Черневог - Черри Кэролайн

Черневог
Кэролайн Черри


Славянские хроники (Русалка) #2
Сказочная Древняя Русь... Зачарованные терема, дремучие Муромские леса, где таятся соловьи-разбойники, а в глубине лесных протоков водят хороводы зеленоглазые русалки...





Кэролайн Дж. Черри

Черневог





1


Глубокий пышный снег покрывал лес. Величие этого первозданного освещенного светом звезд мира дополнял неизвестно откуда взявшийся единственный, одетый в зимнюю шубку, заяц. Он медленно продвигался вперед по надвигающемуся на него белому нетронутому пространству, оставляя за собой путаный след. Интересно, откуда он взялся здесь и куда направлялся?

Хлопанье крыльев нарушило тишину. Белая сова на мгновенье припала к земле и тут же взлетела, тяжело маша крыльями, обремененная своей ношей. След оборвался, исчезнув в круге взрыхленного крыльями снега, покрытого темными брызгами крови…

Саша лежал с открытыми глазами и бьющимся сердцем. Он не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой и вообще не был уверен, где находится и что это за постель, в которой он лежит. Он все еще не мог понять, почему этот сон показался ему таким зловещим и почему капли крови могли так ужасающе подействовать на него. Он продолжал лежать, прислушиваясь к тому, как в доме, над и под ним, потрескивали балки, и набирался мужества, чтобы опустить свою руку ниже покрывала и понять, что находится в доме своего дяди, в Воджводе.

Снег падал над лесом, снег падал над рекой, наметал сугробы и заставлял потрескивать крышу. Саша же был в полной безопасности в своей собственной постели, в доме своих друзей, куда не могло проникнуть никакое зло.

Оно не могло прийти сюда с тех самых пор, как здесь вновь вырос лес.

Пришла весна, и зашептали старые деревья, шелестя сухими мертвыми ветками. Шум и треск веток, раздававшиеся в вышине и напоминавшие приближение бури, заставили Сашу взглянуть вверх, оторвавшись от сеянцев, которые он рассаживал среди старых деревьев. Волнение вверху тотчас же прекратилось, а на его голову был выброшен град из обломков мелких веток, сучков и кусочков коры.

Он стоял, отряхивая и с шапки и с кафтана этот мусор, прикрывая глаза от очередной такой же порции, и поглядывал на освещенное солнцем пространство. Большая, густо разросшаяся ветка, казалось, очень хотела выделить себя из других и в конце концов опустилась, но не отвесно, как при обычном падении, а быстро и плавно скользнула вниз, увлекая за собой тучи обломанных сучков и обрушивая новый ливень из обломков коры. Это было огромное, заросшее мелкими веточками существо, скорее напоминавшее живой нарост на стволе давно умершего дерева.

– Мисай? – окликнул его Саша. Оно действительно походило на Мисая: обросшее лишайниками, ощетинившееся и очень, очень старое, если к лешим вообще применимо понятие возраста.

– Ты не ошибся, это Мисай. – Его голос был скорее похож на шепот, исходящий из самой глубины леса. В очередной раз раздалось потрескивание веток: это леший протянул свои многочисленные пальцы-сучки, которые, подрагивая, начали ощупывать сашины плечи. Они очень мягко сомкнулись на его руках, чтобы подтянуть его поближе, под испытующий взгляд громадного, слегка безумного глаза. – Здоров, – прогромыхал знакомый голос, – здоров. От тебя пахнет березой, молодой колдун.

– А ты молодеешь с каждой весной, – сказал Саша, похлопывая грубый ствол, служивший лешему телом. Это и на самом деле было правдой: Мисай пышно расцвел и благоухал, словно старое дерево, в самом сердце которого вдруг проросла молодая зелень, словно это дикое дерево неожиданно получило прилив новых сил, и все из того самого сада, что расположился рядом с лесом.

– Березы, – продолжал Мисай. – Это место как нельзя лучше подходит для берез.

– Вдоль всего ручья. – Саша указал рукой на ручей, думая о том, во что мог превратиться этот ручей через много лет. Сейчас здесь были лишь одни мертвые деревья, и течение ручья свободно размывало землю между их корнями, которую они были не в силах удержать. Но тяжелый труд постепенно обновлял лес, возникала делянка за делянкой, и они разрастались от центра в разные стороны. Недавно посаженные высокие саженцы уже появились и на самом берегу, надежно защищая его от воды.

– Корни, корни будут держать землю, – продолжал грохотать Мисай. – Береза и сосна. Корни и ветки… именно так, молодой колдун.

– Кругом все в порядке, Мисай?

– Корни и ветки. Наше обещание в силе. Все в полной сохранности.

Но временами возникало беспокойство. Иногда, особенно по ночам, когда сомненья особенно сильны и естественны, мысли не раз возвращались к роще и к камню, окруженному колючим терновником, и к спящему на этом камне молодому колдуну…

Временами, когда лешие так неожиданно появлялись здесь среди дня, возникало определенное беспокойство о том месте и о безопасности всех остальных.

Но и на этот раз было ясно, что Мисай пришел без всякой причины, не имея в виду ничего, кроме дружеских чувств и любопытства. Мисай быстро отделился от дерева, так быстро, почти в одно мгновенье, что глаз едва мог заметить это движение, а уже в следующий момент он двигался медленно, будто парил над молодыми саженцами, наклоняясь поближе к ним, чтобы получше рассмотреть их.

Было истинной правдой, что ноги у леших вывернуты задом наперед.

– Добрые посадки, добрые, – проговорил он о молодых березах. А затем неожиданно добавил: – С ним… все хорошо. Он спит. Спит.

Саша отряхнул пыль и грязь с рук и сунул большие пальцы за пояс, ощущая неприятную судорогу в плечах и мучаясь от давно удерживаемого вопроса, который он до сих пор так и не задал Мисаю. Но теперь, думая о дожде, о зимнем снеге, о прошедших годах, он негромко, почти шепотом, все-таки задал его:

– Он страдает? Он чувствует всю непогоду, весь окружающий холод?

Мисай затрещал своими многочисленными пальцами, издавая звук, похожий на то, как ветер шевелит кусты, и Саша тут же увидел, словно во сне, молодое спящее лицо и снежинки, опускающиеся на темные ресницы, мягко падающие на бесцветные щеки, на нос и на губы, и медленно тающие. Вглядываясь в это виденье, нельзя было заметить никаких признаков к перемене состояния спящего.

Разумеется, можно было пожелать перемен, можно было пожелать, чтобы там остались лишь одни белые, отмытые дождем кости, и таким образом добиться того, чтобы любая опасность навсегда миновала. От такой возможности Саша почувствовал даже некоторую вину. Более того, он не только не хотел этого, но и никак не мог пожелать спящему даже малейших страданий, и безрассудно старался уменьшить их.

Но как жалость, так и любопытство были слишком опасны.

– Тревога, – проговорил Мисай. – Почему?

– Постоянно вижу его, – сказал Саша. – Думаю о нем… Мисай, почему ты пришел?

– Меня привлек запах березы, – ответил леший, что вероятнее всего и было правдой: Мисай, не больше не меньше, имел лишь намерение увидеть, что с его соседями с тех пор, как растаял снег, было все в порядке. Мисай часто навещал этот лес, а наступившая весна и молодые березы были очень важным моментом в жизни старого лешего, чей лес почти весь погиб. Мисай беспокоился за каждый лист.

И наконец прозвучало:

– До свиданья. – Мисай сказал это совершенно неожиданно, осмотрев все, что хотел увидеть. Затем он до безрассудного быстро, почти вслепую, начал подниматься вверх по мертвому стволу и исчез, производя точно такое же смятение, как и при своем появлении.

Мисай был все-таки чуть-чуть сумасшедшим, это нельзя забывать.

– До свиданья, – сказал вслед ему Саша, размахивая шапкой. Возможно, леший и услышал его.

Затем Саша подхватил свою корзину и крепкую палку, которой рыхлил землю, и двинулся вдоль ручья, чтобы продолжать сажать очередные молоденькие деревья.

– Сегодня я видел Мисая, – сказал он своим друзьям, когда вечером вернулся в дом у реки. И рассказал им, как прекрасно выглядел леший.

Но тем виденьем, которое послал ему Мисай, он с ними не поделился.

Жизнь в лесу налаживалась даже в снежную зиму. В ту пору там появились даже зайцы, первые с того времени, как погиб лес. Петр даже выследил охотящуюся лису, а Ивешка подкармливала полузамерзшую полевую мышь, которой она устроила гнездо из старого тряпья около печки.

Совершенно удивительно было то, что дрова и растопка рядом со старым домом перевозчика всегда были в изобилии. Все поленья были подобраны по размеру, как раз такому, чтобы умещались в печь. Все это приносили лешие, собирая их в мертвом лесу: по ночам можно было видеть их за работой. При лунном свете, сами высокие, как деревья, они вполне и очень легко могли обмануть взгляд любого, кто не привык наблюдать за этими лесными созданьями и за их проделками.

– Мы могли бы построить и баню, – сказал как-то Петр, с шумом поднимаясь на крыльцо. Его лицо горело от мороза, а красивые волосы, выбивавшиеся из-под шапки, были тронуты инеем и выглядели словно кайма из серебряной бахромы. – Нам просто необходима баня. Здесь полно дерева для кровельной дранки…

Туман повис над рекой и над тропинкой, идущей мимо старой переправы, в том самом месте, где, словно призраки, стояли деревья.

Она слышала, как отец звал ее назад, и она понимала, что стоит ей пренебречь его предостережением, как она тут же умрет. Но во сне, который она видела на этот раз, она продолжала идти к берегу, где был человек, укрытый в просторные одежды.

«Почему ты преследуешь меня?» – всякий раз спрашивал он.

И она отвечала, заранее зная, что собиралась сказать:

«Я хочу попросить тебя вернуться…"

Ивешка, вздрогнув, проснулась и продолжала лежать рядом с Петром под горой стеганых одеял, все еще вздрагивая.

– С тобой все в порядке? – спросил тот, поглаживая ее плечо.

– Это всего лишь сон, – сказала она. И дрожала до тех пор, пока он не приласкал ее.

А в соседней комнате находилась книга. Теперь она принадлежала Саше. Саша читал ее, а Ивешке хотелось, чтобы он не делал этого.

Она хотела, чтобы книга сгорела. Но ее нельзя было уничтожить с помощью одного лишь желания.

«Мы должны как можно больше узнать, что именно он хотел, не правда ли?» Так обычно говорил Саша, пытаясь рассеять ее страхи. Здравым умом она понимала, что он абсолютно прав.

Но сегодня ночью она продолжала думать о человеке в тумане, и о молодом человеке, спящем на холодном камне, в окружении заледенелых веток, и белых хлопьях, просеивающихся через сплетенный в кольцо колючий кустарник…

Но вот снег растаял и все зазеленело. Полевая мышь обрела свободу, березовые саженцы покрылись листвой, а трехлетние молодые деревца высоко поднялись прямо поперек старой заброшенной дороги. Они крепко стояли, возвышаясь над берегами, заросшими папоротником и мхом. Старых деревьев, которые когда-то затеняли лес, по сравнению с прошлым годом почти не осталось… Они падали под ветром, но никогда не задевали молодые саженцы, их разбивала молния, но при этом никогда не возникало пожаров, и они почти никогда подолгу не оставались без употребления, если не считать тех случаев, когда они служили убежищем для зайцев или молодых лисиц.

Это были, как говаривали старухи в Воджводе, волшебные леса, где лешие, с вывернутыми ногами, заманивали неосторожных людей, вовлекали их в беду, а то и вызывали преждевременную смерть. Об этих самых страшных лесах с таким же успехом могли судачить и старухи в Киеве. В этих лесах жили колдуны, против которых не отважился выступить даже сам царь со всем своим войском.

Девушка, дочь колдуна, утонула в реке, которая протекала через этот лес, и после такого несчастного конца проводила время под ивой, превратившись в бессердечную русалку, которая выпивала до последней капли все жизненные соки из того, кто оказывался поблизости от этих мест. Она охотилась на заросших лесом берегах… эта девушка, с длинными светлыми волосами…

Вероятно, подобные слухи могли распространиться и еще южнее (поскольку и вокруг таких городов, как Киев, жило достаточно старух с их собственными источниками сплетен и пересудов), и из них следовало, что старый лес за последнее время ожил, что место Ууламетса на берегу реки занял новый колдун, который и разрушил злые чары, висевшие над русалкой.

Но был ли то злой или добрый колдун, слухи не сообщали.

Действительно, Саша и сам частенько задумывался над тем, кем же он был в свои восемнадцать лет, склоняясь, по настоянию своего доброго друга Петра, к размышлениям об ответственности…

Его друг Петр был обычным, не лишенным мирских удовольствий человеком, и был в свои двадцать шесть лет, так уж случилось, женатым, по слухам, на русалке: было столько всяких небылиц об их доме, что даже старухи не помнили их все, за исключением рассказов о домовых и банниках.

Например, что Ивешка, та самая дочь Ууламетса, теперь больше не русалка и до сих пор жива, а тот чуть шальной и загадочный лодочник, который торгует с крестьянами от имени нового колдуна, был не кто иной, как тот самый негодяй Петр, которого большинство жителей Воджвода с большой радостью хотели бы видеть повешенным.

Но больше всего весь Воджвод был бы поражен переменами, которые произошли с бывшим конюшим из Петушка: по крайней мере, следовало бы обратить внимание на его изрядный рост и ширину плеч, чему немало помогло его участие в работах по перестройке дома, чем он занимался всегда вместе с Петром… чьи руки, Бог не даст соврать, до этих дней были более знакомы с игральными костями, нежели с молотком и пилой.

И вот, вопреки всему, за последние несколько лет старый дом перевозчика увеличился почти в два раза, стал удобнее и красивее, был покрыт кровельной щепой, а сзади к нему был пристроен добротный, хоть и чуть-чуть перекошенный, сарай, рядом была построена баня (возможно, она несколько отличалась от обычной бани своей заостренной крышей), а слева и прямо перед ней был разбит сад, зеленевший свежими ростками, среди которых нельзя было отыскать ни единой сорной травинки. Этот сад был полностью заслугой Ивешки, ее главной заботой, в то время как все плотничные работы возлагались на Сашу и Петра, которые доказывали, как любил говаривать Петр, что не только с помощью колдовства можно сделать прочно стоящие угловые столбы.

И до сих пор все, что они построили было крепким и удобным, выдерживало и зимний холод и летнюю жару. Снаружи дом был выветрен и покрыт лишайниками, приросшими к серым потрескавшимся бревнам, напоминая внешне обычную грубую деревенскую избу…

Зато внутри…

Внутри были гладкие и чистые деревянные полы, индийские ковры и до блеска обработанная мебель. Было много золотых кубков и оловянной посуды, были шелковые занавеси, бронзовые светильники и чудесный самовар, а кроме того содержащийся в полном порядке подвал, где хранились и яблоки, и орехи, и сушеные грибы, а также связки лечебных трав, горшки с медом и мешки с зерном и крупой, привезенные с низовий реки, не говоря уже о домовом, который вполне удобно размещался там, среди полок, расположенных в заново отрытом дальнем углу, где стояли сотни маленьких горшочков, хорошо укрытых от пыли и аккуратно размеченных, заполненных пряностями, лекарственными травами и даже землей, которые не только колдун, но пожалуй и самый обычный хозяин посчитал бы весьма полезными.

В подвале не было ни единой мыши. Все они были добычей домового.

И действительно, Саша чувствовал себя таким счастливым в этом уютном доме, что порой это пугало его. Казалось, что ни золото, ни шелк, ни драгоценные камни на самом деле не имели для него никакого значения: он видел лишь чашку, из которой можно пить, только занавеску, которая защищала от сквозняков. Для него же самым важным были радушные отношения с Петром и Ивешкой, его интересовало насколько счастливы были его друг и его жена и их готовность примириться с его существованием рядом с ними, учитывая то, что он уже не был, как в самом начале, пятнадцатилетним мальчиком.

Этой весной ему стало особенно казаться, что он путается под ногами у молодой женатой пары, хотя и Петр и Ивешка с готовностью выделили ему отдельную комнату: Петр фактически в два раза расширил дом ради него, так что Саша мог иметь и свою спальню, и свой собственный шкаф для одежды в том самом месте, где раньше заканчивался весь дом, а теперь заканчивалась еще только кухня. У Петра с Ивешкой была большая новая комната в задней части дома, по другую сторону разгороженной печки. Там же располагались многочисленные ивешкины шкафы. Это ведь, в конце концов, был ее дом: из всего того, что ее отец передал ему, Саша никогда не воспринимал своим дом, в котором выросла Ивешка, и на этот счет у него не возникало даже сомнений. Однако он жил здесь, всегда садился завтракать с ними за один стол, всегда проводил вместе с ними вечерние часы, когда всякая работа была закончена.

В такие поздние часы, когда не слишком наивный малый с наибольшей остротой осознавал, что муж и жена нуждаются в уединении, они очень часто, как бы случайно, оставляли его одного у печки, что так или иначе указывало Саше на то, что он мешает им, даже если он и был приятен Петру, и даже если у колдуна не было иного выбора, как коротать одиночество в этом лесу. Этот дом вне всяких сомнений принадлежал Ивешке и Петру. И это напоминание лишь ввергало Сашу Мисарова всякий раз в новые и новые размышления о том, что вся его собственная радость на самом деле до того хрупка и ненадежна, что любое необдуманное желание может разбить ее вдребезги.

Было так тяжело, например, не пожелать им взаимного счастья. Но колдун обычно осуществляет свои желания, в том или ином виде: именно в этом и была загвоздка. Он никогда бы не отважился распространять подобное желание на Ивешку, которая прежде всего сама была колдуньей и могла тут же почувствовать, что именно происходит и приказать ему заниматься лишь собственными делами. Но он не отважился бы проделать тоже самое и с Петром, который не почувствовал бы этого, но безраздельно верил, что его лучший друг не будет вмешиваться в его жизнь.

Было очень трудно, чересчур трудно, отказаться от желания быть любимым, и все же хотеть этого, несмотря на чьи-то неудобства. Но главный вопрос заключался в том, может ли отказ от желания быть сам по себе желанием? Он продолжал крутиться и крутиться в сашиной голове, будя его по ночам и заставляя просиживать долгие часы, делая записи в книгу, в которой теперь каждый месяц появлялось несколько новых страниц. С этой же целью он перечитывал тронутые дождем сильно подпорченные записи Ууламетса, которые ясно предупреждали его о том, что колдун, испытывающий привязанность к кому-либо, всегда находился в опасности, а колдун, который хочет получить чью-либо привязанность и любовь, в лучшем случае вор.

Разумеется, это предостережение относилось и к Ивешке и к нему в равной мере, и как бы они ни старались, он был уверен, что они оба были виновны и в своих собственных поступках и в выборе своих собственных оправданий.

Но Петр лишь рассмеялся и сказал, когда Саша поделился с ним этими самыми сокровенными, самыми ужасными своими опасениями:

– Меня это не беспокоит.

После чего Петр вылил еще один ковш воды себе на голову: в тот момент они сидели в новой, только что отстроенной бане, парясь в жаре раскаленных камней.

– А я беспокоюсь, – сказал Саша и огляделся вокруг себя сквозь пар и тусклый свет: в бане нужно быть осторожным всякий раз, когда речь идет о чем-то важном, потому что здесь может оказаться банник. – Петр, если ты вдруг подумаешь, что я желаю что-то…

– Я, например, желаю, – перебил его Петр, – чтобы мне на спину вылили еще один ковш воды.

Это его желание Саша тут же исполнил.

– И все же, – вновь начал он.

– Ты слишком беспокоишься, – сказал Петр, продолжая тщательно скрести свой подбородок. – Когда ты глядишь на чистое небо, то начинаешь беспокоиться о том, что вот-вот пойдет дождь. Когда ты желаешь хорошей погоды, то беспокоишься, что может быть засуха по всем царским владениям, а тогда царь явится сюда и сожжет твой дом…

– Такое может случиться.

– Может, может. Не случиться, если не пожелаешь.

– Если я не пожелаю…

– Царь может внезапно помереть. Очень подходящее объяснение. Почему тебя это должно беспокоить? Ведь этот чертов царь собирается сжечь дотла твой дом!

– Во-первых, я никогда не желал дождя!

– Тьфу! Ведь желал же ты мне попутного ветра на реке, желал мне и безопасности в лесу. Боже мой, подумать только, что какой-нибудь бедный медведь мог околеть с голоду из-за тебя! Разве ты не беспокоился об этом?!

Саша хмуро взглянул на Петра, а тот только подмигнул ему.

– Потише со своими шутками, – сказал Саша. – Как же мы сможем завести банника, если ты не принимаешь все это всерьез?

– На это я могу сказать лишь то, что если банник действительно существует, то он должен бы иметь чувство юмора.

– Лучше считай, что он не имеет! – ответил Саша и тут же пожелал про себя, что если какой-нибудь банник и слушает сейчас их разговор, то он должен быть очень терпеливым. – Банник, прости его. На самом деле он не имел в виду ничего дурного.

– Возможно, – заметил Петр, – он все еще подглядывает за нами с крыши, раздумывая о том, не найдется ли для него более подходящей работы в самом Киеве.

– Петр…

– Я знаю, знаю. – Петр некоторое время был занят своим подбородком, тщательно выбривая место под губой. – Но если этот банник имеет хоть чуточку скверный характер, он нам не нужен, а если он вполне приличный малый, то он не должен бы остерегаться шуток.

– Все они вовсе не склонны шутить.

– Это очень печально.

– Что именно?

– Видеть будущее и не находить при этом повода для смеха. – Петр намочил холст и тщательно вытер свое лицо. – Натура человека всегда требует этого, где бы он ни находился. Здесь, в лесах, например, каждому необходимо это, особенно во время долгих зим…

– Ты все еще скучаешь по Киеву?

– Я не знаю, что я потерял там. Я никогда не был в Киеве.

– Но ты всегда говорил, что обязательно отправишься туда.

– Да, говорил так, когда хотел.

– Вот в этом-то и заключается вопрос. Я имею в виду то, что если мы на самом деле хотим остаться и не знаем этого…

– Мне нравится здесь. Я прекрасно себя чувствую. Боже мой, да на что мне жаловаться? Наш дом покрыт новой крышей, нигде не течет и не каплет…

– Но ведь ты все-таки не крестьянин, и ты никогда не собирался им стать.

– Нет, конечно. Я был просто дураком, которому грозила петля, я был в стаде хитрых мерзавцев, которых принимал за своих друзей, и, говоря по-правде, которые не шевельнули бы и пальцем, видя как меня вешают, вместо того, чтобы помочь мне. Что мне может дать Киев? Таких же мерзавцев, только в большем количестве.

– Ты никогда не думал так раньше.

– Да, но теперь я думаю так. Может быть, я и отправлюсь в Киев. Когда-нибудь. Но я не думаю, что это произойдет в этом году.



Читать бесплатно другие книги:

Генетический сыщик Марк Корвин прилетает на планету Китеж, чтобы найти пропавшего много лет назад отца своего друга, но ...
Молодой опер Жора расследует дело об убийстве директора фабрики и... мечтает сняться в кино. И такой случай представляет...
Кто-то в шутку назвал их команду группой пролетарского гнева. Официально же они именовались группой по раскрытию тяжких ...