – злобно усмехнулся преподобный Тиг. – Все равно не пролезешь в такое маленькое окно. Слишком уж ты жирная.

И тогда Сесилия впервые возненавидела свое тело, его размеры и форму. Будь она тоненькая, словно тростинка, ей бы удалось выбраться через маленькое окно и ускользнуть в ночь.

Впрочем, девочка не очень к этому стремилась, так как боялась темноты…

Да и идти ей было некуда.

С годами Сесилия привыкла к «зеленой» комнате. Демоны и чудовища, которых рисовало ей воображение, никогда на нее не нападали. А пауки и другие вполне реальные обитатели темноты только тихо шуршали, не причиняя ей зла.

Писк мышей и прочих грызунов со временем стал звучать для нее сладкой музыкой. Это все же лучше, чем ужасная тишина.

Сесилия не переставала удивляться тому, как легко ей удавалось приспосабливаться к любым лишениям. Она уже почти не замечала голода и жажды, а также неприятного запаха нежилой непроветриваемой комнаты и собственного немытого тела.

Однажды, когда отца не была дома – он отправился куда-то читать прововедь, – Сесилия принесла в «зеленую» комнату одеяло и теперь с удовольствием завернулась в него, пытаясь согреться.

Девочка прислонилась к стене, придерживая обеими руками одеяло и представляя, что ее руки, прижатые к груди, это на самом деле руки мужчины, обнимающие так, как никто и никогда не обнимал, а холодные камни – сильная и твердая мужская грудь. Грудь мужчины-защитника, который никогда не бросит ее одну ночью, не заставит в одиночку сражаться с темнотой.

С возрастом детские страхи постепенно исчезали – все, кроме одного.

В абсолютной тьме под землей в «зеленую» комнату вползало что-то более коварное, чем привидение, более безжалостное, чем голод и жажда, более отвратительное, чем любая грязь, более ядовитое, чем самая страшная змея.

То было одиночество.

Сесилия находилась одна в огромном мире, безусловно, правильном, но несовершенном. И то, что начиналось, как скука, в уединении, постепенно стало бездной тишины внутри нее, разверзшейся пропастью пустоты, которую ничто не могло заполнить.

Потому что даже в то время, когда девочка была свободна, «зеленая» комната оставалась поблизости, ожидая ее следующего проступка, какой-нибудь случайной оплошности…

Ожидание – ведь скоро Сесилию в очередной раз низвергнут в ад – казалось ничуть не менее мучительным, чем бесчисленные часы, которые она провела в «зеленой» комнате.

Сесилия постоянно молилась, как и приказывал отец, но даже не вспоминала о тех молитвах, которые преподобный Тиг заставлял ее заучивать.

Каждую ночь девочка опускалась на колени перед холодным осуждающим Богом и с жаром паломника молила только об одном – чтобы кто-нибудь вызволил ее из серовато-зеленого ада, в котором она жила.

На этот раз Сесилия молилась очень долго, пока сухой язык не прилип к такому же пересохшему нёбу. Даже слезы высохли. Живот же был совершенно пустым и только периодически сжимался. Прошло уже два дня, и у бедняжки не оставалось сил, чтобы сидеть; она лежала, привалившись к стене и плотно завернувшись в одеяло.

«Судя по всему, на этот раз отец не намерен меня выпускать».

Эта мысль раскрыла в ее душе бездну отчаяния. В душе, где было светло и где жил Бог.

Ржавые петли скрипнули, когда открылось окно. И викарий с нехарактерной для него поспешностью опустил на земляной пол ведро с водой. Сесилия с трудом села, опираясь на дрожащие руки.

– Попей и помойся, – рявкнул он. – Но если ты издашь хотя бы один звук, пока они будут здесь, то никогда больше не выйдешь из этого подвала. Ты меня поняла, девчонка?

Отец не стал ждать ее ответа: захлопнул окно и даже не потрудился его запереть.

Несколько мгновений потрясенная Сесилия сидела неподвижно. Потом, встрепенувшись, бросилась к ведру. Не обращая внимания на грязь на руках, девочка погрузила руки в воду и стала с жадностью пить, черпая ее горстями. Не в силах утолить жажду, она поднесла ведро к губам и принялась пить прямо из него.

Наверху послышались шаги. Но то были не тяжелые шаги отца.

Они были наверху. Но кто так сильно встревожил ее отца?

Тихо поставив ведро на пол, Сесилия поднялась по ступенькам и скорчилась у двери, надеясь что-нибудь услышать через щель.

– Где вы ее держите, преподобный? – спросил незнакомый женский голос. Женщина говорила с акцентом, который Сесилия не могла узнать, даже если бы ее разум не был затуманен голодом.

Она прижала ладонь к прохладному дереву двери. Неужели они ищут ее? Неужели ее молитвы услышаны?

– Местонахождение моей дочери не касается блудницы.

Подобное определение никак не помогло опознать эту женщину. Для преподобного Тига каждая дочь Евы была тайной проституткой.

– Не блудницы, а деловой женщины. – Даме хватило смелости возражать ее отцу? Сесилия вся обратилась в слух. – Меня предупредили, что вы – лицемерный шарлатан. Вы взираете на нас, женщин, с высоты своего ханжеского величия, вы якобы молитесь и сочувствуете нам. Одновременно вы обвиняете и унижаете нас, не понимая, что все мы только смеемся над жалким, маленьким и совершенно бесполезным отростком, который болтается у вас между ног.

– Как ты смеешь?.. – У викария перехватило дыхание, словно он получил удар в живот.

– О, Гортензия рассказала нам о вашей импотенции, – спокойно продолжила женщина. – Нам отлично известно, что вы не являетесь отцом этого ребенка.

Гортензия… Ее мать…

Услышав это откровение, Сесилия, вероятно, на какое-то время лишилась чувств, потому что внезапно вдруг обнаружила, что ее прижимала к пышной груди совершенно незнакомая женщина.

– Боже правый, детка, – проворковала она. – Сколько этот старый негодяй продержал тебя в подвале?

– Я… – Испуганная и ничего не понимающая, Сесилия подняла глаза и увидела рвавшегося к ней разъяренного отца, которого удерживал мужчина значительно ниже его ростом, но очень широкий, так что его коренастая фигура заполняла весь дверной проем.

Девочка все осознала, когда встретила взгляд отца. Его глаза были черными, такими же, как волосы, как его душа.

Нет… это был не ее отец. Викарий был очень высокий, худой и угловатый, с длинным носом и выдающимся подбородком.

Когда Сесилия рассматривала в зеркале свои мягкие округлые черты, она никогда не находила ни малейшего сходства с отцом. И теперь девочка точно знала, почему.

Она не его дочь.

«Слава богу».

К глазам подступили слезы, и она нерешительно взглянула на свою спасительницу – самую красивую женщину, какую ей только доводилось видеть.

Темно-золотистое платье незнакомки мерцало в тусклом свете. Ее кожа и волосы были неправдоподобно светлыми, глаза – темными, а губы – такого же оттенка, как лилии на школьном дворе. Сущий ангел.

Женщина имела округлые формы, как и у Сесилии, и от нее, казалось, исходило удивительное сияние, словно вся она была наполнена светом.

– Сесилия, дорогая, меня зовут Женевьева Лево. Друзья называют меня Дженни. По-моему, нам ничего не мешает быть друзьями. Ты согласна?

По щеке девочки скатилась слеза. У нее еще никогда не было друзей.

Завороженная, Сесилия подняла руку: она хотела тронуть кончиком пальца щеку женщины, но тотчас же отдернула ее, сообразив, что руки у нее очень грязные. Она не хотела испачкать свою спасительницу – так же, как не позволила бы себе прикоснуться нечистыми пальцами к изображению Моны Лизы.

– Не оставляйте меня здесь. – Слова эти, казалось, резанули по горлу ржавым железом, но смолчать Сесилия не смогла.

– О, милая, ты больше не останешься ни на минуту в этом ужасном доме. Ты сможешь идти?

Сесилия молча кивнула. И тут же, покачнувшись, уткнулась лицом в грудь женщины.

– Пойдем, дорогая. – Женевьева твердой рукой обняла девочку и повела по ступенькам наверх. А молчаливый спутник женщины уверенно оттеснил викария в сторону.

– О боже! – громко воскликнула Женевьева. – Не обижайся, дорогая, но, как говорит моя бабушка в Луизиане, от тебя воняет так, что даже лесной хорек при встрече с тобой обратился бы в бегство.

Чувствуя ужасное головокружение, Сесилия шла рядом с женщиной, вернее, машинально переставляла ноги. Слова же доносились до нее словно издалека. Девочка не мылась почти три дня, и ей было ужасно стыдно.

Чтобы забыть об унижении, Сесилия стала вспоминать жизнь, которую оставляла за спиной. Маленький столик, за которым они молча ели скудную пищу… Причем отец упрекал ее за каждый съеденный кусок. Обшарпанная гостиная, всегда пустая, с постоянно холодным очагом, хотя за окном был уже промозглый дождливый октябрь. В доме не было никаких книг, кроме Библии и других канонических текстов, которые она читала при тусклом свете свечи, пока не начинали болеть глаза.

– Мой священный долг – спасти девочку от грехов ее матери! – завизжал преподобный Тиг. Сесилия посмотрела на него, но не смогла различить в полумраке его черты: он стоял в тени, в дальнем углу комнаты. – Немногие мужчины согласились бы растить девчонку, прижитую ее матерью на стороне. Помни об этом, Сесилия, когда у тебя появится искушение совершить распутное и безнравственное деяние, как все эти падшие развратные женщины. Я хотел спасти твою душу. И я все еще могу ее спасти.

– Хватит болтать эту высокопарную чушь! – Дженни поморщилась и на всякий случай подтолкнула Сесилию себе за спину. А ее спутник бесцеремонно усадил викария за стол. – Хочешь верь, хочешь нет, но в моем доме больше и искреннее почитают Господа, чем в твоем. – Дженни повернулась к девочке, наклонилась к ней и подмигнула. – Сейчас ты, конечно, не похожа на фарфоровую куклу, малышка, но я не сомневаюсь, что ты станешь очень хорошенькой.

– Спасибо, мисс Лево. – Сесилия вспыхнула.

– Мисс Лево! Ты слышал, Векслер? – Дженни весело рассмеялась.

Ее спутник, однако же, не смеялся. И по-прежнему молча нависал над преподобным Тигом.

Украдкой смахнув непрошенную слезу, женщина снова наклонилась к Сесилии:

– Ты должна называть меня Дженни, слышишь? Мы же теперь друзья, не так ли?

Сесилия кивнула и покосилась на мужчину, который не был ее отцом. Ей предстояло запомнить его именно таким – размытым пятном красного лица. Увы, ее очки остались втоптанными в грязь на школьном дворе.

Ну и ладно. Сесилия и так знала, какое выражение на лице преподобного Тига.

– У тебя есть другое платье, девочка? Из этого ты выросла. Выросла… я бы сказала, как минимум год назад.

– Она не должна поддаваться греху тщеславия! – прошипел викарий. Его черты были искажены бессильной яростью и страхом, физиономия же из пунцовой превратилась в лиловую. – Она слабовольная и удивительно прожорливая девица. Вы только посмотрите. Я старался, как мог, но она все равно воровала еду среди ночи, и никакие наказания не могли отучить ее от этой пагубной привычки. И я вовсе не обязан покупать ей новую одежду, если девчонка так быстро вырастает из тщательно подобранных для нее старых платьев.

– Извини, дорогая, я на минуту тебя оставлю. – Дженни стремительно прошагала мимо Векслера и, размахнувшись, ударила Джосайю Тига по перекошенной от злости физиономии. Удар был очень сильным. Преподобный едва не свалился со стула.

Дико вскрикнув, викарий вскочил на ноги, но его тут же водворил обратно Векслер, по-прежнему невозмутимый.

Дженни же накинула на плечи девочки роскошный подбитый мехом плащ и повела к экипажу, стоявшему у входной двери.

Векслер остался в доме, и Сесилия, собравшись с духом, отдернула занавеску экипажа и с тревогой уставилась на дверь.

– Не волнуйся, дорогая. Твоя хорошенькая рыжая головка должна быть занята совсем другими вещами. Викарий просто должен подписать кое-какие бумаги.

Сесилия промолчала, а Дженни, улыбнувшись, сказала:

– Расскажи мне о себе, малышка. Чем ты увлекаешься? Чему тебя научили, кроме молитв, разумеется?

Сесилия достала блокнот, который всегда прятала под платьем, и робко протянула его женщине.

Дженни несколько мгновений молча взирала на блокнот, потом взяла его двумя пальцами и осторожно раскрыла, словно ожидала увидеть там засушенное между страницами чудовище.

Сесилия затаила дыхание. А Дженни перевернула сначала одну страницу, потом другую, затем стала быстро листать их. Закончив, она подняла на девочку сияющие глаза.

– Мне никто не говорил, что ты художница, малышка.

Сесилия наморщила лоб. Никакая она не художница. И не поэтесса. Она всего лишь пыталась занять чем-то время, сидя под замком.

Взяв блокнот, который ей вернула Дженни, девочка тоже раскрыла его. Экспоненты и теоремы… Пределы и производные… Формулы, функции и соответствующие графики…

Подняв глаза, она увидела сияющую улыбку Дженни – та продемонстрировала ослепительно белые зубы.

– Ты, безусловно, возьмешь это с собой туда, куда мы едем, верно?

Сесилия кивнула, боясь задать мучавший ее вопрос. Она поплотнее закуталась в плащ, тщетно пытаясь разобраться в буре охвативших ее эмоций. Что она чувствовала? Опасения? Грусть? Радость? Облегчение? Вероятно, всего понемногу. Но главное, она была голодна.

Тут из дома вышел Векслер.

– Лично я умираю от голода, – заявила Дженни – похоже, она умела читать чужие мысли. – Думаю, мы остановимся на ночь на местном постоялом дворе, и ты сможешь поесть и вымыться. Я слышала, там подают чудесные маленькие пирожные с…

– О, мне нельзя есть пирожные, – с грустью сообщила Сесилия. – Потворствовать своим желаниям – большой грех.

Дженни подалась к девочке и крепко сжала ее руки. Глаза же Женевьевы потемнели от злости. Она тряхнула головой и, досадливо поморщившись, заявила:

– Послушай меня, дорогая. Ты должна выбросить из головы все мысли о грехе и воздержании. Твоя жизнь принадлежит только тебе одной. Отныне и впредь, если ты захочешь пирожных, то будешь их есть. И будешь одеваться в платья тех цветов и фасонов, которые тебе нравятся. И конечно же, заниматься тем, чем пожелаешь. Сесилия, ты не должна ни в чем себе отказывать, равно как и испытывать страх и стыд. Ты такая, какая есть. И ты очень красивая девочка.

От такой доброты, с которой Сесилии никогда не приходилось сталкиваться, ее глаза наполнились слезами.

– Но ведь я некрасивая. Я жирная…

Дженни на какое-то время задумалась, закусив губу. Потом проговорила:

– Милая, некоторые люди могут тебе такое сказать, но ты не должна из-за этого огорчаться, потому что… В общем, запомни мои слова. И поверь, я знаю, что говорю. Когда вырастешь, ты сможешь делать с мужчинами все, что захочешь. Они всегда будут у твоих ног, станут ловить каждое твое слово, каждый взгляд. У тебя такие глаза, губы, волосы и кожа… – Дженни отодвинулась, достала веер и обмахнулась, словно ей вдруг стало жарко. Немного помолчав, она продолжила: – Ты станешь женщиной, с которой будут считаться очень многие. Разумеется, есть и всегда будут те, кто предпочитает худеньких, с тонкими талиями. И еще ты увидишь, что некоторые мужчины не выносят умных женщин, имеющих мозги, которых нет у них самих. Умные женщины их пугают. Но, дорогая, ты будешь обладать властью, которой еще не понимаешь. Сможешь пленять, контролировать и уничтожать мужчин.

Сесилия прикусила губу. Слова Дженни ее ошеломили, и у нее даже закружилась голова.

– Я не хочу никого уничтожать. – Да и брать в плен кого-либо у нее не было особого желания. Тем более после всего, что ей самой пришлось вынести…

Дженни едва заметно улыбнулась. Откинув упавшую на лицо девочки прядь волос, она тихо сказала:

– Мне говорили, что ты такая же добрая, как твоя мама.

– Вы знали мою маму?! – встрепенулась Сесилия. Ей сразу захотелось задать множество вопросов.

– Я видела ее однажды, когда она приезжала, – уклончиво ответила Дженни.

– Куда приезжала?

– Давай лучше подумаем о пирожных. – Дженни постучала в потолок экипажа, и тот тронулся с места. – После сытного ужина, горячей ванны и хорошего отдыха мы купим тебе несколько платьев любого цвета, какого захочешь. Тебе больше никогда не придется думать о деньгах, разве это не чудесно? В твоем распоряжении – целое состояние, потому что ты стала наследницей очень влиятельного человека…

Сесилия долго молчала. Ей понадобилось время, чтобы набраться смелости и задать вопрос:

– Этот человек… мой настоящий отец?

Дженни поджала губы.

– Прости, милая, но я не могу сказать тебе ничего определенного. Просто знай, что этому человеку небезразлична твоя судьба. Он любил твою маму.

Ответ удовлетворил Сесилию на несколько недель: пока она знакомилась с миром дорогих отелей, кораблей и вилл, портних, шеф-поваров, галантерейщиков и горничных. По пути к месту назначения она посетила Париж и была потрясена великолепным городом и его необычными жителями.

Школа для девочек в Шардонне размещалась в романтическом готическом замке – ничего подобного Сесилия даже представить себе не могла. Персонал отнесся к ней со всей возможной доброжелательностью. Девочку проводили в очаровательную башенку с окнами, выходящими на сверкающее под солнечными лучами Женевское озеро. Это был ее новый дом, который ей, конечно же, сразу понравился.

И в конце дня, присев на кровать, Сесилия ощутила мучительную пустоту в груди. Да, окна ее комнаты были огромными и чистыми, а не маленькими и тусклыми, как раньше. И теперь у нее были еда, одежда, тепло и забота окружающих.

И все же она по-прежнему оставалась одинокой маленькой девочкой в окружавшем ее мраке.

Глава 1

Редмейн-касл,

Девоншир

1891 год

Семь лет – чертовски долгий срок для шотландца, вынужденного обходиться без женщины. Или уже почти восемь?

Кассиус Джерард Рамзи, судья высокого суда, убедил себя в том, что именно длительное воздержание являлось причиной внезапно поразившего его недуга – совершенно неуместного болезненного возбуждения, не покидавшего его даже в общественных местах. Ничего подобного не случалось с ним с подросткового возраста.

Скоро ему исполнится сорок. В таком возрасте уже не должно быть подобных неприятностей. Кроме того, он вытравил из себя подобные слабости много лет назад.

Жизнь кое-чему его научила. Рамзи прекрасно знал, что мужские аппетиты следовало обуздывать твердой рукой, проявляя неуклонное самообладание, чтобы они не овладели им, не нанесли непоправимый ущерб.

Однако же… Он вдруг стал пленником собственного естества, вынужденным всячески скрывать необычайно сильную, если не сказать, неистовую реакцию при виде полногрудой мисс Сесилии Тиг, слизывавшей шоколад с пальцев, не обремененных перчатками.

И все это – во время приема в Редмейн-касл.

Рамзи старался внушить себе, что должен смотреть в другую сторону, но ничего не помогало – его взгляд постоянно возвращался к ней.

Собственно говоря, в этом не было ничего необычного. Сесилия Тиг принадлежала к типу женщин, к которым его всегда тянуло, у которых больше округлостей, чем прямых линий, к женщинам соблазнительным, роскошным. Ее кожа была цвета сливок, а губы… Ах, эти губы!

На ней было шелковое фиолетовое платье, являвшее прекрасный контраст с рыжими локонами, переливавшимися всевозможными оттенками в свете канделябров.

Ее огромные глаза завораживали. А взгляд был смелый и прямой.

Будь он проклят, если эта женщина не создана для него.

– Эта Сесилия Тиг – живое воплощение греха. Коварный союз невинности и опыта. Женский эквивалент шоколадной конфеты.

Кончик ее пальца скрылся во рту – Сесилия с видимым удовольствием его облизнула.

Рамзи с трудом сдержал глухой стон и прикусил внутреннюю сторону щеки так сильно, что во рту почувствовался вкус крови. Он скрестил ноги, потом выпрямил их. Затем скрестил снова.

Семь проклятых лет…

Или больше? После тридцати Рамзи все свое время посвятил работе. Это был период напряженного труда и одиночества. Увы, он был лишен восхитительного зрелища, коим является обнаженное женское тело.

А каким чудом из чудес будет мисс Тиг, лишенная всех кружев, оборок и прочих нелепостей, призванных изменить женскую фигуру в угоду моде. Останутся только честные изгибы, интригующие ямочки, роскошные волосы и гладкая молочно-белая кожа…

Как мог Рамзи так долго обходиться без теплой тяжести женских ног, закинутых ему на плечи, когда он доставляет их обладательнице наивысшее наслаждение?

Ведь он уже почти забыл, каково это – заниматься любовью с пышной женщиной.

Сесилия Тиг наклонилась, чтобы взять еще один шоколадный трюфель с хрустального блюда. И Рамзи увидел ее пышную грудь, едва прикрытую кружевами.

Все греховные поступки, даже воображаемые, мгновенно пронеслись перед его мысленным взором, вызвав ошеломляющий прилив похоти, от которого гулко забилось сердце и перехватило дыхание.

Что тут поделаешь? Эти груди могли ввести во искушение и святого… Рамзи умирал от желания почувствовать их тяжесть в своих ладонях.

Струйка пота стекла по его затылку за воротник, и Рамзи тихо вздохнул, представив себе чудесный аромат кожи в ложбинке между этими грудями. Ему хотелось ощутить на языке чуть солоноватый привкус этой кожи, хотелось почувствовать ее невероятную мягкость…

– Могу я предложить вам попробовать, милорд Рамзи?

Ему потребовалась вечность, чтобы осознать слова мисс Тиг. С огромным трудом он обрел дар речи, моргнул и пробормотал:

– Простите, вы о чем?..

– Вы смотрите на них такими голодными глазами. – Ее очки увеличивали удивительно темные ресницы, которые на мгновение опустились, отбросив тени на щеки. – Можете мне поверить, они так же хороши на вкус, как на вид. Бархатистые, нежные и только со слабым намеком на соль. Держу пари, вы никогда не пробовали ничего вкуснее.

У Рамзи пересохло во рту. Он невольно взглянул на ее груди, от которых с титаническим усилием отвел глаза и в замешательстве уставился на лицо Сесилии, не выражавшее ничего, кроме искренней любезности.

Было совершенно ясно, что она говорила не о своей плоти. Не здесь же… Не так же откровенно!..

Возбуждение оказалось невероятно сильным. Судя по всему, его естество, решившее отныне управлять им, настойчиво требовало, чтобы он, Рамзи, принял столь непристойное предложение. Но неужели…

Рамзи оглянулся на других гостей, гуляющих по залу, нигде не задерживаясь. Слышал ли кто-нибудь еще ее слова?

– Понимаете, милорд, мы с Александрой испытываем непреодолимую слабость к шоколаду, – доверительно сообщила Сесилия и стала выбирать очередной трюфель с такой тщательностью, с какой ювелир выбирает драгоценный камень. – Этот шоколад привезли из Бельгии. Одна только текстура выше всяких похвал. А если почувствуешь, что там внутри… Поверьте мне, начинка – истинное чудо.

Окончательно сбитый с толку, Рамзи уставился на блюдо с трюфелями, мысленно обозвав себя идиотом.

Мисс Тиг предлагала ему трюфель. Да-да, конечно! Что же еще? С какой стати он вообразил, что она вела речь о вкусе своей плоти? Возможно, он был так заворожен ее чуть хрипловатым голосом, почему-то вызывавшем ассоциации с дымком, вьющимся над бокалом с первосортным бренди, что неправильно истолковал ее слова.

Кашлянув, Рамзи бросил взгляд на своего сводного брата Пирса Гедрика Атертона, герцога Редмейна – тот внимательно слушал рассказ своей жены Александры и ничего не заметил.

Рамзи понадеялся, что если его взгляд будет достаточно долгим и тяжелым, то герцог придет на помощь и спасет его.

Но ему не повезло. Редмейн и его герцогиня были заняты общением с высшим обществом, стараясь ввести в него леди Франческу Кавендиш, графиню Мон-Клэр.

Проклятие! Мисс Тиг пригласили в этот проклятый замок только потому, что леди Франческа и леди Александра были ее школьными подругами. Эти три женщины были неразлучны со школьной скамьи, и брат Рамзи, герцог Редмейн, женился на Александре, зная, что Франческа и Сесилия являются в каком-то смысле частью сделки.

Но почему соблазнительная мисс Тиг не общается со своими подругами или же с другими гостями, а мучит его?

Упомянутая леди сочувственно ему улыбнулась и впилась зубами в очередной трюфель. Она наслаждалась им, словно осужденный своей последней трапезой.

– Сейчас я сыта – обед был роскошный, – сообщила Сесилия, прикрывая ладонью рот, набитый шоколадом. – Но, когда речь идет о десерте, я ненасытна.

Рамзи едва не проглотил язык. «Ненасытна»… Его желание тоже было ненасытным. Ему казалось, что в зале вдруг стало ужасно жарко и душно. И сейчас он мог думать только о мягкой кушетке у него за спиной или же о насыщенном соблазнительными ароматами прозрачном воздухе сада.

Нет-нет, это опасно. Похоть! Женщина! Это опасно…

Страницы: 12345 »»

Читать бесплатно другие книги:

Если вы:• устали от постоянных страданий и мечтаете освободиться от панических атак, ВСД, тревоги, ф...
«…И в тот момент, когда поэт Данте, пытаясь выбраться из темного леса, увидел спасительный свет, раз...
Главный секрет успешного урожая клубники кроется в массе деталей. Необходимо знать, какой сорт выбра...
Никогда не знаешь, что больше пригодится в жизни – высшее образование или умение печь блины. Никогда...
Вдали от Тайного Города некому было распознать в скромной старушке Софии Энгель ведьму, которая, спр...
Гигран разделен непреодолимой стеной Срединного хребта. Юг оправился после страшнейшей катастрофы, а...