От/чёт - Сретенский Василий

От/чёт
Василий Сретенский


Иуда… Предатель, обрекший на смерть Иисуса Христа.

Такова официальная версия, описанная в Евангелиях.

Но… почему тогда веками существует таинственная секта иудаитов, почитающих предателя, как святого?!

Молодой ученый, изучающий иудаитов, по случаю покупает и вскоре теряет старинную книгу духовной поэзии – и оказывается впутан в цепь загадочных событий.

За книгой охотятся и странный коллекционер, и агент Ватикана, и представители спецслужб.

Что же скрыто в этом невинном на первый взгляд «осколке прошлого»?!





Василий Сретенский

От/чет





Предуведомление




Мой однокурсник и коллега Василий Михайлович Сретенский, автор этой книги, до недавнего времени преподавал историю и культурологию в Московском университете политологии, экономики и права (МУПЭП). Наши нечастые встречи были вызваны отчасти пересечением научных интересов, отчасти большим количеством общих знакомых. Некоторое время назад я получил от него папку с написанным фломастером на обложке словом «От/чет», именно так. В посылке находился блок флэш-памяти и бумаги, главным образом ксерокопии. Но были там и листки, исписанные крупным почерком Василия Михайловича с характерными завитками в буквах «д» и «б», и компьютерные распечатки. В приложенной к ним записке он просил меня подержать присланные материалы у себя, а если он в течение месяца-двух не попросит их обратно, распорядиться ими по своему усмотрению.

Через какое-то время я узнал о его скоропостижной кончине и некоторых обстоятельствах ухода из жизни, которые, как представляется, дают мне право выполнить последнюю волю покойного.

В нашей среде принято публиковать так называемое «научное наследие», то есть те материалы, над которыми ученый работал, но не успел опубликовать. А В. М. Сретенский был ученым, хотя и не очень известным. Его кандидатская диссертация «Русские коммуны в Америке» 1860-х – 1970-х гг.», статьи о Вильяме Фрее, Григории Мачтете и других коммунарах позапрошлого века хорошо знакомы специалистам, но не широкой общественности.

В последние годы главным направлением его исследований была история транспорта России XVIII и XIX веков, до появления железных дорог.

Так получилось, что папка с названием «От/чет» представляет собой единственную форму научного наследия В. М. Сретенского. Правда, не все материалы, в ней содержащиеся, могут быть названы таковыми в строгом смысле. Приведя их в относительный (довольно произвольный) порядок и соотнеся компьютерный текст с бумагами, я решил опубликовать то, что сам он, видимо, считал наиболее важным, по крайней мере, в последние дни жизни.

Хочу от всей души поблагодарить филолога Ладу Арро, переводчика Нику Соловьеву, и редактора Валерию Ахметьеву, помогавших мне разбирать материалы В. М. Сретенского и готовить их к публикации.

Особая благодарность – художнику Алексею Черниченко, создавшему обложку книги к этому изданию.

    К. А. С.




ОТ/ЧЕТ



То, что я сейчас пишу, – не дневник и не воспоминания. Дневник я начинал писать много раз, но дальше записей четырех дней подряд не продвинулся. И дело здесь вовсе не в лени и не в загруженности делами. Может быть, привычку записывать за собой надо вырабатывать в детстве, как, например, привычку мыть руки после и перед.

Не знаю.

С воспоминаниями все проще и хуже. Воспоминаниям мне почему-то удается предаваться лишь с Полом и еще в другом месте. Пол, мой друг детства, Великий Воспоминатель, по профессии своей бытописатель, то есть журналист. Но то за деньги, а для души он помнит все, что с нами происходило с трехлетнего возраста, когда нас свел вместе обряд вытирания носов платком нашей нянечки Ани (это по словам Пола, я не помню). Пол регулярно вспоминает сам и напоминает мне все давно и в общем-то, справедливо забытое (мною), но бережно хранимое (им). Происходит это при наших регулярных встречах и, с неизбежностью разливов Нила, смывается алкогольной волной. Так что к утру следующего за вечером воспоминаний дня, все возвращается на круги своя: я смутно помню, где мы были и о чем говорили последние 15 часов, Пол помнит все.

Что же касается другого места, то оно другое место и есть. Сидя в другом месте, я действительно многое вспоминаю (а многие события мысленно переигрываю в свою пользу), но память о прошлом поневоле выходит с душком, который не то чтобы совсем мне неприятен, но и не совсем необходим.

Начнем сначала: здесь и сейчас я ничего не вспоминаю, а просто фиксирую события, случившиеся со мной за последние две недели. Фиксирую объективно и по возможности точно, поскольку события эти не то чтобы необычные, а просто невозможные. Ибо что может случиться в реальной жизни с доцентом по кафедре истории и культурологии, пережившим 40-летие и оставившим позади все возможные развилки жизни? Объясняю: во-первых, он может стать профессором; во вторых, что скорее, он может не стать профессором. Больше ничего.

Да, кстати, здесь – это в Москве, у себя дома, в двухкомнатной квартире сталинского дома на Третьей Фрунзенской улице. «Хорошо оборудованный склеп» – так назвала ее одна моя недолгая гостья. Не знаю, мне нравится. А сейчас – это шесть часов пополудни в субботу. У меня впереди еще вечер и почти вся ночь, чтобы изложить свои поступки и, по возможности, соображения, которые привели меня к решению покинуть этот мир именно сегодня и именно тем способом, который я выбрал. Хотя, возможно, мое решение и не совсем мое. Скорее оно было предопределено цепью событий, начавшихся в последнее воскресенье августа, две недели назад.

Итак…




Воскресенье


В тот день, по установившейся традиции (а я ее сам установил и чту последние десять лет), я отправился на «вернисаж» в Измайлово, а точнее, в его антикварные ряды, представляющие собой вполне жизнеспособный гибрид блошиного рынка и отлаженной структуры по сбыту «фальшаков» объевшимся икрой иностранцам и женам новых наших богачей средней руки. Больше всего тут икон, на которых даже трещинки поленились нарисовать новодельщики, а также самой разнообразной домашней утвари последних трех веков, утащенной у одиноких старушек.

К моим интересам все это отношения не имеет. Я собираю поддужные колокольчики конца XVIII – начала XX веков. Подделывать их не имеет смысла, да и грабить старушек ради них тоже. Колокольчиков на антикварном рынке и без того много. Но для собирателей-профессионалов ценность представляют отнюдь не все. Имеет значение место и время производства, качество исполнения и оформления, целостность экземпляра. Меня интересуют главным образом колокольчики производства мануфактур городка Слободского Вятской губернии, с надписями. Чем реже встречается надпись, тем колокольчик ценнее.

В этот раз ничего интересного не было: две-три связки бубенцов, два-три поддужных колокольчика конца XIX века и огромная рында с надписью «Независимый», неведомо как попавшая в сухопутную Москву. К тому же дождь – мелкий, но вредный в своем стремлении идти часа три, а то и до вечера – заставлял торговцев, уже принявших по рюмочке, сворачивать дела, убирая со скамеек крашеные доски и ржавое железо. Конечно, если бы я приехал на ярмарку с утра пораньше, может быть, мне и удалось бы обнаружить что-нибудь ценное. Но, во-первых, вставать с утра пораньше (как я думал) мне придется в течение всего учебного года. А во вторых, до часу дня, глядя на невнятные облака, которые в тот день заменяли небо, я не мог определить, пойдет дождь или нет. В конце концов верность необязательным делам взяла верх, и я поехал, заранее зная, что зря.

(Жена моя бывшая, Алена все, помнится, говорила: «На что настроишься, то и получишь». Якобы такая освещенная веками бабушкина мудрость. От нее-то я порой получал совсем не то, на что настраивался. А на развод так вообще не настраивался. Но это так, a propos.)

Заход был явно пустой, но я дошел-таки до конца ряда, кляня погоду, ленивых перекупщиков, себя, топающего промокшими своими кроссовками прямо и направо, туда, где скамейки заканчивались и вещи лежали прямо на земле, на газетке или на старой скатерти. Там, в конце ряда, за поворотом и за лотками, расположился вечно унылый и в унылости своей монументальный торговец старьем. Как почти все местные антиквары, он был бородат, толстощек, краснолиц и слегка пьян. Цены у него обычно низкие, но и товар, как правило, завалящий. Впрочем, пару колокольцев, не самых редких, я у него когда-то купил и даже оставил свой номер телефона в надежде на право первой руки. На этот раз кроме двух утюгов, связки ржавых ключей, жестяного блюда для жарки кабана, стопки открыток тридцатых годов прошлого века да сундука со старыми книгами, у него ничего не было. От нечего делать я стал перебирать книги, явно собранные по чердакам, и притом чердакам нехоженым. Сверху лежал комплект «Нивы» за 1913 год, затем «Новый завет и Псалтырь» Синодальной типографии без двух последних страниц; «Воинский устав о строевой кавалерийской службе», петербургское издание 1842 года; «Паломник Киевский или путеводитель по монастырям и церквам киевским для богомольцев посещающих святыню Киева». Тот же 1842 год. Еще ниже – Бахирев, «Русский карточный игрок», первое издание, типография Тузова, 1875 год; Княжнин «Ям. Посиделки. Девичник». Опять Петербург, 1808 год. Будь я заядлый книголюб, может быть, все наличные деньги у этого сундука оставил, а может даже побежал бы банкомат искать. Но подлинного интереса я не испытывал, говоря себе, что всех интересных книг не купишь. Это ж не колокольчики.

Дождь накрапывал все сильнее, книги, которые я выкладывал на грязную холстину рядом с сундуком, отсырели. Вид у их был жалкий, как у бомжей в метро. Где-то у дна сундука лежала тоненькая книжка без переплета, но в хорошем состоянии, все страницы на месте. На обложке значилось: «Черты Ветхого и Нового Человека», далее текст небольшой поэмы, страниц на двенадцать. Название показалось мне знакомым, но поэму эту я точно не читал. Книжка маленькая и совсем уж какая-то несчастная. На внутренней стороне бумажной обложки, черными выцветшими чернилами был нарисован колокол. Внутри рисунка какие-то слова, значки и цифры (я не вчитывался) нанесены характерным почерком, каким писали в конце XVIII – начале XIX веков.

– И почем будет? – спрашиваю.

Торговец, подобно Гаю Юлию Цезарю, делал три дела одновременно. Он поедал дикого вида лапшу из пластмассовой коробки, рассказывал соседу о своем путешествии на электричках в село Кузьма Тульской области за медной посудой, керосиновой лампой и самоваром, а попутно грубо намекал на сексуальную распущенность всех предметов и явлений, встреченных по пути, плюс нетрадиционную сексуальную же ориентацию транспортных милиционеров, отобравших у него большую часть улова. Доведя до эмоционально оправданного финала фразу: «А и говорю: да засунь ты этот самовар…», он носом повел в сторону книги и невнятно побормотал: «Двести», вроде как и без желания что-то продавать.

И тут же начал рассказывать байку про одного мужика, ну ты его знаешь, он тут часто бывает, который купил года два назад в магазине, все чин чинарем, часы настольные восемнадцатого века, с фигурками, эмалью, все как надо. Но все мучился, чего не бывает, вдруг сунули новодел. Решил отвинтить их от подставки, окрутил одну ножку, а внутри сережки золотые начала XIX века с брильянтами по полмизинца, ну, блин, полногтя мизинца. Их сейчас жена его носит.

Я, собственно, и спросил-то без такого же желания что-либо покупать, но тут нашел на меня азарт коллекционера. Вспомнил, что эту же поэму, может, чуть в лучшем состоянии (потому что сухом) неделю или две назад видел в букинистическом отделе магазина на Тверской, зайдя туда с тайной надеждой обнаружить на полке или в коробке на полу «Описание постепенного развития почтовой гоньбы в России и существовавших до сего времени способов содержания станций», издания 1860 года, брошюрку в 34 страницы (результат этого и подобных визитов: not a chance). Стоила там эта же самая поэма, тоже без переплета, со слегка потрепанными уголками, две с половиной тысячи нынешних рублей.

Ну, кто, скажите, из настоящих коллекционеров откажется купить совершенно ему ненужную вещь по цене в десять с лишним раз меньше, чем она может стоить? Я ведь и колокольчики свои ни разу в антикварных магазинах не покупал не потому, что себе позволить не мог, а потому, что главное удовольствие состоит в том, что ценную, очевидно ценную, нет, всем очевидно ценную, черт, нет, всем специалистам очевидно ценную вещь приобрести совершенно задаром. А тут еще как-никак колокольчик нарисован. Вот я и купил. Дождался конца его байки, сунул двести рублей, не торгуясь (что неправильно), взял книжку и пошел. А чтобы перед собой оправдаться, на обратном пути приобрел, не глядя, бубенчик третий номер и небольшой, миллиметров 40 в диаметре колокольчик гречушной формы с литым ушком и похоже собственным языком, что редкость.

(Поэтому, собственно и взял. В моей коллекции, дай Бог, десять процентов старинных колокольчиков с собственными языками.)

С тем и ушел.



Если разведенный холостяк, и к тому же полный сирота сорока четырех лет виновато осознает, что он опаздывает к себе домой, то у него либо высокая температура с явно выраженным бредом, либо фантомные боли семейной жизни (Кстати, да. У меня постоянное фантомное ощущение обручального кольца, ампутированного семь лет назад). Есть, правда, третий вариант: друг детства обещал привести три бутылки сакэ Choya, купленных сдуру в Рамсторе, в Химках, по дороге из Шереметьева в Домодедово, и час уже томится под дверью, пиная ее ногами и тихо матерясь. Впрочем, внутренним взором я видел, что томится он скорее в своей машине под звуки Hoochie Coochie Man и клинское пиво, пристрастие к которому – единственная доступная Полу форма патриотизма.

В общем, так оно и было. У подъезда стояла разбитая восьмерка, в ней сидел Пол. Машину эту он не меняет уже пять лет, называет ее в добром расположении духа Буренка, в похмельном – Корова. Мелодия была Back Door Man. Пиво, видимо, в ожидании сакэ – «Самурай».

(Пол. Родители почему-то думали, что звать его будут Афанасий Полушкин. Но имя и фамилия не совпадали с ним ни в какой период жизни. В семье его звали Афой.



Читать бесплатно другие книги:

Все давно знают и любят произведения замечательного писателя Геннадия Яковлевича Снегирёва. Его удивительные рассказы о ...
В книге дается обзор концепции французского мыслителя Анри Бергсона (1859–1941), классика западной философии XX века, ла...
Монография посвящена историографическому анализу с позиций современной лингвистики научного наследия Женевской школы – о...
Историко-литературное эссе доктора филологических наук С. Н. Руссовой посвящено памятникам культуры Берлина (ФРГ). Сведе...
Книга известного психолога В. П. Зинченко посвящена наиболее загадочным проблемам современной науки – сознанию и творчес...
Такие девчонки, как Джем, не заводят друзей.Какой смысл, если ты не можешь прижиться ни в одной приемной семье, если ты ...