Флотская богиня - Сушинский Богдан

Тут уж, кого прикажут… Ибо по службе моей – и долг мой.

– И расстреливал их?

– Да замолчи же ты, черт бы тебя побрал! – сорвался было отец, понимая, что майор госбезопасности может воспринять дотошность племянницы, как продолжение всех тех разговоров, которые вели между собой родители. – Разве мы когда-нибудь втягивали тебя в подобные разговоры?!

– Зря нервничаешь, брат-ветеринар… Нет, Евдокимка, лично мне расстреливать по приговору суда не приходилось. Не по моей службе долг, – произнес он фразу, с тех пор так и запомнившуюся Степной Воительнице. – А вот при задержании врагов народа стрелять действительно приходилось. Тут уж как водится в таких случаях…

– И многих постреляли?

– Да как сказать? Одним врагам народа страх мешает браться за оружие, другие же берутся за оружие исключительно из страха, но они тоже не вояки. И потом, ты же знаешь правило чекистов: «Если враг не сдается, его уничтожают».

– Да зачем же ты говоришь все это ей, девчушке?!

– Не столько ей, сколько тебе, брат-ветеринар. И потом, не одна она спрашивает обо всем этом. Многие знать хотят, что тут у нас происходило… Хотя, если по правде, как на исповеди, я не столько для вас это говорю, сколько самому себе объяснить пытаюсь… Вот так-то, брат-ветеринар.

– Объясняй, объясняй; во всяком случае, пытайся, брат-чекист, – отважился отец.

Только тогда Евдокимка поняла, что в отличие от отца его «брат-чекист» свое «брат-ветеринар» дядя Гайдук произносил без какой-либо видимой иронии. Может быть, даже с легкой завистью к непорочной крестьянской профессии, при которой никому ничего особо объяснять не приходится.




5


Выслушав доводы офицера абвера и барона-диверсанта, командарм вопросительно взглянул на доселе молчавшего начальника штаба 257-й пехотной дивизии полковника Ветлинга.

– Насколько я понимаю, господин оберштурмфюрер примет командование отрядом парашютистов, – мгновенно отреагировал тот.

– Естественно, – подтвердил командующий армией.

– В таком случае сообщаю: как и предполагалось, к его шестидесяти бойцам мы добавим одну из рот отдельного парашютного батальона, численностью в сто двадцать солдат. Кроме того, две роты пехотинцев-егерей примут участие в ночном прорыве танкового десанта.

– Так, значит, последует еще и танковый десант?! – оживилось лицо двадцатисемилетнего барона фон Штубера. – Признаюсь, участвовать в операциях, одновременным и с воздушным, и с танковым десантированием, мне еще не приходилось.

– Значит, представится случай пройти и такой курс подготовки. Причем сразу же – в тылу противника, – молвил начальник армейского отдела абвера.

Тем временем Ветлинг пригласил в кабинет майора Кегля – командира танкового отряда и командира егерей капитана Юргенса, происходившего из прибалтийских немцев. Представив их генералу и командиру диверсантов, он самодовольно отрапортовал:

– Вот теперь все в сборе. Считаю, что этих парней можно забрасывать и в более глубокие тылы русских, вплоть до Урала и Дальнего Востока.

Услышав об этом, майор-танкист, безрассудно пробормотал: «О, майн гот! Только не это!»

– Успокойтесь, господин майор, – едва заметно улыбнулся Штубер. – До десанта за Урал дело вряд ли дойдет, а вот что касается подмосковных лесов…

– Только не это! – повторил птенец танкового гения Манштейна[6 - Э?рих фон Манште?йн (Леви?нски) (1887–1973) – немецкий фельдмаршал, имел репутацию наиболее одарённого стратега в вермахте и был неформальным лидером немецкого генералитета. Звезда Манштейна взошла летом 1940 года во Франции, когда он предложил собственный план под кодовым названием «Удар серпа», основанный на массированном использовании танков.].

– Напрасно вы столь богобоязненно отрекаетесь от славы, которая буквально сваливается на ваши погоны и орденскую колодку, – саркастически улыбнулся барон.

– Извините, барон… – негромко доверился ему со своими страхами танкист. – Дело не в трусости. Просто я – армейский офицер, и привык действовать по законам военной науки, то есть в составе войск, во взаимодействии с артиллерией, авиацией и пехотой.

– Понимаю: противник – по фронту, а позади и на флангах – свои… Словом, прусская учебно-штабная идиллия.

– Да, я приверженец прусской военной школы, ее канонов и дисциплины, – вдруг с вызовом подтвердил майор. – Мало того, сам происхожу из прусской офицерской династии. Так что все эти ваши десанты и рейды по тылам врага…

Штубер понял, что разговор зашел в тупик, и, напустив на себя туман полководческой тоски, великодушно умолк.

Направляясь в штаб армии, оберштурмфюрер больше всего опасался, как бы его отряд не бросили на прочесывание лесов, открывающихся ему с борта самолета, к северу от Первомайска. «Фридентальцы» конечно же обязаны были оказывать пропагандистско-психологическое воздействие на местное население и русских пленных, не зря же их обеспечили двумя «фюрер-пропаганд-машинами», оборудованными радиовещательными установками, а штабная типография группы армий «Юг» обязана была пополнять их запасы листовок. И все же, все же… Не для того, черт возьми, его диверсантов натаскивали в лучшей разведывательно-диверсионной школе Европы, чтобы затем бессмысленно подставлять под пули трусливых дезертиров и местных грабителей! Теперь его страхи развеялись.

Генерал, движением руки пригласив Штубера и двух других десантников приблизиться к карте, ткнул острием указки в ту местность, где они сейчас находились, и решительно повел ее в глубь степи, в сторону реки Ингул.

– Расчет русских задержаться на берегах Южного Буга не оправдал себя; противостоящие нашим дивизиям части русских с боями отходят сейчас к левому берегу этой обмелевшей степной речушки. Так вот, нам приказано завтра же усилить натиск основным направлением на город Степногорск, после взятия которого открывается прямой путь на промышленно важные районы Украины, окаймленные городами Кривой Рог, Никополь, Марганец, Днепропетровск, Запорожье… Сами названия этих городов должны говорить вам, господа, о многом!

– В этом же направлении пролегает кратчайший путь к Днепру, – задумчиво напомнил Штубер, воспользовавшись заминкой генерала, увлекшегося картографическим паломничеством.

– Правильно подмечено, – поддержал его Швебс. – Это путь к Днепру, выходу к которому фюрер придает огромное пропагандистское значение. Да-да, не только военное, но и…

– И каковым же видится путь к большой славянской реке моего отряда? – барон вновь попытался приземлить командующего.

– Послезавтра, на рассвете, ваш отряд высадят в районе железнодорожной станции Степногорск, вот здесь, – указка ткнулась в станционный поселок, – в каком-нибудь километре от юго-восточной окраины города. В это же время на северо-восточную его окраину ночным рейдом мы перебросим танковый батальон с десантом на броне. Ваша общая задача, господа офицеры: диверсионными атаками перерезать железнодорожную и шоссейную линии, связывающие промышленные районы с югом республики, в частности с Николаевским портом. А затем, посеяв панику, ударами с тыла, помочь нашим войскам, которые к вечеру должны подойти к городку.

– Мои диверсанты уважают такие операции, когда каждый из них получает возможность продемонстрировать всю свою выучку, подкрепленную звериной яростью, – молвил Штубер, имея в виду прежде всего самого себя. Он и в самом деле терпеть не мог заданий, сковывающих действия его бойцов, как, например, выведение из строя какого-нибудь оборонного объекта, прекрасно укрепленного и охраняемого.

– Вот и демонстрируйте, «коршуны Фриденталя», демонстрируйте! – окончательно взбодрил его генерал. – Кстати, авиаразведка донесла, что на запасных путях станций Степногорск и Новополтавка скопилось около двух десятков воинских эшелонов.

Офицеры-десантники многозначительно переглянулись.

– Будет где развернуться моим танкам, – заверил своих коллег майор Кёгль.

– Да и моим «лесным бродягам», – едва слышно напомнил о себе капитан егерей.

– Как вы успели заметить, господа, – вновь заговорил генерал, – уже сегодня наши части начали теснить противника на всем пространстве от Первомайска до Вознесенска. Хотя коммунисты убеждены, что мы станем закрепляться по правому берегу Южного Буга. Корпус соседней с нами полевой армии с упорством также громит красноармейцев, прикрывающих подступы к Кировограду, отвлекая тем самым значительную часть русских сил на себя.

Все уважительно помолчали, в то же время прислушиваясь к «зову небес», который через минуту перевоплотился в бомбовый удар по переправе. Земля и небеса содрогнулись от разрывов и форсажного рева моторов, но ни один из бомбардировщиков на графский особняк посреди старинного парка не позарился; пилоты жестко выполняли приказ своего командования – уничтожить вражескую переправу. Разве что один из подбитых самолетов, уже, очевидно, неуправляемый, врезался в каменистое речное побережье метрах в двухстах севернее штаба.

Как только уцелевшие машины русских ушли на восток, генерал Швебс продолжил:

– Общее командование десантами и самой операцией… – он вопросительно взглянул на начальника штаба.

– «Выжженная степь», – заглянул тот в свою записную книжку.

– Вот именно, операцией «Выжженная степь», возлагается на оберштурмфюрера СС фон Штубера. Все вопросы, связанные с ее обеспечением, возьмет на себя полковник Ветлинг.

– Сочту за честь, господин генерал, – отозвался начальник штаба.

– Постарайтесь, господа, чтобы ход операции полностью соответствовал смыслу, заложенному в ее наименовании.

– Так точно! – решительно заверил его от лица всех присутствующих командир диверсантов.

– Именно поэтому, как уже было сказано, командование операцией возлагается на оберштурмфюрера СС барона фон Штубера, командира диверсионного отряда «Скиф», прекрасно владеющего русским языком и разбирающегося в русских характерах. Связь с ним будете поддерживать по радио. Я ничего не упустил, барон? – едва заметно ухмыляясь, поинтересовался Швебс.

– Никак нет, господин генерал-полковник. Подробности операции мы, полагаю, согласуем в штабе полковника Ветлинга.

О том, что его отряд отныне носит наименование «Скиф», барон услышал впервые, но признал: оно вполне соответствует настрою его десантников, не говоря уже о названии операции. Касательно же того, что ему придется командовать старшими себя по чину, то это обстоятельство особых терзаний не вызывало: он являлся офицером войск СС, и этим все сказано.




6


Когда Евдокимка решила, что пришло время вернуться в седло, морские пехотинцы сразу же забыли о самолете и сгрудились вокруг коня и девушки; кто из любопытства («интересно, как это у местной казачки получится?»), а кто – из желания помочь ей взобраться на рослого кавалерийского скакуна.

– Ну и что, лейтенант? Все они так и будут таращиться на меня? – укоризненно взглянула Гайдук на командира, всё еще не в силах простить ему «козявку». – Не видели, как девушки на коней садятся?

– Так ведь красиво держитесь в седле!

– Непорядок, лейтенант.

– Истосковались, видать, парни, – вновь начал было оправдываться Лощинин.

Однако Евдокимка еще жестче прервала его:

– Сказано ведь: непорядок!

Только теперь, скользнув взглядом по бедру девушки, лейтенант морских пехотинцев вдруг все понял и спохватился:

– Слушай мою команду! Всем до единого – кругом! – и тут же обратился к Степной Воительнице: – Вам помочь?

– Еще чего?! – иронично возмутилась та. – Теперь уж вы сами слушайте мою команду, товарищ лейтенант: ко мне спиной – кругом! А то ведь сплошной лейб-гвардейский непорядок, – спародировала она эскадронного старшину.

Едва офицер отвернулся, Евдокимка уверенно взобралась в седло и, сдерживая тревожно ржущего коня, которому явно не нравился идущий от самолета чадный дух, проделала на нем два небольших прощальных круга.

– В седле, яхонтовая, теперь долго не повоюешь, – тут же оказался рядом с лейтенантом смуглолицый красавец Будаков. Внешне очень смахивающий на цыгана, хотя и не был им, боец и вести себя старался соответственно, словно бы в нем играл зов крови. – Так что мой тебе совет: подгребай к морской пехоте, в обиду не дадим.

– Сам первый и неотразимый кавалер батальона предлагает, – отрекомендовал его лейтенант. – Тельняшку и клеши действительно гарантируем.

– Молиться на тебя будем, – и впрямь, молитвенно вознес руки к небесам «первый кавалер батальона». – Снизойди, Степная Воительница!

Явно входя в роль, Будаков потянулся к ее бедру, однако Евдокимка лихо щелкнула нагайкой рядом с его плечом.

– Я подумаю над вашим предложением, лейтенант, – демонстративно проигнорировала она «первого жениха» батальона. – Однако хорошо думается мне только в седле.

У просеки лесопосадки девушка встретила двух молодых кавалеристов, в казачьих кубанках, которые явно торопились к подбитому самолету. Сообразив, что направляться к машине уже бессмысленно, они с ордынскими криками «Алла! Алла!»[7 - Алла (тюрк., устар.) – Аллах, Бог, всевышний.], озорно погнались за Евдокимкой, имитируя татарский набег, и были обескуражены, когда, оторвавшись от преследователей, девушка вдруг развернула коня и, прорвавшись между парнями в кубанках, успела слегка пройтись нагайкой сначала по крупу коня переднего, а затем – по спине заднего всадника. Кончилось все тем, что, угрожающе размахивая своим оружием, Степная Воительница погнала их обоих к окраине Степногорска.

– Угомонись, бешеная! – прокричал один из них, совсем юный, с выбивающимся из-под кубанки вороным чубом, и выхватил шашку, пытаясь отразить очередной взмах нагайки.

– А сам угомонился? Или завтра снова нападешь?

– Так ведь мы же пошутили!

– Вот и я теперь пошутить решила! – на глазах у выскочившего со двора эскадронного старшины девушка в мгновение ока обвила нагайкой кисть руки кубанца и вырвала из нее шашку.

– А ну, остепенились! – накричал на своих бойцов старый рубака, заметив, что и второй казак схватился за оружие. – Что, уже и к девкам с шашками подступаетесь? К иному подходу не приучены?

– Да это же не девка, это янычар в юбке! – потирал «раненую» руку чубатый.

– Сам ты янычар! – огрызнулась Евдокимка. – Нечего целой ордой по степи за мной гоняться!

– Тебе ведь сказано было, Куренной, – объяснил старшина, – что местечко это от запорожских и бугских потомственных казаков происходит. Что ни девица – то казачка. А со своими – и вести себя следует по-нашенски. Тебя, Бондарь, это тоже касается.

– И все же… – проворчал в ответ спутник Куренного, – наши, кубанские девки, не такие лютые.

– Ты мне побалагурь, побалагурь! – пригрозил старшина. – Самолично так нагайкой отхожу, что черта ангелом называть станешь. Рысью в эскадрон!

Едва несостоявшиеся «ордынцы» умчались, как из-за поворота появилась тачанка, в которой за спиной бойца-ездового, сидел отец Евдокимки. Раненный в Финскую войну и списанный подчистую, он уговорил комдива похлопотать за него в штабе армии, чтобы там закрыли глаза на его диагнозы и восстановили в офицерском корпусе, в должности полкового ветеринарного врача. Судя по счастливому виду, армейской форме и знакам различия старшего лейтенанта, отец своего добился.

– Значится, мы теперь однополчане, товарищ военврач? – отдал ему честь эскадронный старшина.

– Еще как однополчане. Чувствовала душа, что на Карельском перешейке моя война не закончится, – сдержанно ответил Гайдук. – Чей конь? – сурово поинтересовался он у дочери. – Кто тебя осчастливил стременами?

– Старшина вот… А что, нельзя разве?

– Конь без седока остался, резервный он теперь, – объяснил Разлётов, чувствуя себя виноватым перед отцом Евдокимки. – А поскольку всякая казачка должна держаться в седле лихой наездницей, по-военному…

– Слава богу, что хоть без спросу не увела, – вежливо простил ему фронтовое легкомыслие Гайдук. – Видел, видел, как ты за подбитым самолетом с нагайкой гналась, – обратился он к дочери.

– Но ведь я же не одна была, так что, если бы немцы открыли стрельбу…

– Ты конечно же повела бы на них в атаку целый взвод морской пехоты, – едва заметно улыбнулся отец.

– И повела бы, – упрямо подтвердила Евдокимка, горделиво поводя широкими плечами. – Может, когда-нибудь и поведу.

– Только не при моей памяти, – пригрозил отец. – Старшина, коня у наездницы немедленно изъять. Вместе с нагайкой.

– Но ведь он же ничейный, – капризно сморщилась девушка. – И помощь моя может пригодиться; раненых, например, перевязывать могу.

– Изъять! – настоял на своем военврач. – Иначе она с нагайкой не только на германские самолеты, но и на танки пойдет.

– Она – может, да… – признал старшина. – Характера – на эскадронный аллюр. Точно янычар в юбке.




7


Палатки десантного отряда «Скиф» располагались у истоков ручья, рядом со станом охотничьего хозяйства.

Территория стана, охваченная высокой оградой из дикого камня, состояла из большого двухэтажного особняка, трех одноэтажных построек и двух армейских вагончиков. Причем все это формировало внутри усадьбы некое подобие форта, в чьих пределах удобно держать круговую оборону. Вот только барону фон Штуберу доподлинно стало известно, что ни одно из подразделений красных оборону здесь не держало. Об этом свидетельствовало и состояние построек. Русское командование явно рассчитывало отсидеться по левому берегу Южного Буга, в окопах.

Местность здесь была пустынная, однако выбор ее начальником отделения СД и самим Штубером объяснялся просто – неподалеку, окруженный защитными лесополосами, небольшими рощицами и колючей проволокой, располагался некогда секретный полевой аэродром русских. Один из тех запасных, замаскированных под пустыри аэродромов, которые никогда не знали плуга – их грунтовые, хорошо утрамбованные взлетно-посадочные полосы скрывались под слоем дерна.

Да и стан этот, несмотря на соответствующую надпись на арке, никогда таковым не был. Штубер уже знал, что смотрителями его выступали члены семейства лесничего Дмитрия Гайдука. Однако оба сына лесничего были призваны в армию, а жену и двух невесток тот переправил к родственникам. Сам же Гайдук несколько дней отсиживался в подземном тайнике, надеясь, что немцы уйдут со стана так же быстро, как ушли недолго квартировавшие здесь румынские кавалеристы[8 - Вся территория между Днестром и Южным Бугом, под наименованием «Транснистрия», была объявлена территорией Румынского королевства. Здесь действовали законы Румынии, и в течение всего периода оккупации по правобережью Южного Буга стояли румынские пограничные заставы.], однако понял, что отряд немцев покидать стан не собирается, а незаметно уйти ночью не сумел. Или, может, не захотел?

Теперь, находясь в плену, он, бывший советский офицер, с досадой размышлял о том, как бездарно попался и как не по-мужски встретил свой военный час.

– Сколько лет вы охраняете этот секретный аэродром? – по-русски спросил его Штубер, усаживаясь верхом на стул у массивного стола, по другую сторону которого томился лесничий.

Барон видел перед собой крепкого жилистого мужчину уже хорошо под сорок. Фельдфебель Зебольд, опекавший лесничего, успел «приукрасить» его худощавое, слегка удлиненное лицо, но тем не менее оно оставалось достаточно выразительным и волевым.

– Какой еще аэродром? – иронично и несколько высокомерно переспросил майор НКВД.

– Полевой, запасной и, ясное дело, секретный, – отчеканил Штубер.

– Да нет здесь никакого аэродрома, и при памяти моей никогда не было.

Оберштурмфюрер развернул перед лесничим карту и ткнул пальцем в место у реки, обведенное коричневым карандашом.

– Вот он, аэродром «Буг-12», рядом с которым мы находимся и который вам поручено было охранять.

– Впервые слышу о таком, господин эсэс-офицер, – усталым голосом, глядя себе под ноги, проговорил Гайдук. – Это обычное армейское, «генеральское», как мы его называли, охотничье угодье. Ведомственность его не очень-то афишировалась. Если вы – охотник, могу порекомендовать: заяц здесь водится, перепел, лисы…

– Время от времени в этих местах генералы и партийные работники в самом деле устраивали некое подобие охотничьих забав. Однако все это – лишь прикрытие. На карты абвера аэродром нанесен еще в 1936 году.

– Что-то вы путаете, господин эсэс-офицер, – пожал плечами лесничий.

В ту же минуту Штубер метнул взгляд на ожидавших своего «выхода на арену» фельдфебеля Зебольда и специалиста по пыткам шарфюрера Лансберга. Мгновенно подхватив русского за руки, за ноги, они резким броском «посадили» его на пол, затем швырнули спиной о стенку.

Позволив ему немного прийти в себя, Лансберг, известный в отряде под кличкой «Магистр», в течение пяти минут отрабатывал на нем удары ребрами ладоней, каждый из которых, при более сильном исполнении, мог завершиться для «подопечного» переломом или своеобразным каратистским «нокаутом».

Буквально вырвав лесничего из рук шарфюрера, могучий, гориллоподобный Зебольд ухватил Гайдука за волосы, прижал лицом к шершавой каменной стене и по-русски, с характерным германским акцентом, спасительно проворковал на ухо: «Правду говори, идиот, иначе мой напарник сейчас начнет шкуру с тебя сдирать, с живого, он у нас мастер на выдумки… Тем более что барону и так почти все известно».

– Поскольку неподалеку, по Днестру, проходила румынская граница, – как ни в чем не бывало продолжал допрос оберштурмфюрер СС, когда Гайдука в полуобморочном состоянии вернули за стол, – то в стратегических планах «Буг-12» рассматривался в качестве одного из так называемых «аэродромов подскока», где пилоты дальней авиации могли бы дозаправиться, отдохнуть или взять на борт парашютистов.

– Возможно, и так. В тридцать шестом меня здесь еще не было.

– Знаю, вы прибыли сюда осенью тридцать седьмого, после того, как весь предыдущий состав военизированной охраны, тоже маскировавшийся под егерей, был расстрелян коммунистами. Но ведь последние учения проводились в сороковом году, уже в разгар нападения Советского Союза на Финляндию. Вы были назначены заместителем начальника базы и начальником ее службы безопасности. Можно сказать и так – что вы были начальником особого отдела гарнизона базы.

Гайдук снова вознамерился разубеждать барона, однако, ощутив на своем загривке волчью хватку Зебольда, пробормотал:

– Осенью сорокового здесь действительно проходили ночные учения. Затем всех парашютистов перебросили куда-то под Ленинград.

– Кстати, – без какого-либо интереса воспринял это признание фон Штубер, – один из тогдашних охранников аэродрома был завербован абвером. Всех остальных коммунисты расстреляли – так же, как и десятки тысяч других офицеров и генералов. То есть просто так, – улыбаясь, вальяжно развел руками барон, – на всякий случай: вдруг, среди невинно убиенных и впрямь затесался все еще невыявленный «враг народа».

– Это уже политика, – проворчал Гайдук.

– …от которой вы пытаетесь откреститься? И это вы – кадровый чекист?

– Я никогда не принадлежал…

– Отставить! – буквально прорычал Штубер. – Нам прекрасно известно, что вы – майор НКВД.

– Бывший.

– Сомневаюсь, что бывший, хотя по документам вы и числитесь майором в отставке, уволенным из органов то ли по состоянию здоровья, – иронично осмотрел он рослую, кряжистую фигуру Гайдука, – то ли… А те двое егерей в виде ваших «сыновей» пребывали в чинах лейтенантов НКВД. Такими же служащими являлись и три женщины.

– Ладно, излагайте свою версию, я не собираюсь оспаривать каждое ваше утверждение.

– Это не версия, майор, а жесткая констатация неоспоримых фактов.

– Предположим, – устало, с неистребимым безразличием в голосе, согласился Гайдук.

– Признаю, держитесь вы пока что достойно.

– На этом этапе допросов – да… На этом этапе, – подчеркнул майор, давая понять, что к героям, без стона всходящим на костер инквизиции, он себя не причисляет.

– Пока что вы не даете повода приступить к более изощренным методам. И потом, мы ведь не в гестапо и не в НКВД. – Эсэсовец несколько мгновений напряженно всматривался в лицо украинца, пытаясь уловить какие-то нюансы его внутренней реакции, однако тот оставался невозмутим. – В вашем подчинении находились еще шесть вооруженных егерей, так называемых «объездчиков», из местных партийцев. Четверо из них, оставленных здесь для подпольной работы, уже в наших руках.

– Как я и предполагал, – проворчал майор. – Судя по имеющимся у вас сведениям…

– Нет-нет, – тут же отреагировал барон. – Результаты их допросов мне пока не известны. Я оперирую старыми данными. Из чего как раз и следует, что в двух километрах от аэродрома, чтобы не привлекать внимания, располагался отдельный автомобильный батальон, по сигналу тревоги немедленно прибывавший сюда, на объект.

– Хотите сказать, что все вокруг буквально напичкано вашими разведчиками?

– Так вот, в действительности, – не стал полемизировать с ним барон, – именно этот батальон и являлся секретным подразделением охраны аэродрома. Вы же, вместе с «лесничеством», служили всего лишь своеобразным прикрытием, являясь эдакими гражданскими сторожами.

– Обычная практика режимных объектов, – пожал плечами Гайдук.




8


Виновато глядя на «янычара в юбке», старшина отобрал у нее повод и нагайку, намереваясь отвести Бедового к дворовой коновязи, но в последнее мгновение задержался, наблюдая за тем, как развивается разговор новообращенного офицера со своей дочерью.

– Садись в тачанку, едем, – вместо сдержанных отцовских интонаций, все отчетливее в тоне старшего лейтенанта проявлялись теперь жесткие командирские нотки.

– Так, может, я верхом? – спросила Евдокимка, прежде чем отец объяснил, куда они направляются.

– Никаких «верхом»! Хватит своим женским видом воинскую дисциплину в гарнизоне подрывать.

«Что есть то есть», – почесал затылок старшина, понимая, что и сам, по глупости, чарам девичьим чуть было не поддался.

– Едем на ветпункт, поможешь собрать инструменты и медпрепараты. Теперь все это реквизируется для нужд армии.

– Есть, товарищ старший лейтенант! – Евдокимка постаралась придать своему голосу мужественности и прощально, признательно потершись щекой о морду коня, тут же взобралась на заднее сиденье тачанки. – А почему нет пулемета? – повернулась она к отцу спиной и сжала руки так, словно ухватилась за ручки «максима».

– Какого еще пулемета? – устало переспросил Гайдук.

– Обычного, как в конармии Буденного.

– Понятно: ты себя уже видишь Анкой-пулеметчицей, – иронично улыбнулся отец.

– Только на тачанке.

– Рассказов Гурьки-махновца наслушалась?

– Ты всегда слушал его с куда большим интересом, чем я или кто-либо другой, – обиженно огрызнулась Евдокимка.

«Махновцем» и «первым анархистом» колхозного конюха Гурьку называли давно. По местной легенде, будучи психически нездоровым, он каким-то чудом попал под устроенную атаманом Махно мобилизацию и почти полгода прослужил в его обозе. А просматривался у этого недалекого умом, добродушного паренька один серьезный недостаток – он ко всем любил приставать с одинаково глупыми расспросами и советами по поводу чего угодно, причем всегда не вовремя, всегда «под руку», да к тому же на полном серьезе убеждая: «Я же не дурачок какой-нибудь, я умный, я знаю, что надо…» При всей своей «недалекости» и малообразованности Гурька обладал удивительной способностью запоминать все услышанное – фразы, пословицы, поучения или советы от «умных людей». Даже через месяцы он мог воспроизвести их потом, к месту и не к месту, ошарашивая невольных слушателей своими познаниями.

Стоит ли удивляться, когда случилось с Гурькой то, что могло случиться только с ним: однажды он сунулся со своими советами к самому атаману, основательно подвыпившему. Попытался надоумить его, как с помощью пулеметных тачанок в течение одной ночи отбить захваченное белогвардейцами Гуляйполе и провозгласить городок столицей, а атамана – самого Махно то есть – императором Гуляем Первым. Причем казус заключался в том, что козырные имперские советы Гурьки предназначались убежденному анархисту, противнику всякой монархии, и вообще всякой государственной власти! И хотя «командующий народной армией», не в настроении будучи, лично отходил Гурьку нагайкой, да так, что пришлось бедолаге несколько дней отлеживаться у бабки-знахарки, с той поры в обозе атамана конюха называли не иначе как «личным советником Махно» или «императором Гурькой, первым анархистом Гуляйполя»…

– Будешь огрызаться или в военные дела соваться, отхожу нагайкой, как когда-то Махно отходил «первого анархиста», – незло пригрозил теперь военврач, вызвав этим у Евдокимки озорную детскую улыбку.

…Не судили же потом красные новоявленного анархиста Гурия Смолевского только потому, что, сбежав от «батьки», он каким-то образом тут же оказался добровольцем в красноармейском обозе, чтобы на второй же день службы получить свою очередную «награду» – три нагайки уже от обозного командира. И снова – за свои «полезные» советы. Только оказались они, очевидно, настолько мудреными, что старший обозник одаривал Гурьку плетью от всей своей суровой конармейской души.

Словом, кто знает, чем бы завершилась для Гурия Гурьевича Смолевского его красноармейская карьера, если бы еще через несколько дней не настигло его осколочное ранение. Демобилизовался Гурька уже после месячного лечения в госпитале красных, а значит, вполне заслуженным, кровь за революцию пролившим, красноармейцем – с письменной благодарностью командира полка и прочими бумагами.

Другое дело, что в любой компании, после третьей стопки, кто-нибудь из подвыпивших обязательно подначивал Гурьку: «Нет, ты все-таки повинись перед пролетариатом: как ты там, за одним столом с Махно пировал, да так по душе ему пришелся, что в личные советники выбился?» И сорокалетний уже Гурий Смолевский под общий хохот по простоте душевной в тысячный раз ударялся в неизгладимые «махновские» воспоминания…

– Война сейчас другая, – объяснил ветфельдшер, предававшийся в эти минуты тем же воспоминаниям, что и дочь. – Понимать должна, что с тачанками против танков да самолетов не повоюешь.

– Но ведь кавалерия в нашей армии все-таки осталась. Почему же не может быть тачанок? – не сдавалась Евдокимка.

– Даже не мечтай, – упредил ее дальнейшие конармейские грезы отец. – К эвакуации готовься. Вместе с матерью. Завтра же уходите, пока немцы не успели отрезать путь к Днепру.

– Я и сам просил о пулемете для тачанки, – неожиданно поддержал Евдокимку усач-ездовой из основательно состарившихся обозников. – Так ведь, говорят, не положено: карабином обойдешься.

– Непорядок, товарищи лейб-гвардейцы! – командирским баском проговорила Евдокимка, стараясь подражать эскадронному старшине Разлётову. – Полнейший уставной непорядок. Как только добудем пулемет в бою, так сразу и установим.

«Такой девке – да удальцом-парнишкой родиться бы! – залюбовался тем временем статной девичьей фигурой старшина, садясь на освободившегося рысака, чтобы ехать к дому, где расположился комэск. – Хотя, с другой стороны, родись она мальчишкой, мир без такой девушки бы остался бы! По красавице матери сужу».

Когда ветврач с дочерью проезжал мимо конюшни, оттуда неожиданно вышел Гурий Смолевский. Увидев тачанку, он умиленно как-то уткнулся в нее взглядом и преградил ей путь.

– Тебе чего, Гурьевич? – уважительно поинтересовался Гайдук.

– Коней больше нет, всех война забрала, – заторможенно проговорил тот, приближаясь к ветеринару, но глядя при этом в пространство мимо него. – Конюхов тоже нет – война забрала. А тачанка есть.



Читать бесплатно другие книги:

Что мы такое? Откуда мы пришли и куда идем? В чем смысл и цель жизни – фауны и флоры, рода людского и отдельного человек...
Работа одного из крупнейших специалистов в области НЛП посвящена ключевым вопросам управления коммуникациями и отношения...
Массаж благотворно действует на все наши органы и системы, помогает восстанавливать силы, снимает усталость и напряженно...
Хавьер Субири (Xavier Zubiri, 1898–1983) – выдающийся испанский философ, создатель ноологии – особого «метафизического» ...
Книга рассказывает о методиках оздоровления крови и сосудов, включенных в знаменитую систему Кацудзо Ниши. «Здоровье чел...
Книга представляет собой собрание цитат. Вниманию читателя предлагаются афоризмы, изречения, суждения и мнения, касающие...