Кроткая заступница Воронова Мария

– О чём это вы? – с королевской интонацией проговорила Юлия Викторовна. – Я всегда работаю очень добросовестно, и вы это знаете.

– Например, вы убираете шутку, – изо всех сил постаралась не поддаться её напору Лиза, – а то, что персонаж засмеялся, не убираете! И становится совершенно непонятно, с чего бы ему так весело. Надо уметь избавляться от тела, Юлия Викторовна!

– Ох, Лиза, мне кажется, вы просто устали. – В спокойном голосе Юлии сквозило искреннее участие, и Лизе сразу стало стыдно за свои претензии. – Вы столько работаете и ещё как-то успеваете писать в хорошем темпе! Вам совершенно необходимо отдохнуть… Давайте мы с вами сделаем так: вы отвлечётесь, восстановите силы, а потом на свежую голову посмотрите текст, скажете мне, с какими конкретно исправлениями не согласны, и мы всё спокойно обсудим. Хорошо?

– Ну хорошо…

– Только помните, что я вам говорила: спорить со мной можно, но если вам не удается меня переубедить, оставляем так, как предлагаю я.

«С тобой забудешь, пожалуй», – мрачно подумала Лиза и промолчала.

– К сожалению, Лиза, в любом издательстве к мнению редактора прислушиваются больше, чем к мнению автора. Приведу вам только один пример: как-то я в курилке обсуждала с одной авторшей её текст, беседа велась на повышенных тонах, и всё это услышал главный редактор. Больше эта авторша у нас не издавалась.

– А кто это был?

– Что вы, Лиза, я не могу вам сказать! Это было бы непорядочно.

Жаль, вздохнула Лиза, было бы неплохо пообщаться с этой дамой, перенять боевой опыт.

Обменявшись дежурными любезностями, женщины распрощались вроде бы тепло, но у Лизы осталось стойкое ощущение, что первый раунд борьбы за свободу авторского слова ею бесславно проигран. А хуже всего, что негодование от непринуждённости, с которой Юлия искромсала текст, быстро испарялось, уступая место чувству вины и мерзкому сознанию собственной неблагодарности.

* * *

В семнадцать лет Лиза встретила Гришу Шваба, свою первую и единственную любовь. Юношеское чувство редко оказывается взаимным, ещё реже счастливым и долговечным, но с Лизой случилось именно так. Домашняя девочка, замкнутая, непопулярная в классе из-за крупной фигуры, она вдруг, словно её кто-то толкнул под руку, взяла пригласительный на дискотеку в военное училище. Билеты эти распространял учитель ОБЖ, бывший военрук, искренне убеждённый, что единственно правильная судьба для женщины – это выйти замуж за военного.

Лиза обычно не ходила на танцы, уверенная в том, что никому не сможет понравиться, да и одеться ей было не во что, а перед выпускными экзаменами вдруг решилась.

Наступил май, на улице стало совсем тепло, а одно красивое летнее платье у неё всё-таки было, поэтому она нарядилась, слегка тронула губы маминой помадой и пошла навстречу своей судьбе.

Дальше всё происходило, как в сказке. Лиза долго не могла поверить, что долговязый парень с огромными круглыми газами и щёткой рыжеватых волос действительно приглашает её на медленный танец.

Столько лет прошло, а у неё до сих пор колотится сердце, когда она слышит эту песню…

Они не остались в душном тёмном зале, а, взявшись за руки, бесстрашно шагнули под строгий свет белой ночи. Вышли на Неву и по гранитным ступенькам возле Медного всадника спустились к воде. В белом небе висел бледный диск, то ли солнце, то ли луна, и тяжёлые волны медленно накатывали на камень, пахло мазутом и рыбой.

Гриша взял её за плечи и внимательно взглянул в глаза. Пока шли по остывающему после жаркого дня городу, много успели рассказать друг другу о себе. Но это было совсем неважно – казалось, они давно всё знают без всяких слов.

Лиза помнила каждую секунду их первого поцелуя, вкус Гришиных сухих и твёрдых губ и тепло ладоней, и как ветер с реки трепал её лёгкую юбку, и запах большой воды, и даже шум проходящего мимо катера…

Потом началось время абсолютного, невозможного, сказочного счастья. Она просыпалась с улыбкой, в первую секунду не помня, что же такое случилось, потом думала: ах, Гриша, у меня теперь Гриша – и вскакивала, встречая новый прекрасный день.

Они встречались, как только выпадала свободная минутка, и целовались, как сумасшедшие, так что у Лизы болели губы. Говорили, наверное, о чём-то, но слова терялись в мареве счастья.

Через три дня Гриша сделал предложение, Лиза его приняла и стала жить в полном восторге от ясности своей будущей судьбы. Ей виделась маленькая комнатка в каком-нибудь далёком уголке страны, куда Гришу пошлют служить, общая кухня, и она сама в окружении детей, минимум двоих. Лиза представляла своё будущее утро, как дети начинают тормошить их с Гришей, а Лиза с притворной строгостью просит «дать папе поспать», или как она кормит ужином вернувшегося со службы мужа… Видения эти были такими яркими, что Лиза не сомневалась – всё сбудется.

Став невестой, к своей профессиональной будущности Лиза отнеслась с полнейшим равнодушием и сама не поняла, как сдала выпускные экзамены, получила золотую медаль и поступила на юридический факультет.

Это не был выбор по зову сердца. В отличие от многих одноклассников она совершенно не представляла, чем хотела бы заниматься, а когда подошло время определяться, Лиза уже видела себя женой Гриши Шваба и матерью его детей, поэтому безропотно подала документы на юрфак с мыслью «какая разница, куда поступать?».

Остаток лета молодые люди провели вместе и были совершенно счастливы. Каждый день встречались и ехали на природу, если случалась хорошая погода, а если нет, болтались в городе, который в те дни принадлежал им одним.

Лиза не могла привести Гришу к себе, потому что родители категорически отказались видеть в нём её будущего мужа. До сих пор было непонятно, чем Григорий вызвал такую неприязнь у мамы и папы, они вынесли вердикт ещё до того, как увидели его впервые.

Гриша был военный, а военные все тупые, фамилия его Шваб, значит – еврей, а евреи… Евреи это евреи, и с ними нельзя иметь дел! Так думали родители, умевшие в частном видеть общее и не считавшие, что из-за любви к дочери должны вносить какие-то поправки в свою ясную картину мира.

– Не дай бог, у нас будет внук еврей! – патетически восклицала мама и не слушала Лизу, которая пыталась объяснить, что, во-первых, внук-еврей не такое уж страшное дело, да и Гриша, к сожалению, не может похвастаться принадлежностью к этому великому народу.

– Ну да, Григорий, – усмехалась мать, нарочито картавя, – Григорий Шваб! Конечно же, не еврей!

Лиза говорила, что национальность не имеет никакого значения, но её никто не слушал.

То ли антисемитизм родителей оказался настолько лютым, то ли они не могли простить Грише, что он занял важное место в сердце дочери, и она стала менее управляемой и послушной, то ли их напугали чисто житейские соображения, что, женившись, Гриша пропишется к ним и начнёт со страшной силой претендовать на площадь, но мама с папой делали всё возможное, чтобы развести влюблённых.

Они запрещали Лизе видеться с Гришей, мама пугала, что подаст на него в суд за растление несовершеннолетних (Лизе ещё не исполнилось восемнадцати), ходила к начальнику курса и жаловалась на Гришу, просила принять меры, а когда поняла, что всё это бесполезно, пообещала нанять киллера. Кажется, это был уже процесс ради процесса – мама оказалась так потрясена неповиновением дочери, что решила настоять на своём во что бы то ни стало.

Но Лиза была счастлива, готовилась к полной перемене жизни и как-то ухитрялась пропускать домашние скандалы мимо ушей.

Иногда думала, как хорошо бы было, если бы родители приняли Гришу, и можно было бы всем вместе пить чай по вечерам, и, вместо того чтобы неприкаянно шататься по улицам, клеить, например, обои в кухне или натирать пол мастикой.

Но нет так нет…

Не так давно одна сотрудница рассказывала, что дочь хочет выйти замуж чёрт знает за кого, и она собирается костьми лечь, но расстроить этот брак. «У меня была похожая ситуация, – сказала тогда Лиза, – теперь жениха моего давно нет, а отношения с мамой испорчены навсегда».

Ребята говорили о свадьбе как о решённом деле, Гриша представил Лизу всем своим друзьям как невесту и маме написал, на ком женится, поэтому, когда пришло время тому, чего все девушки и хотят и боятся, Лиза не стала сопротивляться.

Всё случилось в общежитии, из романтики присутствовали только чистые простыни с надписью «Министерство обороны», и Гриша был не бог весть каким опытным любовником, но ему удалось сделать её счастливой.

Обоим казалось странным, что после этого им придётся расставаться, но обстоятельства пока были сильнее их. Лизе ещё не исполнилось восемнадцати, и зарегистрировать брак они пока не могли.

Наверное, можно было бы ей устроиться на работу параллельно с учёбой, снять самую дешёвую комнату и зажить своим домом, но она всё не решалась.

Стыдно теперь сказать, она не боялась труда, бедности и всего остального, но не хотела расстраивать родителей, оказаться в их глазах «неблагодарной дрянью» и «распутной девкой». Бедные молодые дураки, они думали, что впереди у них вечность, и щедро разбрасывались временем…

Решили дождаться Лизиного совершеннолетия, дата которого почти совпадала с Гришиным выпуском из училища, быстро пожениться и уехать к месту его службы. О том, что придётся бросить институт, Лиза не жалела ни секунды, рассудив, что рано или поздно это образуется.

Так прошёл самый счастливый год её жизни. К выпуску приехала Гришина мама, маленькая женщина, которой больше всего подходил эпитет «кроткая». Она хорошо отнеслась к Лизе, но неожиданно воспротивилась идее тайной быстрой свадьбы.

Она сказала, что раз ребята собираются жениться, то все должны стать одной большой семьёй, любить и помогать друг другу, и что отрекаться от родителей нельзя.

Каково будет Лизиным родителям знать, что дочь вышла замуж без их согласия? Лучше немножко подождать, пока Лизины мама с папой примут дочкиного жениха, – и тогда уже не регистрироваться исподтишка, а сделать настоящую хорошую свадьбу, не омрачённую никакими семейными ссорами.

Лизе было что на это возразить. Главным образом, что родители её не склонны менять своего мнения, чтобы угодить дочери, и если уж они ненавидят Гришу, то это так и останется, что бы он ни делал. Потом, она не отрекается от мамы с папой, а просто хочет соединиться с любимым – скорее это они отрекаются от дочери, не принимая её выбора. И если уж когда-нибудь они помирятся, то обижаться за пропущенную свадьбу Лизиным маме с папой надо будет только на самих себя.

Но, к сожалению, всё это Лиза не сказала вслух. Девушка боялась, что восстановит против себя Гришину маму.

Ох, если бы она чуть меньше была уверена в своём женихе, если бы хоть на секунду могла усомниться в его любви, то настояла бы на немедленной свадьбе!

Но Лиза верила Грише, как самой себе, и он доверял ей безгранично, вот они и не испугались разлуки.

Решено было так: Гриша отправляется к месту службы, немного обустраивается там, а Лиза тем временем уговаривает родителей. Удается это или нет, но через два месяца она приезжает к Грише, и они женятся.

Лиза не видела в этом плане большого смысла, но согласилась.

Они не учли только один чисто житейский момент: Гришу распределили на Дальний Восток. И если бы они успели зарегистрировать брак, Лиза, как жена, получила бы военно-перевозочные документы, а так придётся ей добираться за свой счёт.

Лиза устроилась на полставки лаборанткой, чтобы скопить на дорогу, и Гриша сказал, что, как только получит первые деньги, сразу вышлет ей, чтобы она могла к нему выехать.

После его отъезда Лиза жила словно вне времени, будто в счастливом сне, в ожидании чуда. Она перечинила и подготовила те вещи, которые возьмёт с собой, и почти перестала ссориться с родителями. Узнав, что Гриша уехал, мама подобрела и, с жалостью глядя на дочь, предрекала: «Вот увидишь, не пройдёт и недели, как он там погонится за какой-нибудь юбкой, а тебя забудет».

Лиза не обижалась, просто ждала, когда накопится нужная на билет сумма.

И вдруг среди этого сонного спокойствия позвонил Гриша и сказал, что его положили в госпиталь. «Что-то с желудком».

Лиза встревожилась, но не слишком. Какие проблемы со здоровьем могут быть у молодого здорового мужика, регулярно проходившего медкомиссию? Гастрит от смены климата, вот и всё.

Гриша в телефонных разговорах бодро сообщал, что у него всё в порядке, скоро выпишут, но вдруг Лизе позвонил его командир и отрывисто, каким-то злым голосом сказал, что лучше бы ей приехать немедленно. «Рак желудка. Положение очень серьёзное».

Лиза тогда заметалась по квартире, понимая только одно – надо спешить в аэропорт на первый же рейс.

Но ей не на что было купить билет. Зарплату она ещё не получила, стипендию забирала мама, и не было у неё ничего мало-мальски ценного, чтобы продать.

Плача, Лиза побежала к родителям, рассказала всё, как есть, но те не дали денег. «Я не могу допустить, чтобы моя дочь ехала одна неизвестно куда!» – воскликнула мама.

Лиза кричала, что известно, что её обещали встретить и что ей обязательно надо быть сейчас рядом с Гришей, но родители остались неумолимы.

Тогда она обзвонила всех родственников и знакомых, но никто не откликнулся на её просьбу. Родственники, зная ситуацию, не хотели ссориться с её родителями, а знакомым было жаль давать такую сумму без твёрдых гарантий.

Лиза пошла бы воровать кошельки, но не знала, как подступиться к равнодушным прохожим. Именно в те страшные дни у неё впервые возникло ощущение, будто она отгорожена от всего мира бронированным стеклом, сидит, запертая в коробке, кричит, зовёт, бьётся лбом, но никому до неё дела нет, все проходят мимо, даже не поворачивая головы в её сторону. Лиза билась, как пойманная птица, но денег так и не достала.

Она говорила с Гришей по телефону, подбадривала его, как могла, обещала прилететь при первой же возможности, с ужасом улавливая, как слабеет его голос.

Через три дня он не взял трубку, а вечером позвонил командир и сухо сказал, что Гриша умер.

Лиза увидела его только на похоронах, в закрытом гробу на кладбище города Бологое, откуда он был родом.

Она гладила обтянутые красной материей доски, не понимая, что там внутри лежит её любимый человек, тот, с кем она собиралась прожить всю жизнь.

Казалось странным, что после того, как всё кончилось, надо дальше просыпаться по утрам, завтракать и ходить в университет. Разговаривать с людьми, сдавать экзамены, словом, продолжать быть студенткой, когда она уже должна была превратиться в молодую жену офицера.

Боль утраты соединялась с мучительным чувством вины, что Гриша умирал один, и она никак не смогла облегчить ему последние дни.

Целыми днями Лиза лежала в постели, пытаясь понять, как это будет теперь – жить без Гриши? Он присутствовал в каждом мгновении её жизни, и мысли «надо будет сказать Грише» и картины их общего будущего мучили её ещё очень долго.

Видя её состояние, мама пыталась утешать. Она говорила: всё, что ни делается – к лучшему, а представь, Лиза, ты бы сейчас осталась беременной или с маленьким ребёнком совершенно одна и неизвестно где?

Лиза представляла и думала, что это, наверное, могло бы её утешить. Если бы у неё остался малыш, и она жила бы с ним среди товарищей Гриши, которые помнили его и любили.

Но судьба отказала ей в материнстве…

Шло время, боль притуплялась, но не становилась легче. Лиза жила очень замкнуто, школьные подруги как-то рассосались, а в университете она не завела друзей, поглощенная любовью к Грише.

Так одиночкой и доучилась, получила специализацию по уголовному праву и поступила в следственный отдел в один из районных отделов полиции. На службе немножко сблизилась с инспектором по делам несовершеннолетних, мощной тётей по имени Наташа, один вид которой мог наставить на путь истины самого разнузданного малолетнего хулигана.

Они любили вместе попить чайку на службе, обсудить сериал, иногда ходили в кино или в кафе, но Лиза никогда не рассказывала Наташе про своего возлюбленного, и Наташа тоже не откровенничала, почему до сих пор одна.

Женская жизнь у Лизы присутствовала, правда, в сильно редуцированном виде.

Увы, ей было с чем сравнивать! Вялый интерес её немногочисленных ухажеров так был не похож на чистую, сильную, полнокровную любовь Гриши, что казалось кощунственным отвечать взаимностью кому-то из них.

Иногда Лиза думала, что у многих женщин вообще не бывает в жизни того, что было у неё, что судьба просто взяла всё положенное ей счастье и выдала его целиком в этот чудесный год, что они были вместе с Гришей, вот и всё. И жаловаться грех.

Через несколько лет после окончания университета она стала встречаться с маминым сослуживцем, солидным женатым человеком.

Сергей Петрович был симпатичным доктором исторических наук, немного рассеянным, добрым и довольно пожилым. Лиза потянулась к нему скорее за отеческой заботой, чем за страстью, а чем сама понравилась ему, так и не поняла.

Он сразу дал понять, что не разведётся, да Лиза и не хотела за него замуж. Эти редкие встречи нужны были ей, только чтобы чувствовать, что годы её женского расцвета проходят не совсем уж бесцельно.

Встречались с радостью, но расставались без грусти, и хоть прекрасно проводили вместе время, без претензий и обид, близкими людьми так и не стали. Видно, для этого не хватало именно этих самых претензий и обид.

После смерти Гриши из жизни словно ушёл солнечный свет, и хоть она мало-помалу приспособилась к темноте, всё же сильно тосковала по цветам и краскам.

Года через два после окончания университета Лиза вдруг села писать. Теперь она уже не могла вспомнить, что натолкнуло её на эту мысль и почему она решила, что литературные занятия помогут вернуть солнце, но так или иначе села за компьютер и в три месяца написала любовный роман.

Почему ей казалось таким важным написать историю, придумать мир, в котором Гриша бы не умер, а женился на Лизе и жил с ней долго и счастливо? Зачем она ночи напролёт колотила по клавиатуре, ведь это ничего не могло изменить?

Она писала книгу для себя, чтобы иногда перечитывать самые счастливые страницы и погружаться с головой в свою непрожитую жизнь, совершенно не думая о публикации, но, поставив последнюю точку, почувствовала, что это ещё не всё.

Что нужно отпустить книгу «в жизнь», чтобы герои нашли счастье не только в её авторской голове, но и в головах читателей.

Тогда, ей казалось, их с Гришей мечты обретут что-то вроде реальности, пусть не в настоящем мире, но в каких-то тонких материях.

Странно, Лиза никогда не была склонна к мистицизму, но тут её словно чёрт под руку толкал.

Она послала текст сначала в одно издательство, потом в другое и получила везде отказ. Ни на что особенно не надеясь, Лиза обратилась в третье, и, когда уже перестала ждать известий, ей вдруг позвонила Юлия Викторовна, предложила встретиться.

В те времена её любимого книжного магазина на Невском ещё не существовало, и они увиделись в обычной сетевой кофейне. Юлия сказала, что в таком виде роман к публикации не годится, но она видит в Лизе большой потенциал, поэтому предлагает написать новое произведение, может быть, в другом жанре, потому что в авторах сентиментальной литературы недостатка не ощущается.

Узнав, что Лиза – следователь, Юлия Викторовна весьма воодушевилась и предложила ей попробовать себя в жанре детектива, но Лиза немедленно отказалась.

Работа не подбрасывала ей пищи для творчества, скорее наоборот. Мутное варево самых низких человеческих страстей, которое ей приходилось расхлёбывать по долгу службы, ни на что не могло вдохновить нормального человека.

Если бы ей удалось попасть на более высокий уровень следствия, может быть, там находились бы сюжеты, достойные лечь в основу детективного романа, но в районном отделе полиции…

Обсудив несколько вариантов, будущая писательница и её потенциальный литагент остановились на жанре фэнтези, и Лиза принялась за работу.

Теперь она писала с другим чувством, уже ничего не желая доказать судьбе, просто растворяясь в своих видениях. Лиза очень живо воображала своих персонажей и тот мир, в котором им приходилось обитать, мир ужасных опасностей, великого зла и такой же великой любви. Героям приходилось бороться и побеждать, а героиням – ждать и верить, и много испытаний выпадало на их долю, прежде чем наступал счастливый конец.

Добро у неё всегда побеждало, влюблённые соединялись, и за последней страницей их ждала безмятежная счастливая жизнь. Придуманный ею мир чем-то напоминал раннее Средневековье, точнее, легенды, сохранившиеся об этом времени. Крепостные стены, сложенные из серых валунов, оберегали персонажей от огромных драконов, а по пыльным дорогам бродили волшебники с седыми бородами в длинных домотканых рубахах. Придумывая героине фасон платья, а герою какой-нибудь сверкающий доспех, Лиза радовалась, что воображение её не заключено в жесткие рамки реализма.

Пока Лиза писала свою первую сказку, издательство закрылось, и Юлия Викторовна перешла на фриланс, но не оставила «своего автора».

Когда текст был готов, Юлия подробно разобрала его с Лизой, предостерегла от типичных ошибок начинающего автора и дала много дельных советов.

Готовый текст она пропихнула в издательство, то самое, которое первое отказало Лизе, и роман опубликовали. Правда, в одной из самых затрапезных серий, но Юлия Викторовна сказала, что в начале всегда так.

Больше всего Лизу порадовало имя автора: Лиза Шваб, крупно выведенное на обложке. Словно лёгкое прикосновение к несбывшемуся счастью…

Сейчас можно возмущаться смелой правкой Юлии Викторовны, но следует признать: без неё Лиза никогда не состоялась бы как писатель.

Пусть писатель, стоящий в самом конце списка популярности, но всё же регулярно публикуемый, так что нечего кусать руку, которая тебя кормит! Как это типично для человеческого существа: первое, что делать, едва набрав силу, это огрызаться на своего благодетеля.

* * *

Дверь, соединяющая операционный блок и реанимацию, стукнула, и Христина, выглянув в коридор, увидела Руслана и пожилого доктора Яна Александровича Колдунова. Он нёс в руках историю болезни.

Христина пригласила их на чай, и, пока доктора смотрели только что прооперированного тяжёлого пациента, накрыла стол в комнате отдыха.

– Ну ты и корифей, Александрович! – воскликнул Руслан. – Я прямо восторгался тобой всю операцию.

– Это да, – засмеялся Колдунов, подмигивая девушке, – но учти, что нас, таких профессоров, сто штук за час можно наделать, а второй Христины не найдёшь нигде во всем мире.

– Согласен.

– Так что давай, правильно расставляй приоритеты. Нога твоя как? – Колдунов взял табуретку и подвинул её так, чтобы Руслан мог вытянуть свою больную конечность.

Христина молча подала докторам чай. За время работы санитаркой в реанимации она выучила, кто как любит.

– Спасибо, Христинка, – кивнул Руслан, – нога вроде бы ничего, не болит.

– Ну смотри. А то у нас зажим упал – верный знак, что сегодня ещё операция будет. Хорошо если холецистит, а если нет?

Руслан покачал головой.

– Да стопудово! Это всё равно что спать пойти на дежурстве. Ты недавно смены берёшь, поэтому не знаешь всех секретов мастерства. Правда, Христина, здесь свои законы? – Ян Александрович улыбнулся ей и показал глазами, чтобы она села вместе с ними за стол.

Христина повиновалась. Они с Яном Александровичем давно симпатизировали друг другу, и девушке хотелось бы подружиться с ним поближе, может быть, помогать в хозяйстве (у Колдуновых было пятеро больших детей, и недавно они усыновили шестого, так что там нашлось бы, к чему приложить руки), но она понимала, что, если начнёт к нему льнуть, неминуемо пойдут сплетни, кое-что, может быть, дойдёт до жены – и будет ей неприятно.

– Вот, например, ты полночи ошиваешься в приёмнике, и «Скорая» никого не везёт, но стоит только тебе подняться в ординаторскую, расстелить чистую постельку, улечься в неё и закрыть глаза, как немедленно звонит телефон и тебя требуют обратно. И не дай бог снять носки!

– Почему?

– Потому что тебе сразу такое привезут, что ты обомлеешь от ужаса. Так что ни в коем случае, как бы ни хотелось! Операционный журнал тоже нельзя убирать. Записал операцию, оставь на столе, пусть так открытый и валяется. Есть, правда, другая школа мысли, которая придерживается принципа закрытого журнала, но я её не разделяю. Потом, спокойного дежурства нельзя никогда желать, но это, надеюсь, ты знаешь…

Пока Ян Александрович излагал фундаментальные понятия экстренной хирургии, Христина на скорую руку соорудила горячие бутерброды и включила микроволновку, которая уютно зашумела.

Пока девушка хлопотала, разговор перешёл на какие-то ужасные вещи, совершенно неуместные за столом.

– По уши в дерьме, – радостно сказал Ян Александрович и взял бутерброд, – буквально по уши!

– А вам уже ничего не может испортить аппетит? – спросила Христина.

Колдунов задумался.

– Ты знаешь, может. Не совсем мы ещё пропащие. Как-то дежурил я в одной пригородной больничке. Прекрасный летний денёк, солнце, пчёлы, все дела… Под окном перевязочной растёт слива, буквально усыпанная сочными плодами, и в голове нашей домовитой медсестры рождается мысль о пироге. Сказано – сделано. Интерн посылается в магазин за чем там надо, я рву сливы. Через час пирог готов, вкусный, как чёрт. И когда я сижу сытый и счастливый, вдруг заходит травматолог и говорит: а, пирог из слив сделали? С дерева, которое около перевязочной? Хороший урожай дало, не зря я весной под неё тазик гноя вылил. Как меня выворачивало, это ужас просто. Главное, умом понимаю, что никакого гноя там быть не может, а сердцу не прикажешь…

Руслан засмеялся:

– Да уж, брезгливость у докторов принимает порой причудливые формы. Я, например, не могу ликёры всякие молочные не то что пить, а даже видеть. И в магазин за мясом не хожу никогда.

– Со временем все врачи становятся немного сумасшедшими, – вздохнул Колдунов, – и по идее их надо освобождать от уголовной ответственности, как всех душевнобольных.

Руслан хотел что-то сказать, но зазвонил его мобильный.

Выслушав собеседника, он поднялся:

– Пойду, Александрыч! Очередной ночной «думал, что пройдёт».

– Видишь, зажимы просто так не падают. Удачи тебе!

– Ага, спасибо! – улыбнулся Руслан и спросил: – А ты здесь ночевать останешься? Если что, у меня в кабинете чистый комплект белья есть.

– Нет, сейчас зять за мной приедет. Хорошо иметь много детей, всегда кого-нибудь припахать можно под собственные нужды! – Деликатный Колдунов осёкся – видно, вспомнил, что Руслан с Христиной бездетные.

Руслан ушёл, прихрамывая чуть сильнее обычного, а Ян Александрович попросил у Христины ещё чаю.

Подав ему чашку, девушка хотела уйти, но Колдунов мягко придержал её руку:

– Посиди со мной, доченька. Ты сегодня прямо сама не своя. Что случилось?

Изо всех сил стараясь сдержать подступившие слёзы, Христина покачала головой: мол, ничего.

– Может быть, у тебя живот болит?

– Нет!

– А что тогда?

– Просто устала.

Сил хватало только на самые короткие предложения, и Христине захотелось, чтобы её срочно вызвали в реанимационный зал или ещё куда-нибудь – иначе, она чувствовала, её сопротивления хватит ненадолго.

– Может быть, тебе уволиться?

– Что? – Предложение Колдунова оказалось для Христины более чем неожиданным.

– Видишь ли, ты пришла к нам при трагических обстоятельствах, повинуясь благородному порыву души, – мягко принялся объяснять пожилой врач, – и я это понимаю. Но я понимаю и то, что молодая, красивая и, что немаловажно, умная женщина не должна гробить свою красоту и молодость таким образом.

Колдунов повёл рукой в сторону открытой двери.

– Если тебе так нравится медицина, поступай в институт, это ещё не поздно сделать. Конечно, нам будет без тебя очень тяжело, но справимся. Не думай, будто у тебя есть какие-то обязательства или ты нам должна что-то. Я знаю это чувство: когда тебя все хвалят, любят и говорят, что обойтись без тебя не могут, ты вроде как начинаешь считать себя обязанным по гроб жизни – и совершенно забываешь о собственных интересах. Не ходишь в отпуск, набираешь три кучи дежурств, отказываешься от перспективных предложений… Ведь ты так необходим именно здесь! Это неправильное мироощущение, доченька.

– Я не потому… – начала было Христина.

Но Колдунов не останавливался:

– Или ты по принципу: взялся за гуж, так не говори, что не дюж?

Христина кивнула.

Ян Александрович ласково посмотрел на неё и сказал только:

– Понимаю тебя. Но ты всё же подумай на досуге, ладно?

Христина обещала подумать, и Колдунов собрался уходить. По его расчётам, зять должен был уже подъехать.

В дверях он остановился и пристально посмотрел на девушку:

– Точно у тебя ничего не случилось?

– Точно!

– Ну смотри. Если надумаешь, я к твоим услугам.

Когда Ян Александрович ушёл, Христина наконец заплакала. Но распускаться нельзя, в любую минуту её слёзы может увидеть кто-то из сотрудников – и начнутся расспросы и утешения.

Она решила освежить полы, надеясь, что так, работая внаклонку, она скроет от всех своё расстроенное лицо.

Христина автоматически, размеренными движениями водила шваброй по голубенькому кафельному полу, а горячие едкие слёзы набухали в глазах и капали на этот пол…

Так хотелось рассказать всё Колдунову! Почувствовать себя его «доченькой» не только по обращению, а на самом деле, чтобы он по-отцовски пожалел её! Не помог, боже мой, этого не надо, а просто пожалел, чтобы она хоть на одну секундочку почувствовала, каково это – иметь отца!

Христина решительно сморгнула слезу и усмехнулась. Стыдно сказать, она, взрослая женщина, мечтает о маме с папой! Не дай бог, кто-то узнает об этих мечтах, да тот же Колдунов её на смех поднимет. Скажет: Христина, ты уже сама давно должна стать мамой, а не без конца проситься в дочки – то к Анне Спиридоновне, то ко мне. Тоже младенец выискался!

Взрослый человек должен сам решать свои проблемы, но Христина чувствовала, что сил у неё может не хватить.

Вчера объявился бывший муж – человек, с которым, как она думала, всё кончено навсегда. Он без предупреждения явился к ней домой, звонил, стучал, кричал через дверь, что им необходимо поговорить, но у Христины хватило духу не открыть, хотя выдержать эту атаку оказалось нелегко. Втайне она надеялась, что кто-то из соседей шуганёт его, но все сидели по своим комнатам. Лишь позже, когда муж всё-таки ушёл, к ней заглянула соседка и, поджав губы, произнесла: «Христина, мы уважаем ваше право на личную жизнь, но, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы это была действительно ваша личная жизнь, то есть не вовлекайте нас в ваши разбирательства».

Христина извинилась, но пообещать, что это не повторится, не могла. Насколько ей было известно, в Петербурге у мужа не было никаких связей, и если он приехал сюда ради неё, то первое поражение его не обескуражит. Наоборот, он провёл разведку боем, понял, что заступиться за неё некому, и теперь будет атаковать, пока не добьётся своего.

Казалось бы, волноваться не о чем, думала Христина, отжимая тряпку в красном ведре и снова надевая её на швабру, мы давно разведены, имущество поделено, никаких претензий у него быть не может, и я совершенно свободно могу посылать его ко всем чертям.

Умом Христина прекрасно это понимала, но ничего не могла поделать с чувством не страха даже, а настоящего ужаса, который охватывал её при мысли о муже.

Ужас этот был вызван не страхом боли или насилия и, уж конечно, не боязнью каких-то материальных потерь, а чувством мучительного стыда от того, что когда-то она была связана с этим низким человеком.

Христина знала, что имеет право обратиться за помощью в правоохранительные органы, если бывший муж позволит себе лишнее, но мысль эта была невыносима, так же как и воспоминание о вчерашнем унижении.

Она всегда вела себя достойно, а теперь соседи узнали, что есть на свете мужчина, которому она давала повод смотреть на себя, как на рабыню, который унижал её раньше и собирается делать это снова.

В квартире её знали как тихую скромную женщину, а теперь выясняется, что в её окружении есть люди, которые считают возможным ломиться в чужие двери…

Из-за этого стыда Христина и не смогла позвонить в полицию. Ей казалось, так она признает себя слабой и безвольной, тряпкой, которой можно угрожать и вредить, не боясь, что она даст сдачи, и которая никому не нужна и за которую никто не вступится, кроме полицейских, да и те без особой охоты..

«Тряпка, да, именно такая тряпка, как вот этот кусок мешковины, которым я мою пол», – развешивая своё орудие производства на батарее сушиться, горько думала Христина.

Закончив уборку, она посмотрела, нет ли ещё какой работы, но всё было тихо. Сестра на посту улыбнулась Христине и махнула рукой, мол, иди отдохни, пока не началось.

Вытянувшись на узком диванчике в бельевой комнате, девушка взяла айпад. Снова Мамсик, как называла Анну Спиридоновну Христина, ничего не написала ей. Если бы хоть спросила дежурное: «Как ты там?», Христина не сдержалась бы, выложила новость о появлении бывшего мужа, попросила бы совета и утешения… Но, наверное, Анне Спиридоновне неинтересно знать про её жизнь, так зачем навязываться? Особенно в такой деликатной ситуации.

Анна Спиридоновна очень хороший и порядочный человек, она не бросит Христину в беде, но будет ли ей приятно помогать безвольной тряпке?

Мамсик вытащила её из этого ужаса, который назывался «семейная жизнь», и потом помогла ей стать почти нормальным человеком, учила быть сильной и самостоятельной. Как теперь ей сказать, что все её усилия оказались бесполезны, и названая дочь по-прежнему трясётся как осиновый лист, только услышав голос мужа…

Сегодня утром, собираясь на работу, Христина заметила, что все соседи стали к ней заметно холоднее и за шум на лестнице винили не мужчину, который кричал и колотил в дверь, а её саму. Зачем позволяешь людям так поступать, зачем даёшь понять, что с тобой можно это делать?

Христина знала, что Мамсик не такая, как её соседи, но совершенно иррационально, вопреки здравому смыслу боялась, что она тоже станет так думать…

Пока Христина думала свои грустные мысли, пришло сообщение от Людмилы Ивановны.

Девушка обрадовалась, что новая подруга ещё не спит, несмотря на поздний час, и можно будет с ней немножко пообщаться.

Вчера Христина никак не могла успокоиться после визита мужа, и они с Людмилой Ивановной переписывались почти до утра.

Та страдала бессонницей – и написала, что общение с такой же полуночницей для неё настоящее спасение: тем более с той, в которой она чувствует родственную душу.

Слова про родственную душу были немножко Христине неожиданны, но приятны. Впрочем, быстро выяснилось, что у них действительно много общих вкусов, и взгляды на жизнь в целом совпадают.

«Может быть, у меня впервые в жизни появится настоящая подруга, – подумала Христина, – в которой я не буду искать маму, как с Анной Спиридоновной, а стану общаться на равных? Пора взрослеть действительно…»

* * *

Лиза хотела пойти к Наташе, но в дверях кабинета вдруг возник оперативник Вася Шаларь и преградил ей путь.

– Тебе отписали дело Пушкаренко? – спросил он грозно.

Лиза кивнула и хотела пройти мимо, но щуплый Вася быстро принял позу морской звезды, так что обойти его не стало никакой возможности.

– Давай обсудим!

– Вась, давай попозже, у меня дела, – взмолилась Лиза.

– Знаю я твои дела – сейчас с Наташкой будете полдня кофе пить, сериалы свои обсуждать, а потом во «ВКонтакте» зависать.

– Ну и будем, ну и что, – буркнула Лиза, сдаваясь.

У неё был очень маленький, зато отдельный кабинет, и Лиза любила быть тут больше, чем дома. Ей нравились эти казённые стены нежно-персикового, но всё равно тоскливого цвета, дешёвая офисная мебель и пластиковые жалюзи. Почему-то в безликом унылом кабинете, пропитанном духом человеческой мерзости, сказочные истории про героев и фей придумывались особенно хорошо, и Лиза часто засиживалась допоздна, набирая на своём ноутбуке страницу за страницей.

Из большого окна открывался вид на пустырь и дальше на железнодорожную насыпь, и когда мимо проходили поезда, слышался мерный перестук колес, а иногда свистки и другие железнодорожные сигналы.

Особенно Лиза любила смотреть на вечерние электрички, когда в вагонах горит уютный свет и можно вообразить, что люди торопятся к тем, кто их ждёт.

Похоже, так проходит её жизнь, люди едут мимо неё к чему-то хорошему в тепле и безопасности, все вместе, и только она одна смотрит на них из темноты…

Эти мысли приятно царапали душу, рождая сладкое чувство жалости к себе самой.

Страницы: «« 123 »»

Читать бесплатно другие книги:

Команда профессионалов составила финансовый менеджмент для букмекерских контор. Здесь вы узнаете о т...
Теория семи Я — это психология, какой она должна быть: простая, ясная, без заумных слов. Это учение ...
Кэт Бреннер – энергичная, талантливая, очаровательная сотрудница маркетингового агентства. Она много...
В народе говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Лера никогда не задумывалась о смысле по...
СЕНСАЦИЯ!Первое издание секретных протоколов исследования «феномена Вольфа Мессинга» в Институте Моз...