Дерево на твоем окне - Штиль Евгений

Дерево на твоем окне
Евгений Штиль


В сборник вошли семь произведений. Это повествования о жизни совершенно разных людей – одиноких и семьянинов, мечтателей и суровых прагматиков, оптимистов и представителей «социального дна». Жизнь, по мнению автора, – не глянцевый букет, а пестрое и загадочное разнотравье. Центральная тема всех произведений – человеческие отношения. Как мы находим друг друга, как необдуманно теряем. Мир зыбок, а природа хрупка, и если еще при этом не любить друг друга, то можно однажды потерять всё…





Дерево на твоем окне



Евгений Штиль



© Евгений Штиль, 2018



ISBN 978-5-4490-1915-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero




От автора


«Для пущей важности черкните несколько слов от автора!» – напутствовал меня редактор. «Несколько слов…» – именно такой подзаголовок я поначалу и вывел. А после понял, что обманываю читателя. Какие там несколько! – сотни две, не меньше. И сразу вспомнилось, что сам я в более юные годы (да и сейчас – чего уж темнить) частенько пропускал и пропускаю текстовое пространство, именуемое обычно «Предисловием», «Вступлением» и искомым «Словом от автора». А потому, по возможности, буду краток:

Итак, о чем и о ком эта книга?

Не открою большого секрета, признавшись, что чаще всего писатели пишут о себе любимых. И это не эгоизм, это оправданная необходимость. Пишем о том, о чем знаем, и в этом смысле собственная жизнь, конечно, является наиболее удобным полигоном для литературных экспериментов. Вот и этот сборник обо мне и моих друзьях, моих добрых и не очень добрых знакомых. Впрочем, последних на последующих страницах будет встречаться крайне мало, что позволяет мне надеяться, что в целом сборник получился незлой. Для большинства произведений это в определенном смысле дебют, поскольку ранее они публиковались исключительно в журналах-толстяках. Парочка произведений получала призы читательских симпатий, главная повесть удостаивалась чести быть переведенной на несколько языков. Но вот в книжных корочках, да еще на родном языке, они не появлялись. Собственно, это меня и подвигло дать этим вещам вторую жизнь, поскольку рукописи, возможно, и не горят, но из этого не следует, что писателю следует лежать-полеживать бревном и ровно ничего не делать, дабы помогать однажды опубликованному продолжать свое непростое плавание по читательским морям, озерам и лагунам.

Признаюсь, поначалу мечталось составить веселый сборник, но как-то само вышло, что повести и рассказы, не спрашивая авторского соизволения, выстроились самостийной шеренгой – в порядке им одним ведомом и удобном. Ну, а поскольку над подобными иррациональными явлениями давно уже не смеюсь, то и здесь все осталось неизменным. Надеюсь, читая книгу, кто-то улыбнется, кто-то, наверняка, взгрустнет – и то, и другое вполне позволительно. В заключение же моим дражайшим читателям желаю доброго узнавания, задумчивых минут и славных озарений!



Искренне Ваш,

Евгений Штиль




Дерево на твоем окне



Моим родителям – первым критикам и читателям…










Пассажир


Вообще-то на этот курорт собиралась ехать Настя. Не столько, чтоб отдохнуть, сколько подлечиться. Она и меня уговаривала составить ей компанию. Даже не поленилась узнать, проходят ли наши «болячки» по профилю лечебного учреждения. Оказалось, что проходят, и Настя частенько мечтала:

– Только представь, Димчик! Мы будем лежать в соседних ваннах – ты в суставной, я в своей, сердечной. Оба безнадежно больные и влюбленные, оба голые и красивые!

– Ты сказала: голые?

– Ну… – она немного смутилась. – Это же лечение, что тут такого? Попросят – и разденемся.

– Погоди, погоди! А как же медперсонал? Всякие там сестры, санитарки? Они же мимо будут шастать.

– Ну, и что?

– Как это что! Значит, смотреть на нас станут.

– Тебя это шокирует?

– Представь себе, да!

– Но ты же не стесняешься ходить в баню.

– Естественно! Потому что я хожу в мужское отделение.

– Ну, не знаю… Может, специально для тебя подыщут медбрата?

– Здрасьте! Еще не легче! Не хватало, чтобы на тебя, голую и красивую, пялился посторонний мужчина!..

Впрочем, спорили мы напрасно. Ни процедур, ни медбратьев моя подруга не дождалась. Настя умерла, не дожив трех недель до поездки. Путевка, курортная карта, билеты – все осталось невостребованным. В итоге в далекий санаторий вместо Насти поехал я. Для чего и зачем, не знаю, но, как говорится, от перемены мест слагаемых сумма не меняется, а за эти путевки мы успели выложить сумму более чем приличную. И за билеты, и за путевку, и за направление, которое в больнице выписывали либо долго, но даром, либо быстро, но дорого. Впрочем, дело было не в деньгах – о них сейчас не хотелось думать вовсе. Как не хотелось думать об оставленном Настей наследстве, о ее подругах, продолжавших по привычке трезвонить в наш дом, о собственном в один миг посеревшем будущем. Кто знает, возможно, от этих самых дум я и пытался сбежать. В место, куда ей так хотелось съездить – с шикарными грязевыми ванными, с девственным сосновым бором, с чарующей тишиной, о которой наперебой поминали курортные проспекты.

И я сбежал.

В сущности – в никуда…

В доме у нас висел боксерский мешок, но я успел разбить о жесткий дерматин все костяшки. Дальнейших пыток мои кулаки могли не выдержать, терапевтическое действие мешка иссякло. Хорошо было бы порыдать да повыть, но слезы тоже отсутствовали – подобно большинству мужчин, я предпочитал страдать всухую, выжигая себя изнутри, волевыми усилиями вминая опухшее сердце в грудную клетку. На пульс это почти не влияло, но было до одури больно. Настолько больно, что я упаковками глотал аспаркам с панангином и впервые в жизни с хирургической остротой осознал, насколько человек бессилен влиять на события. Миром продолжала править жестокая формула: «чем хуже – тем лучше!». Первую часть формулы чувствовали на себе все живущие на Земле, о существовании второй догадывались немногие избранные. К числу избранных я себя не причислял, а потому жесткую формулу предпочитал игнорировать. В самом деле, если даже войны, по мнению иных умников, ускоряли планетарный прогресс, куда дальше-то? Как говорится: музы глохнут, дети плачут, мудрецам икается. И ничего, в сущности, за последние полтора столетия не изменилось. Разве что перевели занятия интимом из ночного времени в дневное, да еще наловчились показывать означенный процесс на всех возможных экранах во всех возможных ракурсах. И почему нет? Людям нравилось – спрос услужливо утоляли. Потому что невозможно из грязи да в князи выскочить за пару жалких тысячелетий. Не было еще таких прецедентов. Для истинного княжения требовалось умереть не раз и не два. В этом направлении, верно, и двигалась громыхающая колонна вечнозеленых человечков – двигалась, нажимая одновременно на газ и на крохотные стоп-краны…

Поезд шепеляво свистнул, вагон дернулся. Я вздрогнул и открыл глаза – как раз вовремя, чтобы увидеть улыбку юноши, сидящего на привокзальном поребрике. Крупные очки придавали юноше интеллигентный вид, но от сочной нехорошей улыбки, которой провожал он наши вагоны, становилось неуютно. Он смотрел на поезд, как пятилетний хулиган на конфетный прилавок, как уличный кот на беспечного воробья. Встретив мой взгляд, улыбнулся еще шире. Движением пианиста поднял перед собой правую руку, показав вытянутый вверх средний палец. Нахмурившись, я перевел взор на уплывающее здание вокзала. Станция называлась «Реж», и, вернувшись глазами к улыбчивому юноше, я тотчас сообразил, что в названии пропущена одна буква. Разом стали понятны названия всех здешних станций, над которыми, безусловно, поработала длань шутливого редактора. Та же станция «Адуй», благодаря означенному шутнику, потеряла букву «н» в начале слова, станция «Реж» – мягкий знак в самом конце, а вот в названии «Незевай» убирать и вовсе ничего не стали. Просто слили предлог с глаголом – и все дела. От этих мыслей смотреть в окно совсем расхотелось, и медленно, словно управляя орудийной башней, я отвернул голову от окна.

Напротив меня сидела парочка. То ли молодожены, то ли просто студенты. Он без конца жал кнопки на телефоне, сбивая тарелочки марсиан, она занималась делом более увлекательным – рукой массировала джинсовые бедра приятеля, губами каждые полминуты оттягивала мочку его уха. Парень ежился, бурчал себе что-то под нос, но особенно не противился, и, глядя на истерзанное ухо, я вспомнил другое ухо – волосатое, словно покрытое темным мхом, мясистое, беспрестанно шевелящееся. Оно принадлежало лечащему врачу Насти, и, странное дело, сумело заслонить в памяти все прочие детали. Ни лица, ни глаз медика, ни даже его фигуры я не запомнил, а вот ухо запечатлелось в мозговых файлах до мельчайших нюансов. Все равно как снятое на цифровой фотоаппарат с разрешением в десяток-другой мегапикселей. А еще запомнились слова эскулапа. Вернее, речь, в большей степени напоминающая вердикт прокурора. Конечно, врач не обвинял, но он приговаривал, и это было еще хуже, поскольку ничего запретного моя подруга не совершила. Она всего лишь послушно выполняла рекомендации врачей – глотала, что скажут, ходила на указанные процедуры, покупала прописываемые лекарства и без конца соглашалась на изнурительные обследования. В итоге семь лет лечения не дали ничего определенного. Определенным оказался только приговор. С диагнозом наши эскулапы явно запоздали – в такое уж рэповое время нас угораздило родиться. Ни по хабитусу, ни по анализу крови врачи ничего уже достоверно не определяли. Зато исправно выписывали чеки и выступали в роли маркетологов, продавая таблетки жуткой силы и еще более жуткой стоимости. Кстати, именно маркетологи хорошо понимают, что в иных случаях людям нельзя говорить всей правды. Они и не говорят, помалкивают, отчего товар их только выигрывает. Однако эскулап с волосатым ухом рассказал Насте все, как есть. Озвучивая приговор, он не забыл помянуть и предполагаемую погрешность. Так и обозначил: два с половиной месяца плюс-минус неделя. Уж не знаю, откуда вынырнула эта «неделя», но врач, Волосатое Ухо, ошибся. Настя умерла не через два месяца, а через два дня. Не выдержало сердце, не выдержала нервная система. Она и до этого жила только надеждой, и кто знает, возможно, могла бы надеяться еще лет пять, десять или все двадцать, но человек в белом рассудил иначе. Он произнес свою речь, и, восприняв его слова как команду, Настя послушно прервала затянувшуюся борьбу.

Уже через день после похорон я снова прибежал в больницу. Прибежал с одним-единственным желанием – что есть сил ударить в это самое ухо.



Читать бесплатно другие книги:

В сборнике «Несостоявшийся проект» представлены две знаменитые книги А. А. Зиновьева – «Распутье» и «Русская трагедия»....
Сборник поэта Сергея Поваляева – это обращение к тем, кто любит поэзию и в этой поэзии желает найти что-то близкое и соп...
Александр Барков, участник ополчения и очевидец, рассказывает историю революции и войны на Донбассе в 2014 г. Автор отве...
Как работает наш обмен веществ? Что для него жизнь, а что верная гибель? Узнайте правила перезагрузки метаболизма и начн...
Иногда даже жители Тайного Города не понимают, где заканчиваются старинные легенды и начинается реальная история. Чего у...
Оказывается, и так бывает… Открыл глаза, а вместо медсестры рядом Яга. Да, самая настоящая. Правда, находишься ты не в и...