Пока смерть не разлучит нас Романова Галина

Глава 1

Он давно уже заработал себе репутацию человека доброго и порядочного. К нему шли за советом, от него ждали помощи и никогда предательства. Сколько лет было этому мнению, он затруднился бы ответить. То ли со студенчества тянулся за ним шлейф его добрых дел, когда он за спасибо строчил ночами курсовые и давал деньги в долг без отдачи. Может, чуть позже пришла к нему слава мецената, когда он после армии основал фирму, буквально за два года сделал ее прибыльной и собрал вокруг себя штат сотрудников из друзей, у которых что-то не клеилось и не складывалось.

Неизвестным для него оставалось, с какого дня, часа, минуты стал он вдруг для всех если не национальным героем, то лицом, весьма приближенным к этому статусу. Неизвестным и оттого еще более противным. Знал бы, проклял бы во веки веков тот день, час, минуту. Проклял бы и предал забвению.

Почему?

Да потому что не хотел Бобров Николай Алексеевич этого больше. Не хотел, потому что устал, потому что осточертело быть добрым, отзывчивым, всегда готовым к подвигу. Он всю жизнь тянул на себе непосильную ношу из собственной непомерной ответственности. Всю жизнь с его шеи свисали чьи-то ноги. Всем и всегда он непременно был что-то должен. Кому денег дать, кого в престижную школу устроить, кого кому-то порекомендовать, кому с жильем помочь, кого в университет протолкнуть вне конкурса. Своей собственной жизни у него будто бы и не было вовсе, ее за него проживала его супруга с двумя детьми, а также многочисленные родственники, племянники, дети племянников, кузины и кузены и дети кузенов и кузин. Все они жили за счет своего благодетеля, коим он для них являлся, и никто…

Ни одна из этих сволочей, которых уже несколько последних лет Бобров вдруг стал тихонько про себя ненавидеть, не спросила, а чего же хочется ему? Чем он живет? Что ему снится, о чем он мечтает? Никто не спросил и не спросит никогда, он знал об этом. Все считали его благородным! Все считали, что он счастлив уже тем, что творит вокруг себя добро и благодеяния.

А он, может, совсем другого счастья хочет! Не приторного сюсюканья многочисленной родни, справляющейся о его здоровье только в своих корыстных интересах – чем дольше он живет, тем дольше не оскудеет его дающая рука. А самого простого участия. И чтобы руку ему на лоб положили и обругали бы даже за то, что он ноги вчера на рыбалке промочил, а теперь вот затемпературил. И обругали бы не за то, что завтра важная встреча из-за его хворобы срывается, а за то, что осложнение может быть от простуды, и что ему беречь себя необходимо, ведь он еще совсем молод, и ему еще жить и жить.

Этого у Боброва никогда не было. В смысле, простого незатейливого участия. Он сам его обычно проявлял, потому что ему это делать было положено.

– Николай Алексеевич, – позвал его через селектор нежный голос секретарши, – на второй линии ваша жена. Соединять?

Бобров поморщился и кивнул тут же:

– Соединяй, Виктория. Да, и сделай мне, пожалуйста, чай с лимоном и медом. Хорошо?

Сказал и замер возле стола, ожидая ее простого участливого вопроса. Она не могла не обеспокоиться, не могла! Она была очень хорошей, милой и простой девушкой, не испорченной алчностью, завистью, тщеславием. И его она очень жалела. Чисто по-человечески жалела, а не потому, что ей было что-то от него нужно. И ее жалость, как ни странно, никогда не казалась Боброву унизительной. Он жаждал ее жалости, а в последнее время все острее и острее.

Сегодня Виктория ни о чем его не спросила…

– Да, Маргарита, – взял он телефонную трубку. – Что случилось? Почему ты звонишь?

– Коленька, разве нужно непременно чему-то случиться, чтобы я тебе позвонила? – игриво поинтересовалась жена. Точно, чего-то просить станет, она перед просьбами своими всегда игрища устраивает, тьфу на них. – А может, я соскучиться успела. Ты ведь сегодня дома не ночевал.

– Ты, кстати, тоже, – напомнил Бобров с кислой улыбкой.

Слышать голос жены ему было невыносимо скучно. Он двадцать лет его слушал, знал все его модуляции и, главное, знал, что каждая из них означает. Сейчас вот ей точно нужно денег. Не стала бы звонить ему в десять тридцать утра, она в это время только глаза успевала продрать. И тем более упрекать его в том, что он не ночевал дома, не стала бы.

Да, он уехал за город, потому что задыхался уже в городской квартире, без конца натыкаясь на ждущие глаза своих детей и их приятелей. Приятелям своих детей Бобров тоже помогал. И ему вчера срочно приспичило побыть одному и подумать о делах, о жизни своей вообще, которая как будто мимо него ходко трусила.

Он и уехал. Так ведь с Маргаритой созвонился предварительно. Узнал, что у той на него никаких абсолютно планов и она сама у матери ночевать остается. Чего же теперь представления с упреками устраивать.

– Сколько? – вдруг спросил он, устав слушать от Маргариты про тещины недуги.

– Что сколько? – Жена явно насторожилась, в таком ключе ее Коленька никогда не позволял себе с ней разговаривать.

– Сколько тебе надо, Рита? Ты ведь звонишь так рано, потому что тебе нужны деньги.

Бобров поставил левый локоток на стол, подпер полный подбородок мясистой ладонью и с неприязнью покосился на обручальное кольцо на безымянном пальце правой рукой. Когда-то оно свободно ерзало по пальцу, и он даже пару раз едва не потерял его на природе, намыливая руки на берегу реки. С возрастом прибавил в весе, несмотря на всевозможные усилия в тренажерных залах и диетические ухищрения, кольцо садилось на палец все теснее и теснее. Теперь вот и вовсе почти вросло. Бобров сколько ни намыливал палец, снять его так и не смог.

– Окольцованы, Николай Алексеевич, намертво, – пошутил тут недавно его массажист. – Никуда теперь не деться!..

А он вот был не согласен. Ему хотелось деться, хотелось избавиться от этого кольца и от всех обязательств, с ним связанных. Бунта хотелось, да такого, чтобы некоторые самые стеснительные стыдливо краснели, передавая из уст в уста полушепотом подробности этого самого бобровского бунта.

А почему ему нельзя, собственно? Почему?! Почему артистам, писателям, режиссерам и музыкантам позволительно жен менять как перчатки, а ему нет? Потому что он не так харизматичен, что ли? Или потому, что к нему намертво репутация порядочного благородного человека прилипла, оттого и нельзя? Или потому, что у них с Риткой двое детей и ломать им жизнь своим разводом они не имеют права?

Так это тоже не аргумент. Сыну восемнадцать лет, дочери шестнадцать, не сегодня завтра сами начнут жениться и замуж выходить, а терпимости в современной молодежи – кот наплакал. Так что сами разводами родителей не раз смогут удивить.

– Какой ты! – вздохнула притворно жена, прохныкала что-то невразумительное, а потом обронила, как бы ненароком: – Пять тысяч, Коленька.

– Пять тысяч? Рублей? – не сразу понял Бобров просьбы.

– Смеешься! Каких рублей, милый?! – Маргарита занервничала. – Мне нужно пять тысяч долларов.

– Зачем так много? – удивился он. – Ты ведь на прошлой неделе брала у меня почти столько же, сказала, что на месяц тебе вполне хватит.

– Ну, Коля!!! – воскликнула жена с раздражением. – Ты что, меня не слушал вовсе?! Я же тебе сказала, что мама заболела! Необходимы лекарства, сиделка и…

Сам-то Бобров был уверен, что на Риткиной матери смело можно пахать. Всю свою жизнь его теща посвятила тому, что воспитывала в дочери непомерные амбиции, меняла богатых мужей и отдыхала по заграницам. Теперь в свои неполные шестьдесят она выглядела ровесницей своей дочери и, кажется, в очередной раз готовилась посетить загс. Наверняка старой грымзе – Бобров ее стойко не любил – понадобились костюм или платье для того, чтобы сразить наповал очередного избранника, вот Ритка у него и клянчит. Как же они ему все…

– Николай Алексеевич, ваш чай.

Дверь его кабинета распахнулась, и Вика вкатила небольшой столик с чайником, хрустальной вазочкой меда и блюдцем с лимонной горкой. Как у нее получалось так ловко и тонко настрогать лимон, что он потом крохотной пирамидкой послушно высился на тарелке, не разваливаясь и не сползая?

– Выпейте, пока горячий, – произнесла секретарша одними губами и тут же добавила: – Опять простудились, Николай Алексеевич! Совсем себя не бережете.

А интересно, она бы его берегла, тут же спросил сам у себя Бобров, благодарно ей улыбаясь. Берегла бы его, заботилась бы? Разрешала бы в непогоду отправляться на рыбалку, только бы он ей дома не мешал? Или встала бы у двери, загораживая проход, и тоном старшей сестры приказала бы немедленно занять свое место на диване?

– Ладно, Маргарита, дома обсудим твои потребности, – чуть строже, чем обычно, сказал Бобров, вешая трубку.

Почему-то ему важно было, чтобы Виктория слышала, что он спуску своим домашним не дает и на поводу у них особенно не скачет. Хотя на самом-то деле все так и было: и давал, и скакал, и помогал, помогал, помогал бесконечно, даже самому теперь тошно стало.

– А мед какой: липовый или цветочный? – поинтересовался у секретарши Николай Алексеевич, чтобы задержать ее в своем кабинете чуть дольше.

– Мед магазинный, Николай Алексеевич, – улыбнулась Вика уже от двери. – Вы его маленькими ложечками… Подержите немного во рту, потом чаем запейте. Если горло болит, это помогает. На рыбалке вчера были?

– Да… Нет… – ответил он рассеянно, рассматривая ее пристально и даже чуть придирчиво. – А почему ты решила, что я был на рыбалке, Вика?

Придраться было не к чему, она была чудо как хороша. Во всяком случае, для него. Ему всегда нравились такие вот невысокие крепенькие брюнеточки с небольшой грудью. Грудастых баб Бобров не любил. Они его подавляли, как вон Ритка, много лет. Ритка вообще была полной противоположностью его идеала женской красоты.

Он любил брюнеток, Ритка же была светлой шатенкой и к тому же всю свою жизнь высветлялась до платиновой блондинки. Предпочтение им в молодости отдавалось невысоким, а Ритка вымахала в метр восемьдесят два. И худой была до ужаса. И все что-то подтягивала, соскребала с себя, отсасывала, растрачивая его честно заработанные деньги на пластических хирургов. И глаза ему у женщин нравились темные. У Виктории были темно-зеленые – красивые. А у жены глаза были прозрачные какие-то, будто пустые…

– Я звонила вам, Николай Алексеевич, вчера вечером, – произнесла виновато Вика.

– Да? – Он удивился, такое случалось крайне редко. – Что-то произошло?

– Уже нет, – она качнула головой. – Уже все в порядке.

Ох, сколько бы он отдал, чтобы вернуть вчерашний вечер, заставивший его уехать в их загородный дом. Чем бы ни пожертвовал, лишь бы его настиг ее поздний звонок.

Ведь она же хотела попросить его о чем-то, это точно! А она никогда его не просила ни о чем, никогда! А работали они вместе уже более пяти лет. Он много раз ей свою помощь предлагал, она отказывалась. И тут вдруг она ему вчера вечером позвонила, чтобы попросить о чем-то, а его дома не оказалось.

– А чего на мобильный не позвонила, Вика? – укорил ее Бобров.

– Это неудобно, – покачала она снова головой.

– Так что, что стряслось-то?!

– Уже все нормально, – упрямо повторила она.

– Нет, так не пойдет, Виктория. – Бобров строго шлепнул ладонью по столу, он мог быть строгим, когда этого требовали обстоятельства. – Я хочу знать все о твоих проблемах!

– Хорошо, – она испуганно покусала нижнюю губу. – Я хотела попросить вас устроить моего мужа на работу к нам. Дело в том, что у него в фирме проблемы и…

– Кого устроить?! Мужа??? Ты замужем?! – Бобров выпучил глаза, едва не задохнувшись. – Вика, когда?.. Когда ты вышла замуж?!

– Да уже два года, – она растерялась. – Я уже два года замужем за Виктором.

– А почему я этого не знал? – Он почувствовал, что закипает, снова все мимо него, снова все мимо. – Кольца ты не носишь, фамилия осталась прежней, даже на свадьбу не пригласила!.. И тут вдруг оказывается, что ты уже два года замужем! Это как-то неправильно, что ли!

– Может быть, вы и правы, – она погрустнела. – Виктор мой гражданский муж, и свадьбы у нас никакой не было. Сошлись и живем. Кольца оттого нет, и фамилия у меня прежняя. Но я счастлива с ним, Николай Алексеевич, поэтому считаю все остальное ненужными формальностями.

– Да, да. – Он громко отхлебнул из чашки, обжегся, недовольно сморщился и приказал: – Ты иди, Вика, иди, я позову, если что.

Она ушла, а он тут же уронил чашку прямо себе на коленки. Конечно, обжегся, и пятно на дорогих брюках поставил. Он не любил неопрятности и едва не захныкал, но сразу сумел забыть об испорченных брюках.

Не это сейчас заботило и угнетало, а другое.

Как же он теперь станет мечтать втихаря о ней, а?! Как будет строить планы, что подаст на развод с Маргаритой – та не могла не согласиться, условия он для нее готовил идеальные, – как же теперь под вечернюю рюмку коньяка он станет дни считать до того момента, когда вызовет Викторию в свой кабинет и…

«И» уже не случится, потому что его мечта оказалась утопией!

Да, он может частично воплотить ее в действительность. К примеру, развод оформить. С женой разъехаться по разным домам. И даже Вику может вызвать в кабинет и, пользуясь своим начальствующим правом, принудить ее к роману. Это ведь теперь обычное дело, когда босс говорит своей секретарше: либо спи со мной, либо увольняйся. Он мог бы все это сделать, но…

Нет! Не мог! Он не мог себе этого позволить, хоть плачь!!!

Не просто же так к нему клеймо добропорядочного гражданина и приличного мужика прилепилось, не просто так. Чем-то он заслужил такое право. Из каких-то его нечаянных промахов, обнаживших его потаенное, трепетное и честное, оно сложилось. И каким бы гадом он теперь ни захотел казаться, ему всяк и каждый будет орать – не верю!

Потому-то вот и Ритку травмировать за здорово живешь смысла не видел. К чему разводиться, мучить ее и настраивать против себя детей, если будущего с Викторией у него нет? И приказать своей секретарше спать с ним, пользуясь своей властью и деньгами, Бобров тоже не мог. В любви ведь либо по согласию, либо никак. Именно так считал он всю свою жизнь. Здесь не может быть никакого принуждения.

Ах, Вика, Вика, когда же ты успела-то, а?! И кто же это такой шустрый – Виктор, кажется?

Наверняка дрянь какая-нибудь, решил он тут же, вспомнив, что гражданский муж уже нагружает Викторию проблемами. Она ведь даже решилась его – Боброва – попросить о чем-то, хотя никогда прежде не позволяла себе подобных вещей.

Допек, стало быть! Допек, загнал в угол, заставил ее унижаться перед своим работодателем! Дрянь и неудачник, который при каждом удобном случае спешит переложить свои проблемы на хрупкие плечи жены.

Конечно, неудачник!

Бобров вдруг повеселел, вспомнив, что муженек-то ее безработный теперь, кажется. Она ведь насчет трудоустройства хотела за него хлопотать, не так ли? Да, точно! Стало быть, доработался до того, что никуда его уже не берут, и их фирма осталась последним шансом для этого Виктора дрянного.

Ну, ничего! Он еще с ним поборется! Муж, понимаете ли, гражданский! Невидаль какая! Чего же не расписывается с ней, а? Кольца почему не дарит, фамилию свою почему ей не предложил вместе с сердцем и телом?

Чувства подобным образом проверяют, стало быть! А чего их проверять? Они либо есть, либо их нет вовсе! А что касается совместимости…

Характерные сейчас все! Это раньше все в строгости у мамы с папой воспитывались, а теперь личность подавлять нельзя уже с пеленок. Комплексы будто уже в утробе матери формируются, а этого допускать никак нельзя. Вот потому-то и с амбициями все непомерными – его детки, кстати, тоже не исключение – и с капризами. Оттого и характер у девяти из десяти не мед и не сахар. Так надо прилаживаться как-то, чем-то уметь поступаться. Ведь если есть чувства, разве это трудно? Разве трудно попросить прощения, к примеру, если обидел? Разве трудно помочь в чем-то, если в помощи твоей нуждаются? Главное, чтобы чувства были! А уж гонор свой, считал Бобров, можно и подавить ради любимого человека.

Он-то вот с Риткой быстро общий язык нашел. Вернее, языком все больше она молола, а он только кивал, будто соглашался. Делал потом все по-своему, но все равно кивал. Знал, что это ей приятно, вот и кивал. А что толку орать было, спорить, пытаться отстоять свою точку зрения?! Это с Риткой-то?! Да она никого никогда, кроме себя, не слышала. И если бы даже он попытался до нее докричаться через громкоговоритель, дело было бы – швах. Поэтому он молчал и кивал, а делал все всегда по-своему.

А почему он так делал? А все потому, что любил ее! Боялся обидеть, боялся сделать ей больно. Вот и молчал всю жизнь и кивал. А теперь…

А теперь либо разлюбил ее, либо молчать устал, но кивать что-то Боброву расхотелось. Захотелось Вику, милую, добрую, красивую и смышленую.

И тут вдруг какой-то неведомый Виктор, понимаешь!

– Вика, скажи, чтобы Чаусов ко мне зашел, – приказал он по внутренней связи, недолго поразмышляв.

– Который?

Она не была бестолковой, его милая, не сбывающаяся пока мечта, она была очень умненькой и рассудительной. И она правильно спросила его – «который», потому что Чаусовых у них в фирме было двое. Отец и сын. Отец заведовал автопарком. Сын возглавлял службу безопасности.

– Иван, Иван пускай зайдет. – Это он так сына называл, без отчества.

Пускай он его еще заслужит! Отец вот его заслужил, и то Бобров ему вечно тыкал и Степаном звал. Станет он какого-то тридцатилетнего пацана по отчеству! Еще чего!

О приходе Ивана Вика доложила уже через пять минут.

– Разрешите, Николай Алексеевич? – Иван заглянул в приоткрытую дверь.

– Входи, Вань, входи, – разрешил Бобров, с прищуром разглядывая своего подчиненного.

Нет, ну что хорошо, то хорошо! Вот такого мужика Бобров Виктории бы еще простил: высокий, крепкий мускулами, с мозгами все в полном порядке, физиономия опять же – не урод. Да и свой, елки-палки! На глазах рос, просиживая в транспортном у отца все каникулы.

А то Виктор какой-то безработный! Что за Виктор? Откуда взялся? Когда успел их красавицу у них из-под носа увести? Здесь, понимаешь ли, только мечта вырисовываться стала, как из-под гнета собственной добропорядочности выбраться, а тут Виктор какой-то!..

– Ты присядь, Вань, присядь. – Бобров указал пухлой ладонью на стул напротив. – Разговор есть к тебе серьезный.

Иван уселся напротив и внимательно уставился на босса.

– Вань, ты вот ответь мне, только честно… – Бобров мягко улыбнулся, а когда он так улыбался, многих слеза прошибала. – Не соврешь?

– Никак нет! – не ответил, а прямо протявкал сторожевым псом Иван.

– Как тебе наша Виктория?

– Которая? – Чаусов заметно напрягся.

Викторий в фирме было тоже две. Одна у программистов худой зад просиживала. Невзрачненькая такая девчушка, худенькая, сизая какая-то. Давно бы Бобров нашел способ задвинуть ее куда-нибудь подальше, чтобы глаза не мозолила, да талантлива была до невероятного.

Вторая Виктория – понятно, где трудилась.

– Виктория Мальина, секретарша моя, – не без раздражения пояснил Бобров.

– А-а, – Иван с облегчением выдохнул. – Ясно!

– Что ясно-то?! Как тебе она?

– В каком смысле? – Симпатичное лицо Чаусова снова сделалось настороженным, а взгляд захлопнутым для проникновения извне.

– Ну… Ну как женщина, я не знаю! – вспылил Бобров, злясь скорее на себя самого, что затеял все это. – Как человек!

– Нормально вроде. В порядке будто, – осторожно похвалил Иван.

– Вроде! Будто! Ты вообще нормально говорить можешь?! Нравится тебе наша Вика или нет?

– Честно? – Чаусова снова отпустило смущение, и он даже улыбнулся, сверкнув золотой коронкой на левом клыке.

– Честно, честно! – заторопил его Бобров, он и ждал, и одновременно страшился его ответа.

– Это не мой тип. – Иван потер затылок и виновато пожал плечами. – Если вы в смысле сосватать меня с ней, то пустое дело. Я беленьких люблю, высоких. И не таких серьезных, как Мальина.

– Сосватать! – передразнил его Бобров, с облегчением хмыкнув, и тут же, будто не услыхал ничего про блондинок, воскликнул: – Опоздал, милый друг! Уже сосватали, да не вчера, а два года назад!

– Как это? – ловко разыграл удивление Иван, хотя ему было по барабану семейное положение Виктории.

– А вот так! Затеял с ней сейчас разговор насчет одного своего холостого знакомого. Молодой перспективный малый, из хорошей опять же семьи… – начал врать Бобров, как по писаному. – А она мне – я, говорит, уже два года замужем, Николай Алексеевич!

– А как же фамилия? И кольца у нее нет! – тут уж Чаусов не играл, удивился по-настоящему. – Да и не видел я никогда, чтобы муж ее с работы встречал или провожал.

– Вот и я о том же! – обрадованно подхватил Бобров. – Что это за муж такой подпольный? Как это можно ее не встретить и не проводить? Она же иногда задерживается, так ведь?

– Так точно!

Иван растерянно моргал, совершенно не понимая, куда клонит шеф. А он куда-то клонил, сомнений не было. Куда-то ловко направлял его, но не подсказывал, видимо, хотел, чтобы начальник его охранной службы сам додумался. Что-то в мозгах забрезжило, и Чаусов осторожно предложил:

– Может, проследить за ним, а, Николай Алексеевич?

– За кем? – будто бы не понял Бобров, а сам едва не расцеловал в крутой крепкий лоб своего секьюрити.

– За мужиком Викиным, – начал развивать тему Иван, поняв, что попал в самое оно. – Кто знает, что за аферист! Прицепился к ней и живет два года, никак себя не проявляя. Вдруг он на жилплощадь ее метит?

– Думаешь? – Бобров сделал озабоченное лицо. – Да, может быть. Слыхал, Виктории от бабки дом в пригороде достался.

– Верно! И дом очень хороший, между прочим.

– Откуда знаешь? – тут же прицепился ревнивый Бобров. – В гостях, что ли, был?

– Да нет, в гостях не был, но подвозил ее как-то, когда она задерживалась допоздна, – признался Чаусов, которому очень не хотелось вспоминать тот случай, когда он получил от секретарши решительный отпор. – Дом не новый, но добротный, большой, в два этажа. Сад опять же, земли много. Тот район со временем, болтают, весь под снос пойдет.

– Вот! Вот, может быть, в чем причина! – Бобров обеспокоенно заерзал. – Земля нынче в цене, а Вика… Она одна ведь совсем. Бабка ее воспитывала. Теперь умерла. Ни сестер, ни братьев, ни теток, никого! А этот ее муженек гражданский, которого никто и не видел за два года ни разу, вполне может охотиться как за домом самим, так и за землей, на которой тот дом стоит.

– Вполне, – кивнул согласно Иван, начиная понемногу проникаться озабоченностью руководства.

– И вот слушай теперь, Ваня, мое тебе задание…

Бобров нарочно полез в стол, выудил оттуда папку с какими-то бумагами, раскрыл ее, зашелестел страницами. Потом, словно найдя нужную, внимательно ее будто бы прочел и, ткнув пальцем в середину текста, приказал:

– Ты должен будешь за этим парнем проследить.

– Понял, – кивнул Иван, ничего вообще не понимая, очень сильно озадачил его неведомый документ, в котором было прописано для него это задание.

– Никому не перепоручай, все сделай сам, – продолжил цитировать ему документ Бобров, нацепив очки для пущей убедительности. – Походи за ним, присмотрись, пощелкай фотокамерой. Кто он, что он, чем занимается, откуда родом, образование… Одним словом, нам… – Здесь Бобров вообще понизил голос до шепота, делая ударение на слове «нам». – Важно знать о нем все! Вплоть до того, что он предпочитает есть на завтрак и какого цвета у парня белье. Все понятно?

– Так точно! – Иван вскочил со стула и вытянулся, как в армии перед сержантом.

– Молодец, – Бобров захлопнул папку, убрал ее обратно в стол и кивнул осторожно на дверь кабинета. – Только смотри, чтобы Вика ни сном ни духом! Иначе она нам никогда этого не простит. А обижать такую хорошую девушку нам не резон. Все понял?

– Так точно! – повторил Иван.

– Все, приступай к выполнению задания.

– А когда приступать? – растерялся Чаусов, у него на сегодняшний вечер планы, между прочим, имелись грандиозные.

– С этой минуты и приступай. Обо всем докладывай мне лично по мобильному. И только я могу скомандовать тебе отбой, понял?

– Так точно!

– Все, иди и до связи. – Бобров сморщился виновато в спину Чаусову и еще раз предупредил, перед тем как тот успел выйти: – Осторожность, Ваня! Соблюдай предельную осторожность! Чтобы ни одна живая душа…

Глава 2

Виктория Мальина, дожившая до тридцати лет, успевшая к этому времени дважды осиротеть: первый раз, когда умерли родители один за другим, второй, когда умерла ее бабушка, – и давно уже потерявшая веру в то, что каждому воздается за дела его, счастливо улыбалась, бредя по заснеженному тротуару к своему дому.

Вот никогда бы она не подумала, что будет так бесподобно, так безгранично и так беззаботно счастлива с совершенно чужим человеком! Он не был ее родственником, ни дальним, ни близким. И общих знакомых у них даже не было. Отчего же так? Отчего совершенно чужой незнакомый человек вдруг оказался способен сделать ее такой счастливой?

Счастью ее всего-то ничего – каких-нибудь два года, но оно было таким огромным, таким красивым, разным и радужным, что иногда напоминало ей картинки калейдоскопа, от смены которых у нее захватывало дух. И еще оно так заполняло каждую выстуженную ее нелепой жизнью клеточку, что ей порой казалось, что счастье это давно и надежно поселилось в ней и не исчезнет уже никогда. Надежным оно было, вот!

И ей больше никогда не будет больно, казалось Виктории. Она перестанет ждать страшных диагнозов врачей. Ужасных сообщений по телефону в ее жизни больше не будет. И постоянный запах лекарств навсегда испарится из дома. Старые стены вдруг станут добрее к ней, не будут уже смыкаться над головой темным растрескавшимся потолком, который давит, давит так, что дышать нечем. А в окнах никогда уже не забрезжит предрассветный серый сумрак – неотвязный спутник всех кошмарных событий ее прежней жизни.

И все ведь почти сбылось!

В окна теперь постоянно заглядывало солнце. Даже в пасмурный день, что вообще им чудом казалось. В доме теперь почти всегда пахло пирогами и сухими травами, потому что Виктор любил летом заготавливать впрок и составлять какие-то сложные травяные чаи. Стены они выкрасили оранжевым и салатовым, а весь изъеденный трещинами потолок Виктор облицевал бамбуком.

Это было дорого, и им пришлось пару месяцев сидеть на картошке и гречневой каше, но это того стоило.

Потом придирчиво выбирались и приобретались ковры и занавески. Полки в старом отреставрированном Виктором буфете обрастали дорогой посудой. На втором этаже появился его кабинет с хорошим компьютером и большущим кожаным креслом, в котором они помещались вдвоем. Из спальни была выброшена скрипучая родительская кровать с металлическими спинками, с которых постоянно – крась их, не крась – сползала краска. И место ее занял громадный по ширине и толщине новый матрас, помещенный Виктором в им же сконструированную и сделанную собственноручно кровать красного дерева.

– Покрывало на него, малыш, сделаешь сама! – решил он, полируя последний раз дерево. – Покупать – это неинтересно! В купленных вещах нет частички твоей души. Важно – создать самому и создавать это с искренней любовью…

И они постоянно что-то создавали, начиная от мебели, покрывал и салфеток и заканчивая отношениями. Их они тоже создавали: любовно, кропотливо, не торопясь, придирчиво анализируя каждый промах, с тем, чтобы потом его не повторить.

– Ты – моя женщина, – сказал он ей как-то в самом начале. – Я это понял сразу. И менять тебя на кого-то я уже никогда не захочу. А хорошо нам будет рядом друг с другом или плохо, это уже зависит от нас. И это в наших с тобой руках. Будем стараться, малыш!

И они старались, очень старались быть счастливыми. Именно быть, а не казаться.

– Ты знаешь, – сказал ей как-то Виктор летним вечером, заслушавшись сверчка за старой бабкиной печью, – счастье – это такая эфемерная штука, что рассмотреть его не всегда возможно.

– Выход есть? – поинтересовалась она, про себя подсчитывая стрекотанье сверчка.

Она загадала, что, если он прострекочет сто раз без перерыва, они с Виктором никогда не расстанутся.

– Выход? – Он потерся щекой о ее плечо, прижал покрепче, накинул ей на ноги вечно сползающее с нее одеяло. – Конечно, есть, малыш. Счастье надо просто искать с утра до вечера. И находить его в самом неожиданном и прозаичном. Вот ты улыбнулась мне с утра, уже счастье. Пирог тебе удался, ты довольна, горда, это тоже счастье. Успела на последний автобус, опять счастье, потому что я тебя встречу на остановке, мы пойдем домой, где стол накрыт к ужину, который я для нас приготовил. Свечи горят, дрова в печи потрескивают… Это замечательно! И важно это не проморгать!

– А вдруг не получится не проморгать? – Вика нахмурилась, противный сверчок умолк на восьмидесяти семи. – Что тогда?

– Все получится, – успокоил ее Виктор. – Главное, не спешить, не суетиться, не распыляться на то, что кажется важным, а на самом деле гроша ломаного не стоит. И все тогда будет хорошо, малыш…

У них все будет хорошо! И это хорошо никогда не закончится, потому что они что-то хорошее найдут даже в плохом.

Нашли же они добрую примету в череде всех последних увольнений Виктора? Нашли! Он сумел отремонтировать крышу за время, что был не занят. Летом выкорчевал засохшие плодовые деревья и разбил новый сад. Потом, ближе к осени, ему вздумалось в дальнем углу участка вырыть пруд, и снова у него все получилось. И даже мальков туда запустил, отправившись за ними за триста с лишним километров.

– Если бы работал, никогда бы этого не успел, – кивал он, с наслаждением оглядывая результаты своих трудов. – А работа… Она так или иначе найдется.

Работа нашлась. Крупная строительная фирма, потерявшая недавно своего главного программиста из-за его вечных запоев, взяла Виктора с испытательным трехмесячным сроком. Генеральный директор, просматривая трудовую книжку, заметил, правда, что за последний год Виктор очень уж часто менял работу. А если быть точным, то увольнялся Виктор шесть раз, но все равно подписал ему заявление о приеме на работу.

Хорошо, что так, а то пришлось бы просить Боброва. Вика со вздохом послала в сугроб попавшую под каблук ледышку. Просить его ей жутко не хотелось. Не потому, что Николай Алексеевич мог ей отказать. Он не отказал бы стопроцентно, он почти никогда никому ни в чем не отказывал, всегда находил возможность и способ помочь. А потому, что Вика не любила и не умела просить. И очень сложно быть потом кому-то обязанной, тем более Боброву. Он хоть и очень хороший человек, но в последнее время стал посматривать на нее как-то странно. Как-то так, что ей вдруг хотелось поправить юбку или проверить, все ли пуговицы на блузке застегнуты.

Непривычно он стал смотреть на нее в последнее время, одним словом, и это если не настораживало, то от просьб воздерживало.

Слава богу, что Виктор все же устроился, слава богу!..

– Дорогой, ты дома?!

Она еще издали заметила в окнах кухни свет и, подойдя поближе к дому, рассмотрела через штору мечущуюся по комнате тень.

– Что-то случилось?!

Ее вопросы застигли его на полпути от плиты к столу, куда он тащил казан с пловом.

– Почему непременно что-то должно случиться, малыш? – неуверенно ответил он вопросом на вопрос, осторожно поставил казан в центр стола и открыл крышку. – Пахнет восхитительно. Давай раздевайся, мой руки, станем ужинать. Ну? Ты чего застыла, Викуля?

– Ты не работал сегодня? Почему?

Она все еще стояла, не двигаясь, на пороге кухни, как пришла с улицы: в шубке, шапке, с сумкой в одной руке и перчатками в другой.

– С чего ты взяла, что я не работал? – с незнакомым вызовом отозвался Виктор.

– Сейчас восемнадцать ноль-ноль, в это время твой рабочий день должен был только закончиться. Минимум полчаса на дорогу… А ты успел уже и плов приготовить, это еще два часа. Стало быть, дома ты с половины четвертого, то есть твой рабочий день закончился в три! Как это может быть, Витя?

– Я что-то не пойму, малыш, ты меня пытаешься в чем-то упрекнуть? – Уголки его рта обиженно опустились.

– Нет! Нет, конечно же! Я просто волнуюсь! – Она швырнула сумку и перчатки на пол и, шагнув к нему, обвила его шею руками и прошептала: – Я просто ужасно за тебя волнуюсь!

– У-у, дурачок! – Он с нежностью коснулся ее щеки губами. – Никогда не волновалась, а тут вдруг… Почему?

Вика и сама не знала ответа. Отвратительное, почти стершееся из памяти беспокойство вдруг начало тянуть внутри, да ощутимо так, почти болезненно. И внимания бы на него не обратить, да Вика еще по прошлой своей жизни знала, что если беспокойство это мерзкое начинало так вот гадко напоминать о себе, то добра не жди.

– Так, прекратить немедленно хмурить брови. Улыбаться! Я заказываю, приказываю и все такое… – пытался балагурить Виктор за ужином, но глаза его все же выдавали.

Вика любила его и слишком хорошо разбиралась в перепадах настроения Виктора, чтобы не понять – его что-то сильно тревожит. И даже больше: Виктор как будто чего-то боялся! Не просто же так он вытянул шею и напряженно стал прислушиваться, когда неподалеку от их дома притормозила машина и следом раздался грубый мужской хохот. Потом он отказал себе в удовольствии выкурить перед сном сигарету на крыльце. А он всегда так делал! Каждый вечер день за днем все эти два года, что они были вместе, он набрасывал на плечи старенькую куртку и выходил на крыльцо, а тут вдруг присел возле печки на крохотной скамейке.

Печь они топили крайне редко, только когда хотелось треск сгорающих поленьев послушать, газ давно был проведен в дом. Случалось это обычно в выходные дни, сегодня день рабочий, и печное жерло было пустым, холодным и черным, а он все равно уселся на скамейке и выкурил подряд две сигареты, стряхивая пепел прямо себе под ноги.

Потом он сам проверил все запоры на двери, хотя всегда это делала она, а Виктор в это время сидел за компьютером в своем кабинете. Плотнее задвинул занавески, потушил свет и тут же позвал ее в спальню, хотя она собиралась почитать.

И даже любил он ее сегодня как-то настороженно, будто спугнуть боялся. И снова все к чему-то прислушивался.

– Прости меня, – вдруг прошептал он через десять минут после того, как все закончилось. – Ты ведь не спишь, я слышу.

– Не сплю, – призналась она. – Но я не обиделась, Витя, я просто очень встревожена!

– Я тоже, – последовал его короткий ответ.

– Да?!

Она приподнялась на локте и попыталась рассмотреть его лицо в темноте. Бесполезно! Виктор очень старался, занавешивая окна. А когда она потянулась к ночнику, остановил ее:

– Не включай, малыш, пожалуйста!

– Хорошо, – она прижалась к его боку и погладила по плечу. – Расскажешь?

– Да, хотя… – Его плечо под ее ладонью дважды приподнялось и опустилось. – Хотя и рассказывать-то особо нечего. Глупость какая-то!

– И?

– Представляешь, мне сегодня с утра показалось, что за мной кто-то следит, – проговорил он почему-то шепотом.

– Как это?! Как это показалось?! – Вика ничего не могла понять и принялась рассуждать с горячностью: – Кому это нужно?! Ты же не агент какой-нибудь! Не сын миллионера, чтобы тебя могли похитить с целью выкупа! И даже не тайный олигарх, спрятавшийся от своих кредиторов! Зачем кому-то за тобой следить, милый? Ты что, конкретно кого-то заметил?

– Нет, – он тяжело и протяжно вздохнул. – Не заметил, но ощущение… Знаешь, неприятное такое ощущение, будто кто-то взглядом сверлит тебе затылок! А когда оборачивался, показалось, что кто-то стремительно отпрянул за торговую палатку, другой раз за угол здания.

– Я уверена, что тебе показалось! – воскликнула Вика, немного успокаиваясь. – Это просто нервы! Ты так долго искал работу, что теперь…

– Я не говорил тебе, милая… – перебил ее внезапно Виктор, судорожно хватая ее руку и сжимая в своей. – Я не говорил тебе никогда, не рассказывал… В общем… Мои многократные увольнения с фирм, они не были случайными…

Глава 3

Они встретились, как будто нарочно кем-то это было подстроено, на площадке лестницы между вторым и третьим этажами.

Почему именно там-то, а? Почему не в конторе, где народу полно и говорить так откровенно ни один из них не смог бы? Переглянулись бы многозначительно, поморгали, а потом время для важного разговора было бы упущено. И все прошло бы…

Почему не в столовой на первом этаже, где народу еще больше? Почему не на выходе из здания, не на улице, где так же многолюдно? Почему непременно на лестнице-то, где ни единой души нет, кроме их двоих?

А-а, это его величество случай погнал их сюда, точно! Одного на третий этаж отправил за бумагами, а другого на второй с бумагами. Вывел одного из пункта А, другого – из пункта В, как два поезда в школьной задаче, сам притаился на перилах – его гнусное величество – и выжидательно затих.

Страницы: 1234 »»

Читать бесплатно другие книги:

В Управлении по борьбе с организованной преступностью Красноярска появляется информация, что несколь...
«Веселая поездка» - блистательный роман Ирины Островецкой, трогательная история о военных баталиях, ...
Маша была совершенно уверена в том, что после достижения пенсионного возраста жизнь обязательно долж...
Согласитесь, до чего же интересно проснуться днем и вспомнить все творившееся ночью... Что чувствует...
В семнадцать лет мир ещё не утрачивает розовых красок дляИнги, но коварное вероломство соученицы по ...
Прибавление в семействе всегда сопряжено с волнением родителей и тревогой близких за судьбу долгожда...