Не девушка, а крем-брюле - Булатова Татьяна

Не девушка, а крем-брюле
Татьяна Булатова


Все девочки верят в Прекрасного Принца. Потом они вырастают и понимают, что принцы бывают только в сказках. Но Василиса, которую жестокие одноклассники дразнили Периной, точно знала, что принцы существуют. Ее, во всяком случае, Принц ждет и непременно дождется, ведь он обещал, что, когда она вырастет, он обязательно ее найдет и женится на ней. У этого Принца не было белого коня, белого плаща и прочих атрибутов сказочного героя. Но парень в спортивной майке был таким обаятельным и говорил так уверенно, что Василиса ему поверила.

Шли годы. Подружки выходили замуж, рожали детей, влюблялись и расставались, а Василиса просто спокойно жила, не сомневаясь, что каждый прожитый день – шаг навстречу к нему.





Татьяна Булатова

Не девушка, а крем-брюле



© Федорова Т. Н., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015


* * *


В то, что судьба существует, Василиса верила безоговорочно. Потому что ничем другим объяснить то, что произошло с ней, просто невозможно. Откуда бы тогда взялись солнечный полдень, пустой трамвай и веселый длинноволосый парень в белой футболке с надписью «Спартак»? «По-моему, была еще мама», – вспоминала Василиса и с усердием сдвигала свои бесцветные брови.

– Альбинос? – с сочувствием спрашивали ее родителей.

– Сами вы альбинос! – обижались они и от всего сердца хватали дочь за руку, чтобы не исчезла в воздухе, вся такая беленькая. И только тот веселый и длинноволосый из пустого трамвая, катившего в солнечном полдне, произнес, расплывшись в щедрой улыбке, неописуемое по своей красоте и загадочности слово «КРЕМ-БРЮЛЕ».

От счастья девочка ткнулась белой головой в цветастый материнский бок и замерла.

– Стесняется, – объяснила Василисина мама и пошла красными пятнами от радостного волнения, потому что впервые никакой не альбинос, а благородное крем-брюле.

– Эх! – признался длинноволосый. – Жалко, маленькая! А то бы женился!

– Я не маленькая, – пробурчала Василиса и выглянула из укрытия.

– Маленькая, – вмешалась мама и безуспешно попыталась усадить дочь на лакированное красное сиденье.

– А она вырастет, – вступился за будущую невесту длинноволосый и, присев на корточки, взял девочку за пухлую влажную ручку.

– Расти быстрей, крем-брюле! – всерьез попросил он Василису. – А потом я тебя найду и женюсь. Ладно?

– Ладно, – шепотом пообещала девочка и подняла глаза.

– Вот и договорились, – улыбнулся попутчик и, поцеловав Василису в макушку, выскользнул в разъехавшиеся со скрипом трамвайные двери на следующей остановке.

– Ушел, – чуть не заплакала девочка и забралась с ногами на красное пышущее жаром сиденье.

– Опусти ноги, – буднично произнесла мама и, не проверив, прислушалась ли дочь к замечанию, стала смотреть в окно и думать про свою личную жизнь с грустью. Ей было уже тридцать пять лет, муж любил ее раз в неделю, по субботам, и даже иногда обещал сводить в театр. Но как только наступало воскресенье, он благополучно забывал об этом. Не до того: впереди рабочая неделя, нужно отдохнуть. И уж точно не в театре, а по-простому, как привыкли, у телевизора или на природе, с удочкой.

– Не выходи замуж, Васька, – в сердцах посоветовала она дочери и чуть не заплакала от обиды.

– Почему? – удивилась та, пытаясь разглядеть за мутным трамвайным окном своего нареченного. И мать не нашлась, что ответить. И ушла в другой конец вагона, чтобы посидеть в одиночестве и подумать о жизни. Так они и ехали еще две остановки отдельно друг от друга, мать и дочь, залитые солнцем, в лучах которого плавала серебристая пыльная взвесь.

А потом на рыночной площади в вагон вошли пассажиры. Много пассажиров. Набились, как цветные карандаши в узкий пенал. И особо нервные с осуждением смотрели на сидевшую у окна на отдельном красном сиденье белую девочку, похожую на альбиноса. И мать быстро почувствовала негодование пассажиров в адрес дочери и пробралась к своему сокровищу, чтобы закрыть его от недоброжелательных глаз цветастой спиной. Так они и протомились, сросшись телами, еще пять длинных остановок, чтобы потом вместе выйти в измученный летней жарой мир, посреди которого сиротливо торчал киоск с надписью «МОРОЖЕНОЕ».

– Хочешь? – вяло предложила Василисе мама, прижимая к груди сплетенную из искусственной оранжевой соломки сумочку.

– Хочу, – вяло ответила девочка.

– Пломбир или крем-брюле? – поинтересовалась из окошечка продавщица, хлопнув целлулоидными веками, покрытыми плотным слоем синих, под цвет киоска, теней.

Услышав заветное «или крем-брюле», Василиса с мольбой посмотрела на утомленную мать и чуть слышно произнесла:

– Крем-брюле.

– А мне – шоколадное, – высказала свое пожелание грустная мама, и ее тут же обдало жаркой волной возмущения.

– Или пломбир, – пронзила ее продавщица гневным взглядом, – или крем-брюле!

– Тогда – пломбир, – послушно согласилась Василисина мама и достала из плетеной сумочки точно такой же плетеный кошелечек.

– Макраме? – поинтересовалась продавщица и сначала протянула Василисе обещанное крем-брюле.

– Наверное, – промямлила не посвященная в тайны ремесла мама.

– Нате, – продавщица, моментально потеряв интерес, выдала сдачу и положила на растрескавшуюся тарелку завернутый в специальную бумажку пломбир.

– Спасибо, – еле выговорила Василисина мама и через пару шагов выбросила мороженое в урну.

– Надо было брать крем-брюле, – девочка с наслаждением лизнула замороженный «гриб», отчего на шляпке осталась бежевая лакированная полоса. – Вкусно!

– Вот и хорошо, – печально вздохнула мама и стала смотреть в зеленую даль аллеи: все лавочки были заняты.

И тогда Василиса забежала вперед и протянула матери оплывающий на жаре гриб:

– Хочешь?

– Нет.

– Крем-брюле, – продолжала соблазнять Василиса, в упор глядя на цветастый материнский живот.

– Идем, крем-брюле, – улыбнулась дочери тогда еще молодая женщина и стремительно зашагала в сторону проглядывавших сквозь пыльную летнюю зелень новостроек.

И Василиса вприпрыжку побежала за ней, на ходу облизывая свой драгоценный «гриб», катастрофически уменьшающийся в размерах. Правда, по пути она еще несколько раз останавливалась, как только ее взгляд натыкался на кого-то, кто внешне напоминал ей того длинноволосого в футболке. И хотя сердце ее предательски екало, проваливаясь в живот, наполненный сладостью, Василиса тем не менее мужественно переносила свои маленькие разочарования, потому что была умной девочкой и точно знала: от судьбы не уйдешь. Именно поэтому она с наслаждением доела мороженое и, преисполнившись лучших предчувствий, помчалась догонять мать, дав себе слово хранить верность возлюбленному из залитого солнцем трамвая.



С того незапамятного летнего дня верность стала отличительной чертой характера Василисы Ладовой. Она была верна родителям, музыкальным кумирам, нескольким киноактерам и будущей профессии, выбор которой состоялся сразу же, как только выяснилось, что крем-брюле – это знаменитый десерт, а не только название мороженого или зефира.

– Кем ты хочешь стать? – снисходительно интересовались взрослые, заранее зная примерный перечень ответов: «врачом», «учителем», «певицей» и т. д. И никто из них не был готов к тому, что изрекала пухлая белоголовая второклассница Василиса Ладова, светло-серые глаза которой смотрели на мир серьезно и строго.

– Кем-кем? – переспрашивали взрослые и бросали беспомощные взгляды на родителей Василисы.

– Кондитером, – терпеливо повторяла она бестолковым взрослым и представляла, как запишет в заповедный лакированный блокнот очередной кулинарный рецепт.

В этот момент в воздухе всегда провисала неловкая пауза, потому что взрослые, как по команде, замирали. Слово «кондитер» в их консервативном сознании рождало стремительный поток вызывающих интенсивное слюноотделение образов, в результате чего перед глазами всплывало натуралистичное изображение трехэтажного торта, увенчанного огромной масляной розой, вокруг которой причудливо завивались белые кремовые вензеля.

«Сладкая женщина!» – многозначительно улыбаясь, перешептывались родительские гости и непритворно ахали, когда повзрослевшая Василиса на вытянутых руках вносила в комнату очередное произведение кондитерского искусства, призванное стать украшением стола.

– Быть тебе поваром, Васька! – гордо крякал отец, а мать строго исправляла главу семейства:

– Не поваром, Юра, а кондитером.

– Какая, хрен, разница, Галя! – пожимал плечами растроганный папаша и тянул к дочери масляные губы. – Дай поцелую!

Василиса, смущаясь, подставляла отцу щеку и торопилась оставить взрослых наедине со своим рукотворным сооружением.

Поступательное движение Василисы Ладовой к кондитерскому олимпу способствовало тому, что в ее родственно-дружеском окружении сформировалось стойкое убеждение: лучший подарок для полной девушки с белыми бровями – это книга о вкусной и здоровой пище или что-нибудь «сладенькое»: торт, конфеты, пирожные. Василиса к такому положению дел привыкла и с легкомысленным пристрастием продолжала пробовать на вкус все, что приносилось на алтарь будущей профессии, мечта о которой вдребезги разбилась о камни суровой действительности.

– Значит, судьба! – потупившись, сделала вывод Галина Семеновна Ладова, когда ее дочь Василиса в подарок на шестнадцатилетие получила два торта от друзей семьи, два – от бестактных родственников и один – от равнодушных к ее судьбе одноклассников. Итого – пять.

– Что ты будешь с ними делать? – неосознанно подлила масла в огонь Василисина мама и застыла возле косяка, внимательно наблюдая за дочерью.

– А что с ними делать? – искренне удивился добродушный отец семейства и достал ложку, чтобы отведать даров.

– Что, Юра, все пять? – уточнила его супруга и чуть не расплакалась, почувствовав, как сжалось от обиды нежное сердце ее дочери.

– Нет, Галя, пять не смогу, – отказался Юрий Васильевич и воткнул ложку в один из тортов. – Может, соседям раздать? Или на работу? Чё добро пропадать будет?

– Не надо, – всхлипнула обычно сдержанная именинница и, распахнув окно, один за другим выбросила с третьего этажа все пять тортов, даже не удосужившись вынуть из самого маленького мельхиоровую ложку.

– Васька! – всплеснула руками мать и попыталась обнять значительно превосходящую размерами дочку, но не успела, та спешно ретировалась в комнату, где проревела полночи. Утром к родителям вышел совсем другой человек. Настолько другой, что Галина Семеновна на секунду поверила в переселение душ, ибо перед ней предстала ее собственная, уже покойная, учительница начальных классов по имени Нонна Сергеевна и строго сказала: «Все, хватит. Будем менять профессию. Будем менять жизнь. В конце-то концов, человек – сам кузнец своего счастья». – «Так точно!» – по-военному рявкнул Юрий Васильевич Ладов, напуганный произошедшими в дочери переменами.

– Буду врачом, – сообщила родителям Василиса. – Психиатром, – она на секунду задумалась, а потом добавила: – Или диетологом.

Галина Семеновна хотела было спросить про кондитера, но, смущенная мистическим присутствием духа первой учительницы, промолчала.



В школе известие о том, что Василиса Ладова предала профессию кондитера, было встречено без энтузиазма.

– Ты что, Ладова?! – возмутилась классная руководительница, учительница русского языка и литературы, и, облизнув губы, зашипела: – С ума сошла? За месяц до экзаменов! Мы уже все десятые укомплектовали. Мест больше нет. Ищи другую школу.

– Я не хочу другую, – отказалась Василиса и посмотрела классной руководительнице, по прозвищу Ежиха, прямо в колючие маленькие глазки, сверкавшие из-под мохнатых с проседью бровей.

– Мало ли, ты не хочешь! Раньше надо было думать! Писала в анкете кулинарный техникум?

– Писала, – эхом отозвалась ученица.

– Вот и иди. Зря мы, что ли, тебе всей школой пятерки рисовали? Выучишься – свой цех откроешь, а то и два.

– Да она и три откроет, с вашей помощью, Лариса Михайловна, – подала голос отличница Хазова, борец за справедливость во всем мире, гроза учителей и головная боль директора.

– А ты, Юля, не вмешивайся! Без тебя как-нибудь разберемся, – заворчала усатая литераторша и попыталась свернуть этот неприятный разговор. Но Василиса (непонятно, откуда смелость взялась) нависла над ней, тщедушной и хрупкой женщиной со слабыми костями, и проговорила так же членораздельно, как говорят учителя начальной школы, когда диктуют первоклашкам их первый в жизни диктант из двух предложений:

– А вы не можете запретить мне подать документы в десятый класс, я узнавала.

– Тебе виднее! – недобро усмехнулась и поджала узкие, но ярко накрашенные губы.

– Между прочим, Ладова – по микрорайону, – встряла правозащитница Хазова и, дерзко встряхнув челкой на пол-лица, дала необходимые рекомендации: – Скажи родителям, – роль адвоката Юльке явно нравилась, – пусть сами идут к директору или в районо. Время социалистического насилия ушло в прошлое. У нас, Лариса Михайловна, демократия и гласность, – напомнила отличница. – Девяносто третий год на дворе. Плюрализм и все такое прочее.

– К сожалению, – фыркнула классная руководительница, подумав, что отмена крепостного права в России была непростительной ошибкой императора, и нарочито медленно отползла в сторону, держась за сердце.

– Смотри, Ладова, счас скажет: «Довели до сердечного приступа», – скривилась Хазова и, подмигнув Василисе, встала в проход между рядами. – Лариса Михайловна, вам плохо?

– Да, Юля, мне плохо. Мне очень плохо, потому что ты, гордость школы, гордость класса, моя личная гордость, победительница олимпиад, девочка из хорошей, я подчеркиваю, семьи, оскорбила меня до глубины души, – Ежиха капризно фыркнула и ткнула в грудь тоненькой лапкой с красными коготками.

– Это чем это я вас оскорбила? – искренне удивилась Хазова и в два прыжка догнала классную руководительницу, направившуюся к своему столу.

– А тем, Юлечка, что обвинила меня в предвзятом отношении к одной из наших учениц. А между прочим, это ведь моя любимая ученица. Воспитанная, добрая, уважительная девочка. – Лариса Михайловна заискивающе посмотрела в глаза удивленной Василисе, за которой уже выстроилась целая очередь из любопытствующих учеников, из-за перемены пропустивших начало спектакля.

– Да ладно! – усмехнулась Хазова и посторонилась, дав возможность оппонентам лицезреть друг друга.

– А что, ты не знала, Юля? – с горечью воскликнула склонная к театральным представлениям классная руководительница и провела рукой по воздуху, словно отодвигая в сторону ненужную преграду между собой и Ладовой. – И ты, Василиса, тоже не знала?! – Голос Ежихи взметнулся вверх, оборвался и обрушился на притихший класс возгласом изумления: – Ка-ак?! – Лариса Михайловна присела за парту, а потом вскочила и, воздев руки к потолку, неуклюже плюхнулась на голубое фанерное сиденье с выщербленным краем, отправившим в мусорное ведро не одну дюжину дефицитных капроновых колготок. – Столько лет ты сидела передо мной, на первой парте, на первом ряду, и ничего не чувствовала?! Ничего-ничего?!

Ладовой стало неловко: она шаркнула ногой, беспомощно взглянула на иронично сощурившуюся Хазову и сделала шаг назад.

– Все ясно, – задумчиво проронила Ежиха. – Надо уходить…

– Куда? – Вылез из-за Ладовой хулиган Вихарев, всерьез рассчитывавший на то, что сейчас классная руководительница потребует умирающим голосом таблетку валидола под язык и отменит урок литературы. – Домой?

– В медпункт, – ответила за Ежиху Хазова и направилась к учительскому столу, в верхнем ящике которого были свалены средства скорой помощи, активно используемые классной руководительницей по поводу и без.

– Не надо, Юля, – простонала Лариса Михайловна и поправила сползшую набок норковую горжетку, увенчанную мордочкой с зелеными бусинами вместо глаз. – Начнем урок, дети.

– Мы не дети! – заволновались девятиклассники, поддавшиеся на провокацию Ежихи.

– Если бы… – легко поднялась она со стула и, оправив клетчатую юбку, загарцевала к своему месту. – Если бы…

– Лариса Михайловна! – строго окликнула Ежиху Хазова: – Так не делают.

– Садитесь, – объявила классная руководительница и, как щитом, прикрылась журналом успеваемости. – Сегодня мы будем писать сочинение на тему… – Ежиха обвела класс глазами и, вонзившись взглядом в Ладову, изрекла: – «Хороший человек – это…»

– Что «это»? – не понял тактического хода Вихарев и стукнул Василису по плечу: – Подвинься, Перина, ничё не видно!

– А чё ты там хочешь увидеть? – поинтересовалась Хазова и забралась с коленками на стул: на доске красовалась безупречная в плане каллиграфии надпись: «Двадцать пятое апреля».

– Можно выйти? – Василиса подняла руку и, не дожидаясь разрешения, спешно покинула класс.

– Отличное воспитание, – как бы себе под нос, но при этом достаточно громко, отметила Ежиха и обвела класс торжествующим взглядом: – Еще раз объясняю. Тема классного сочинения – «Хороший человек – это…».

– Что-о-о? – в один голос воскликнула половина класса.

– То-о-о! – прикрикнула Лариса Михайловна и, повизгивая в начале каждого предложения, стала объяснять, как писать сочинение. – В вашем сочинении три части.

– Вступление, основная, заключение, – подсказала Ежихе Хазова.

– Слушаем молча! – рявкнула классная руководительница и даже не повернула голову в сторону неблагонадежной парты, где сидели большой хулиган маленького роста Вихарев и чем-то похожая на него отличница Юля Хазова. – Во вступлении пишите, что хотите.

– Чё, правда? – подал голос въедливый Тюрин, сидевший на задней парте в компании крупной Наумовой, известной своей любовью к спорту. Деятельность интеллектуальная ей, как правило, не удавалась, поэтому за соседа она держалась крепко, так как именно в его голове зрели мысли, ей неведомые, а посему – бесценные.

– Правда, – отмахнулась от него Ежиха, а потом вспомнила, что тот из знаменитой на весь город учительской семьи, и вальяжно добавила: – Свободная тема предполагает творческий подход. Я – за творчество!

Хитрый Тюрин вступать в дебаты не стал и мелким бисерным почерком написал на черновике: «Любое вступление – это чушь собачья. Кто бы его ни написал. Аминь».

– Ничё не видно, – пожаловалась глупая Наумова, думая, что работа началась и необходимо перенести в свою тетрадь запись, сделанную Тюриным.

– Рано пока, – успокоил он разволновавшуюся соседку и приготовился слушать Ежиху.

– В основной части необходимо перечислить основные черты хорошего человека, а именно: доброту, уважение к старшим, благородство, любовь к родине, родителям, бабушкам, дедушкам, учителям. Воспитанность, – полетел камень в огород Ладовой. – И может быть, еще что-то. Откуда я знаю, чем ваш хороший человек отличается от моего?

– Ничем! – пискнула подлиза Кочевая и впилась преданным взглядом предателя в учительницу.

– Молодец, Кочевая Лиза, – оценила реплику с места Ежиха и продолжила: – А потом, дорогие мои, нужно подумать, какими чертами будет обладать плохой человек… Какими? – обратилась она к классу.

Класс молчал.

– Ну… – повела левой бровью Лариса Михайловна. – Можете вы мне сказать?

– Можем, – заверила ее Хазова. – Давайте дальше.

– Дальше, Юля, – пригрозила ей Ежиха, – я проверю твое сочинение с особой тщательностью, дабы не было никаких неожиданностей из числа непредсказуемостей.

– А чем непредсказуемости отличаются от неожиданностей? – не выдержал интеллектуал Тюрин и задал очередной провокационный вопрос.

– Не умничай, Илья, – выразительно посмотрела на него Лариса Михайловна и вроде как для самоуспокоения с особой нежностью погладила свою горжетку.

– Не буду, – пообещал Тюрин и с тоской посмотрел на пустовавшее место Ладовой: Василиса ему нравилась. Правда, юношеская эта страсть носила тайный характер, и весь класс был уверен, что настоящая любовь индивидуалиста и интеллектуала Тюрина – это спортивная Наумова.

– После того как вы опишете антиподов…

– Кого? – обомлел Вихарев.

– Антиподов, – повторила Ежиха и ехидно посмотрела в глаза хулигана: – Не знаешь, бедняжка?

– И что такого? – вступилась за подшефного сторонница равноправия Хазова. – Можно подумать, все знают, кто такие антиподы…

– Ну, ты-то знаешь, Юля? – многозначительно произнесла классная руководительница, а про себя подумала: «Умная сволочь».

– Я-то знаю, Лариса Михайловна, – бойкая Хазова за словом в карман не лезла. – Но ученикам, чей словарный запас значительно меньше нашего с вами, можно было бы и объяснить.

– Вот и объясни, – оборвала ее Ежиха и грозно добавила: – А пока наша драгоценная Юлечка объясняет значение слова «антипод», прозвенит звоночек… И что получит мой драгоценный 9 «Б»?

– Что? – заинтересовался Вихарев.

– Сэмэ, – ответил за Ларису Михайловну находчивый Тюрин и еле заметно улыбнулся в пробивающиеся усы.

– А вот и нет, – Ежиха даже подпрыгнула от радости, а вместе с ней и изуродованная рукой таксидермиста норковая морда с зелеными бусинами. – Не за что будет вам «сэмэ» ставить. Потому что смотреть будет нечего. Понятно? – Она торжествующе обвела класс взглядом. – Итак… Сосредоточились… И представили, что вот сейчас в класс входит хороший человек, портрет которого должен быть запечатлен в ваших тетрадях. Начали!

После слова «начали» 9 «Б» автоматически уставился на дверь в ожидании хорошего человека. И тот не заставил себя долго ждать. В класс вошла словно обсыпанная мукой Василиса и, ни на кого не глядя, молча прошествовала к своей парте.

– Явление хорошего человека народному собранию, – съязвил Тюрин и вытер вспотевшие ладони о школьные брюки.

– Чё? – прошептала ему Наумова.

– Ничё, – огрызнулся Тюрин, измученный необходимостью «служить» на два фронта.

– Я думала, надо записывать, – с облегчением выдохнула Наумова и положила руки на парту, как первоклассница.

– Не думай, Ленка, тебе не идет, – съязвил Тюрин и тут же раскаялся: спортивную Наумову было жалко. – Не обижайся, – с трудом выдавил он и для солидности кашлянул в кулак.

– Да я не обижаюсь, Илюх, – себе под нос пробормотала Наумова и залилась краской: Тюрина Ленка любила, потому что тот разительно отличался от пролетарского окружения, выросшего вместе с ней на улице Мира, известной всему городу как оплот подросткового бандитизма. Район, где жила его отстающая в умственном развитии соседка по парте, Тюрин иронично называл «кварталом греко-римской братвы». Но Ленка иронии не понимала. И тюринским названием малой родины простодушно гордилась, искренне недоумевая, почему юркая Хазова так весело ржет, когда Илья рассказывает о посещении улицы Мира в сопровождении Ленкиных братьев-близнецов. Их внешний облик навевал ужас на пай-девочек из номенклатурных домов, у входов которых красовались прозрачные будки с жизнерадостными милиционерами, больше смахивающими на консьержей. Тюрин, кстати, жил в одном из них.

– Наумова! Лена! – сделала замечание Ежиха, и взгляд ее маленьких глазок вонзился в выдающийся вперед подбородок спортсменки. – Не мешай соседу думать!

– Я не мешаю, – каким-то не девичьим баском отрапортовала Наумова и старательно вывела на черновике две загогулины.

– И ты, Тюрин! – Лариса Михайловна, похоже, решила разом перекрыть кислород всему классу.

– А я-то кому мешаю? – удивился сосед Наумовой.

Ежиха хотела было сказать: «Мне!» – но вновь вспомнила о педагогической династии Тюриных и удержалась, вместо этого выдав вздох усталого человека.

– Никому ты, Тюрин, кроме себя самого, не мешаешь, – проникновенно сообщила Лариса Михайловна и нежно погладила куцый норковый хвостик, кокетливо болтающийся на ее груди рядом со значком «Отличник образования». – Если только вот Ладовой… Самовольно ушла… Когда захотела, пришла…

– А Ладова-то тут при чем?! – не выдержала Юлька и с вызовом посмотрела на раздувшуюся от важности Ежиху. – Мне, Лариса Михайловна, кажется, что вы к ней придираетесь!

– Придираетесь, – подтвердил сидевший рядом Вихарев и радостно заерзал на стуле. – Точно!

– И не только к Ладовой, – подал голос Тюрин, чем окончательно сбил насторожившийся класс с толку.

– Очень интересно, – скривилась Ежиха, но уже через секунду взяла себя в руки: – Мы живем в тяжелое время. Страна трещит по швам. Рушатся многовековые нравственные ценности: «Не убий», «Не укради»…

– Не прелюбодействуй, – автоматически подхватил эрудит Тюрин и на всякий случай уткнулся в учебник по литературе.

– Чего?! – напугалась незнакомого слова Наумова и беспомощно уставилась на побагровевшую Ларису Михайловну, оторопевшую от тюринской дерзости.

– Илья! – взвизгнула Ежиха, и голос ее слился с треском люминесцентных ламп дневного освещения. – Что ты себе позволяешь?!

– Это не он. – Хазовой по-прежнему не было покоя. – Это евангелисты: Марк, Лука, Иоанн, Матфей.

– Что? – растерялась Лариса Михайловна и почувствовала себя так неуютно, что готова была выбежать из класса прочь, лишь бы не видеть этих осатанелых подростков, так и норовивших побольнее уколоть ее, пожилого, как она любила говаривать, человека. – Я… – Ежиха взяла паузу, поправила элегантную дохлятину на своей груди и скорбно произнесла: – Пожилой человек. И я требую уважения к своему возрасту и к делу, которое я делаю. Я… – В классе повисла гробовая тишина. – Учитель. Пе-да-гог.

– С большой буквы, – подсказала Кочевая, и круглые глазки ее увлажнились.

– С большой буквы, – бездумно повторила за подлизой Лариса Михайловна, не чувствуя неловкости. – И я хочу… спокойно доработать до пенсии и уйти на заслуженный отдых с чистой совестью и с чувством выполненного долга. Как завещал… – Она хотела сказать: «Великий Ленин», но вовремя опомнилась и взмахнула рукой, указывая на один из тематических стендов, украшавших кабинет литературы. – «Сейте разумное, доброе, вечное…» – процитировала Ежиха и опустила голову.

– Плачет, – огорченно прошептала Тюрину Наумова и даже приподнялась с места, чтобы рассмотреть святые учительские слезы.

Впрочем, Лариса Михайловна сдаваться не собиралась. Она задорно вздернула подбородок, обвела притихший класс взглядом и торжествующе произнесла:

– «И вечный бой. Покой нам только снится». Ну… и так далее. Работаем!

По рядам пронесся вздох облегчения, школьники завозились, а энергичная правозащитница Юлька Хазова радостно ткнула Вихарева в бок: «Не успеваем! – заговорщицки прошептала отличница и схватила своего подопечного за запястье. – Сколько?»

Счастливый от «ранения в бок» Вихарев протянул ей руку: до звонка оставалось ровно пятнадцать минут.

– Пятнадцать минут, – расплылся в улыбке Юлькин подшефный.

– И чё ты радуешься? – возмутилась Хазова и в сердцах шлепнула соседа по колену, отчего тот впал в невменяемое состояние, лукаво называемое мастерами слова «подлинным блаженством». – Вихарев! Серый! – потребовала вернуться в реальность Хазова, и тот тут же повиновался и замер рядом в предвкушении нечаянного прикосновения. – Вихарев, дурак! – прошипела Юлька и постучала указательным пальцем по тетради, на титульном листе которой красовалась немногословная надпись: «Лит-ра. Вихарев С. 9 «Б». – Пиши, давай!

Пока судились-рядились, Лариса Михайловна пошла по рядам с инспекцией. Добрая половина класса худо или бедно чего-то набрасывала в черновиках. И только многостаночник Тюрин работал сразу в двух местах: у себя в чистовике и в черновике Наумовой.

– Хоть ты меня не подводи, – нагнулась к ней Ежиха и покровительственно погладила твердую спину легкоатлетки.

Боявшаяся разоблачения Наумова прикрыла исписанный Тюриным лист рукой и подняла голову.

– Пиши-пиши, – промурлыкала великодушная Лариса Михайловна и сделала вид, что не заметила уловки нерадивой ученицы. – Пиши, Лена. Немного осталось. Закончишь девятый и… станешь олимпийской чемпионкой. Обещай! – потребовала Ежиха, ожидая немедленного подтверждения своим прогнозам.

– Ну, я не знаю, – промычала Наумова и с надеждой посмотрела на ухмылявшегося Тюрина.

– А я знаю! – заверила ее Лариса Михайловна и с нежностью подумала о том, как собственноручно вручит этой дылде аттестат и в придачу к нему сорок семь почетных грамот за подписью директора: «Награждается… Награждается… Награждается…»

В эту минуту она искренне гордилась своей ученицей, переползавшей из класса в класс исключительно потому, что на ее счету, а значит, и на счету школы, был не один золотой кубок. И низкая успеваемость в этом плане никакой роли не играла, потому что Эйнштейн вообще был троечником, а стал кем?! Вот и Наумова. Чем черт не шутит? Дура дурой, двух слов связать не может, любимая книжка – «Три поросенка», а в перспективе – «Ими гордится школа» и фотографии с пьедестала. Со всего мира.

– Скажи, Лена… – Ежиха явно нуждалась в собеседнике.

– Лариса Михайловна! – взмолился Тюрин. – Пять минут до звонка! Она ж не успеет.

– И не надо! – Ежиха всплеснула ручками и оживленно затараторила: – Записываем домашнее задание.



Читать бесплатно другие книги:

Расставленные на великой шахматной доске Упорядоченного фигуры и пешки пришли в движение. Ракот и Райна сталкиваются с в...
Нацуо Кирино создала психологический триллер, необычный в первую очередь потому, что герои его – подростки. Четыре подру...
В книге изложены ответы на основные вопросы темы «Жилищное право». Издание поможет систематизировать знания, полученные ...
Мир постоянно меняется – по воле людей или независимо от нее. Во все времена и во всех странах находились те, кто понима...
Дерматовенеролог Степанида Романова упорно мечтала выйти замуж. Конечно, при такой профессии ей было довольно затрудните...
Англия. Лондон, Викторианская эпоха. Получив письмо от пропавшего брата. Тесс Грей приезжает в Англию. Оказавшись в Лонд...