Стальной царь - Муркок Майкл

Стальной царь
Майкл Муркок


Кочевники времени #3
Подлинные и мнимые реалии XX века, времена, события и исторические персонажи причудливо переплетены в трилогии Майкла Муркока «Кочевники Времени». Полковник британских колониальных войск Освальд Бастейбл вместе с китайским генералом Шень Хао, террористом Руди Дучке и бывшим спикером Государственной Думы Владимиром Ильичом Ульяновым сбрасывают с дирижабля атомную бомбу на Хиросиму. Рональд Рейган с водяным пистолетом командует отрядом американских скаутов, полчища африканских последователей учения Ганди во главе с Майклом Джексоном завоевывают Соединенные Штаты Америки, а вождь украинских повстанцев комбриг Махно борется против культа личности Стального Царя – Иосифа Виссарионовича Джугашвили.





Майкл Муркок

Стальной царь


Тем, кто мне верит, неиссякаемому источнику вдохновения посвящается этот роман





Предисловие


Открытие и опубликование двух рукописей из наследия моего деда вызвали бурю кривотолков и предположений – как касательно подлинности текстов, так и относительно вменяемости их создателя. Наследие это заключалось в стенографической записи, сделанной моим дедом по рассказу загадочного капитана Бастэйбла, с которым дед мой свел знакомство в начале нашего столетия на Роув Айленде; кроме того, имелась еще одна рукопись, созданная, как предполагалось, самим Бастэйблом и переданная моему деду, когда тот находился в Китае в поисках «кочевника временных потоков».

Подвергнув эти тексты лишь небольшой литературной обработке, я опубликовал их под заглавиями «Повелитель Воздуха» и «Левиафан шагает по земле». Я был убежден, что мне больше ничего не доведется узнать о приключениях Бастэйбла. Когда в заключительном слове к «Левиафану» я заметил, что надеюсь когда-нибудь быть удостоенным визитом Уны Перссон, я, естественно, выражался иронически. Я вовсе не думал, что однажды сведу знакомство со знаменитой путешественницей по времени. Но забавно играет судьба – вскоре после публикации «Левиафана» она нанесла мне первый визит. Мисс Перссон, казалось, была рада возможности поговорить со мной и позволила мне использовать в творчестве многое из того, что рассказывала о своем опыте путешествий по нашему временному потоку, а также по другим потокам времени. Что же касается Освальда Бастэйбла, то здесь она была не столь разговорчива, и мне вскоре стало ясно, что я не должен оказывать на нее давление в этом вопросе. Большинство моих обращений к его образу в других книгах (как, например, в «Танцорах на краю времен») были чистой воды измышлениями.

В конце весны 1979 года, вскоре после того, как я завершил работу над очередным романом и пытался отдохнуть, поскольку я был совершенно выпотрошен усталостью. Моя работа в очередной раз уничтожила на корню всякую возможность личной жизни и ослабила сопротивляемость невзгодам. Именно в это «благодатное» время я был удостоен очередным визитом миссис Перссон на моей лондонской квартире. Я был отнюдь не в том настроении, чтобы находиться в одном помещении с кем-либо из представителей рода человеческого; но она откуда-то узнала (или, быть может, успела увидеть в будущем), что мне очень плохо. Она пришла узнать, не может ли быть мне полезной. Я сказал ей, что нет ничего такого, чем она могла бы мне помочь. Время и покой разрешат все мои проблемы.

Она согласилась и ограничилась лишь коротким смешком:

– Но вам, вероятно, нужна работа.

Подозреваю, в тот момент я, преисполненный жгучего сострадания к самому себе, высказался в том смысле, что никогда больше не смогу работать (это заблуждение я разделяю со всеми творческими людьми, каких знаю). Она не предприняла ни малейшей попытки разубедить меня.

– В любом случае, – сказала она, – если когда-нибудь почувствуете потребность что-нибудь написать, я буду неподалеку.

Теперь меня уже охватило любопытство:

– О чем вы, собственно?

– У меня для вас есть одна история.

– Я сыт по горло историями, – возразил я. – И не имею ни малейшего желания заниматься ими.

Она потрепала меня по плечу:

– Вам нужно на время уехать. Отправьтесь в путешествие.

– Вероятно, я так и сделаю.

– А когда вы вернетесь в Лондон, вас уже будет ждать история, – обещала она.

Ее дружелюбие и желание помочь успокоили меня, и я сердечно поблагодарил ее. По чистой случайности заболел один из моих друзей в Лос-Анджелесе, и я решил навестить его. Я задержался в Соединенных Штатах дольше, чем намеревался изначально, и после короткой остановки в Париже возвратился в Англию только весной 1980 года.

Как и предсказывала Уна Перссон, я, разумеется, снова был готов приняться за работу. И, как и было обещано, однажды вечером она появилась у меня – в своем обычном платье, немного старомодном, полувоенного покроя. Мы с удовольствием выпили, поговорили обо всем на свете, и я услышал новые сведения о конце времен, об эпохе, которая всегда меня завораживала.

Миссис Перссон была опытной путешественницей по времени и обычно хорошо знала, что она может рассказывать, а о чем должна молчать, поскольку неосторожные слова часто могут иметь чудовищные последствия – как на сам временной поток, так и на таких редких людей, какой была она сама: хроновояжера, умеющего «оседлать» по своему выбору тот или иной временной поток.

Она постоянно заверяла меня: до тех пор, пока люди рассматривают мои истории как вымысел, до тех пор, покуда для них эти рассказы всего лишь беллетристика и чтиво, от нас с ней не исходит опасности стать жертвами эффекта Морфи. Очевиднее всего этот эффект проявляется в том, что путешественник во времени способен перемещаться только «вперед» (то есть в собственное будущее). «Обратный ход» сквозь время (возвращение в свое прошлое или настоящее) или движение между параллельными временными потоками возможно только для немногих, кто принадлежит к знаменитой гильдии хроновояжеров. Я знал, что Бастэйбл принадлежал к этой гильдии, но не имел ни малейшего представления о том, как он к этому пришел, – вероятно, сама миссис Перссон и посвятила его, когда они были в Долине Утренней Зари.

– Я вам кое-что принесла, – заявила она, наклоняясь со своего кресла и поднимая с пола черный «дипломат». – Конечно, это отнюдь не совершенство, но я сделала все, что могла. Белые пятна замажем совместными усилиями: кое-что я вам расскажу, а кое-что вы сделаете и сами, фантазия у вас исключительная.

В «дипломате» обитала рукопись. Я тотчас же узнал почерк – сомнению не подлежало, он принадлежал Бастэйблу.

– Боже милостивый! – я был поражен. – Он теперь пишет романы!

– Не совсем. Это его новые мемуары и ничего более. Он читал предыдущие записки и был чрезвычайно доволен тем, что вы с ними сделали. Он был в высшей степени признателен вашему деду и говорил, что был бы рад продолжить эту традицию с вами. Особенно (так он считает) потому, что вы достигли такого колоссального успеха в публикации его истории!

Она рассмеялась.

Рукопись имела внушительный размер. Я взвесил ее на ладони.

– Стало быть, он никогда так и не найдет своего времени? И никогда больше не сможет возвратиться к той жизни, по которой так пламенно тосковал?

– Не могу вам ответить. Из рукописи вам станет ясно, что он дает лишь краткие объяснения тому, как он попадает в различные альтернативные реальности, которые затем описывает. Довольно знать и того, что он возвратился в Теку Бенга, вступил в другой континуум и добрался до авиазаводов Бенареса. Здесь он быстро нашел общий язык с судьбой, объявил себя пилотом, потерпевшим аварию; сказал, что страдает небольшой потерей памяти и к тому же потерял все документы. В конце концов он сдал экзамен на офицерский патент, поскольку, не имея безупречных свидетелей, не мог рассчитывать даже на небольшую должность на одной из значительных линий.

Я улыбнулся:

– И его, вероятно, все еще терзает страх?

– В известной степени. У него немало погубленных жизней на совести. Он знает миры лишь в состоянии войны. Но мы, члены гильдии, знаем, какую ответственность на себя взяли, и я верю, членство в нашем союзе поможет ему.

– И я никогда с ним не познакомлюсь?

– Это маловероятно. Ваш временной поток, скорее всего, отторгнет его и снова превратит в то жалкое создание, о котором пишет ваш дед. Его вновь будет буквально швырять, точно щепку, взад-вперед по времени, и у него не останется ни малейшей власти над своей судьбой.

– И это роднит его с большинством из нас, – заметил я.

Она откровенно забавлялась:

– Вижу, вы еще не до конца избавились от самосострадания, Муркок.

Я улыбнулся и извинился.

– Меня все это ужасно взволновало, – я поднял рукопись. – Бастэйбл, очевидно, хотел бы, чтобы она была опубликована так быстро, как это только возможно. Почему?

– Вероятно, из чистого тщеславия. Вы же знаете, как реагируют люди, когда в первый раз видят свою фамилию напечатанной типографским способом.

– Да, они имеют весьма жалкий вид.

Мы оба рассмеялись.

– Кроме того, он испытывает к вам доверие, – продолжала она. – Он знает, что вы не станете отворачиваться от его работы и что он может быть в известном смысле вам полезным.

– Как и вы, миссис Перссон.

– Меня это радует. Мы получаем удовольствие от того, что делаем.

– Мои рассуждения по поводу сообщаемых вами сведений смешат вас? – осведомился я.

– И это тоже. Мы полностью предоставляем вашей оригинальной фантазии вносить в эту информацию необходимую путаницу, чтобы она была безопасной!

Я уставился в рукопись. Я был поражен, обнаружив в ней определенную перекличку с записками моего деда. Бастэйбл, кажется, все же оборвал не все связи. Я обратил на это внимание миссис Перссон.

– Наше мышление может вместить в себя лишь определенный объем информации, – ответила она. – Я уже упоминала об этом прежде: иногда мы страдаем настоящей потерей памяти. Порой действует своеобразный «запрет на воспоминания». Таким образом нам удается вторгаться в разные временные потоки, которые недоступны обыкновенным путешественникам по времени.

– Время позволяет себе забыть вас? – иронически спросил я.

– Именно так.

– Как человек, склонный к анархизму, – сказал я, – я уже впился в эту рукопись. Россия под управлением Керенского… Нельзя ли…

Она прервала меня:

– Я не могу сказать вам ничего больше, прежде чем вы не прочтете.

– Мир, где не могла состояться большевистская революция. Что же разыгралось в той, другой истории…

Я часто спрашивал себя, что стало бы с Российской Империей при таких обстоятельствах, поскольку испытывал острый интерес к Советскому Союзу и его литературе, которой при Сталине так чудовищно заткнули рот.

– Сперва прочтите, что написал Бастэйбл, а потом уже задавайте мне вопросы. Я отвечу, как смогу. Только от вас зависит, так он сказал, какой облик придать всей этой писанине, поскольку вы профессиональный писатель. Но он верит, что вы сохраните основные идеи произведения и его воспоминания.

– Я сделаю все, что смогу.

И вот перед вами третий том воспоминаний Освальда Бастэйбла. Я вносил как можно меньше исправлений и представляю книгу читателю почти нетронутой. Что же касается достоверности изложенного, то – судить вам.



    Майкл Муркок.
    Три Чимнис, Йоркшир.
    Англия, июнь 1980 г.




Книга первая

Приключения английского воздухоплавателя во время великой войны 1941 года





Глава первая

Как я хотел умереть


Думаю, именно на пятый мой день на море на меня снизошло озарение. В определенный момент своего бытия человек должен принимать определенное решение – как ему продолжать свою жизнь. Точно так же может он решить, каким образом хочет заглянуть в глаза своей смерти. Он может просто принять мрачную правду своего умирания; может купаться в какой-нибудь приятной фантазии, в мечте о небе и избавлении, чтобы конец не казался таким ужасным.

На шестой день на море мне стало ясно, что я умру, и в тот же час я решил предаться иллюзии вместо того, чтобы осознать действительность.

Все утро я лежал на дне своего каноэ. Я прижал лицо к влажной, парящей древесине. Тропическое солнце жгло мой беззащитный затылок, и на израненном моем теле проступали пузыри ожогов. Медленное биение моего сердца наполняло громом мои уши. Оно звучало единой страшной музыкой с тихим плеском волн о борта лодки.

Я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что мне осталась только смерть, что скоро я погибну – один на всем океане. Это было намного лучше, чем та смерть, от которой я бежал.

Затем я услышал крик морской птицы и слабо улыбнулся про себя. Я знал, что теперь начались галлюцинации. Не было ни малейшей вероятности, что покажется хоть какая-нибудь земля, и поэтому я не мог слышать никакой птицы. В последние дни у меня было уже много подобных акустических иллюзий.

Я погружался в свою последнюю кому, о чем, разумеется, прекрасно знал. Но крик стал настойчивее. Я повернулся и, моргая, уставился в разливы солнечного света. При неосторожном движении моего исхудавшего тела лодка отчаянно закачалась. Превозмогая боль, я поднял голову, вгляделся в серебристо-голубой туман. Вот и последнее видение. Оно было прекрасно: прозаичнее многих, но несравненно отчетливее.

Впереди всплыл остров. Остров, который поднимался из воды по меньшей мере на тысячу футов, в длину достигал десяти миль, а в ширину был не больше семи; гигантская скала вулканического базальта и кораллов, с темно-зелеными пятнами водорослей, налипших на скалы.

Я снова растянулся в лодке, зажмурил глаза и поздравил себя с силой своего воображения. Галлюцинации становились тем лучше, чем меньше была надежда на спасение. Я знал, настало время отдаться безумию, сделать вид, будто я принял остров за действительность, чтобы умереть в приятной фантазии, а не в ужасном осознании.

Я засмеялся. Смех мой был похож на сухое мертвое карканье.

И снова крикнула морская птица.

И почему это я должен погибать медленно и мучительно, если теперь появилась возможность умереть в отрадной мечте о том, что в последний момент я буду спасен?

Собрав оставшиеся силы, я переполз на корму и дернул за шнур подвесного мотора. Слабо я потянул, ничего не произошло. Но я упорствовал. Потянул еще. И еще. И все это время не отрывал взгляда от острова и все ждал, что сейчас картина поплывет, смажется и исчезнет, прежде чем я смогу воспользоваться этой иллюзией.

Столько видений было у меня в прошедшие дни! Я видел, как совсем рядом (я едва не дотягивался рукой) проплывал молочно-белый ангел с хрустальным кубком, полным чистой воды. Я видел кроваво-красных чертей, протыкавших мою кожу острыми трезубцами. Я видел вражеские воздушные суда, которые в то самое мгновение, когда уже хотели сбросить на меня бомбу, лопались, как мыльные пузыри. Видел шхуну с оранжевыми парусами, надутыми пассатом. Проплывали стайки маленьких черных китов. Я замечал розовые коралловые атоллы, где резвились юные девушки небесной красоты, но стоило мне приблизиться, как их личики обращались в лица японских солдат, а затем исчезали в воде; я был убежден, что они хотят опрокинуть мою лодку. Но открывшаяся мне сейчас картина сохраняла свою отчетливость, как я на нее ни таращился, и становилась все более детализированной.

После десятой попытки мотор наконец завелся. У меня почти не оставалось бензина. Винт заскрежетал, заверещал и в конце концов начал вращаться. Вода вскипела. Лодка нехотя двинулась по ровной поверхности моря, как по отполированной стали, раскинувшейся под дрожащим мутным огненным диском – моим врагом Солнцем.

Я потянулся, скорчился на дне лодки, как старый высушенный крот, и застонал, схватившись за руль, потому что прикосновение прогнало по руке тысячи огней.

А галлюцинация все не желала исчезать; она становилась больше и росла по мере того, как я приближался. Позволив себе обмануться прекрасным видением, я совершенно забыл о своей боли.

Я направил лодку прямо в ослепительно белые скалы, вздымавшиеся из пучины моря. Добравшись до берега, я увидел пальмы, которые, точно в молитве, клонились с острого края скалы, обрызганного пеной. Видение было таким «реальным», что даже коричневый краб поспешно выскочил из-под камня. Я видел траву и кустарники; морские птицы ныряли в воду и снова взмывали ввысь, держа в длинных клювах сверкающую чешуей рыбу.



Читать бесплатно другие книги:

Трилогия «Голубятня на желтой поляне» повествует о судьбе разведчика Дальнего космоса Ярослава Родина и его друзей, кото...
На старом пароходике, плывущем по тихой реке, познакомились в пути пожилой Пассажир и мальчик. Пассажир рассказал мальчи...
«Оранжевый портрет с крапинками» – история студентки-практикантки, подружившейся с марсианином....
Ветеран Карфагенской войны Эвбулид и его бывший раб, сколот Лад, проданы захватившими их пиратами на невольничьем рынке ...
Усадьба, где живет Даг сын Хельги, издавна зовется «Мирной землей». Но на самом деле этот тихий уголок уже стоит на краю...
Судьба не топчется на месте и не забегает вперед, а всегда ведет тебя по ей одной известному Пути. Куда-то? В никуда? Не...