Царь живых Точинов Виктор

Предуведомление соавтора

Предлагаемая книга написана на основе материалов, хранившихся на трех дискетах, принадлежавших покойному моему соседу по даче – подполковнику ****ву. Использование информации с дискет по полному усмотрению автора настоящих строк и отсутствие на титульном листе фамилии ****ва соответствует последней воле -покойного и согласовано с его вдовой.

Считаю необходимым сказать несколько слов о своем соавторе.

Подполковник, насколько мне, человеку от армии далекому, известно – звание особое. Приставка “под-”, похоже, порождает у носящих на погонах две звезды чувство некоей неполноценности, переходящей в жажду как-то самоутвердиться и самовыразиться. Если же становится ясно, что подполковничья ушанка никогда не смениться полковничьей папахой на лысеющей голове своего владельца – упомянутая жажда может принять самые необычные формы.

Может – но обычно не принимает, заливаемая и утоляемая спиртными напитками в трудно представимых для гражданского человека количествах. Но ****в был подполковником необычным, можно сказать уникальным – совершенно не употреблявшим алкоголь и никотин. По-моему, этот странный факт был как-то связан с происхождением ****ва из семьи со старообрядческими традициями – семьи, полностью утратившей веру, но сохранившей некоторые привычки (вернее, в данном случае, – отсутствие оных).

И – утолять жажду самовыражения подполковнику пришлось за клавиатурой раритетного 286-го компьютера. Результатом явилась незаконченная, но неимоверно раздутая рукопись объемом около тридцати пяти авторских листов. Очевидно, весьма далекому от литературы ****ву опус сей представлялся романом. Однако написан он был в форме растянутой до бесконечности лекции, читаемой неким преподавателем неким “господам кадетам”. (Насколько мне известно, преподаванием в возрождаемых ныне кадетских корпусах ****в никогда не занимался.)

Не имея ничего против людей в погонах, я признаю их необходимость – разумеется, при условии полной открытости военного ведомства и неусыпного контроля над ним демократической общественности. Поэтому безжалостное урезание мною из не лишенной занимательности истории многочисленных казарменных баек и тупых солдафонских шуточек никакой антиармейской направленности не несет – все эти не имеющие литературной ценности плоды военной мысли затрудняли восприятие похороненного под ними рассказа подполковника ****ва.

Также мною изменена форма примечаний, неизменно начинавшихся словами “Даю вводную…”, “Довожу…”, “Информирую…”. Удалены чрезмерно перегружающие текст местоимения “я”, обращения “господа кадеты” и постоянные упоминания о звучащей трубе. Сокращена примерно в пять раз эротическая сцена в третьей части, переходящая за грань откровенной порнографии. И – убран подзаголовок “Поэма о Воинах” – явно претенциозный и необоснованно ставящий прозаический текст подполковника ****ва на один уровень с бессмертной поэмой Гоголя.

В остальном – текст подполковника оставлен без изменений и только ****в ответственен за все ошибки, неточности и искажения фактов на нижеследующих страницах.

Соавтор.

Алене – к которой хочется возвращаться.

Андрею – стоящему в том же строю.

Всем Воинам – павшим и нет.

Павшим – в первую очередь.

Пролог

При Петрищенке это было, да…

В каком году? Э-э, милай, у нас года все друг на дружку похожие… У нас года-то ведь как считают? До войны да после войны, при Сухареве да при Петрищенке… Но не так давно было.

Парень тут у нас жил, Санька Сорин. Не сильно молодой, лет тридцать ему было, когда это стряслось… Но неженатый. По Машке все сох, дочке бухгалтерской – у нас, в Парме, познакомились, на танцульках. У Саньки тетка тут жила, гостил… А Маша-то девка с разбором, опять же учиться хотела, столиц повидать – ей муж с города нужон был, а не мазута с буксира… Но Санька на нее запал – страсть. За сорок верст к ней гонялся, из Усть-Кулома. Ну да ему-то проще – речник, хоть раз в неделю, да мимо плывет… Тогда поселки-то в верховьях еще живы были, много по Кулому плавали… А сейчас… Но ладно, я про другое рассказать-то хотел.

Началось все, как пароходство на…нулось. Да нет, пароходы не потонули… При-ва-ти-зи-ро-ва-ли. За ваучеры,… Чубайса… через… и обратно…

Ну и все, отплавались… По Кулому, в смысле… По Печоре-то ничего, там и грузов, и людей хватает, а у нас угол медвежий, к верховой какой деревушке горючки-то сожжешь – а там один пассажир да сумка с письмами. Невыгодно.

Короче, из тех посудин, что в Усть-Куломе числились – какие на Ижму перегнали, какие на Усу. А самое старье, рухлядь списанную – распродали по дешевке. Плавайте сами, как знаете. Две “Зари” водометных – те хоть на ходу были – леспромхоз взял, работяг возить на дальние участки. Райкопторг бывший тоже кое-что прибрал, что как-то плавало…

Ну Санька и купил корыто, самое завалящее, на берегу два года ржавевшее… Подзанял и купил. Катер восьмиместный, “Тайга”. Намаялся с ним – страсть… Старый, дрявый, что можно – свинчено… А что нельзя – с мясом выдрано.

Долго Санька возился – все своими руками, по винтику, по гаечке… Но сделал – игрушка! Покрасил – сверкает, белый с синим, а на бортах, буквами большими красными: “МАША”. Название, значит. Раньше-то только номер посудине полагался…

И первым делом – к нам. То есть к Машке, понятно. Я так думаю, показать – что он теперь не футы-нуты… Предприниматель. Капитан. Судовладелец. И будущее впереди имеет…

Не знаю, до чего они дотолковались тем вечером, врать не буду… Но замуж она за него не пошла… Может от ворот поворот дала, может подождать-подумать просила… Не знаю.

А утром Санька на берег выходит, глядь – катер какая-то падла изгадила. Не то чтоб сильно, но… неприятно очень. Короче, намалевали на борту, после МАША, черной краской – ЦЕЛКА. Такими же буквами здоровенными. На другом – то же самое. С намеком, значит. Дескать, не обломится. И наши-то парнишки за ней бегали, ну и подстарались ночью…

Ух, он вскипел! Да пойди, найди… Всем по списку морду не набьешь. Выпросил скорей краски белой баночку, замазал. Только вот черные буквы все равно проступали, особливо если чуть подальше отойти. Так и отплавал первый рейс на “МАШЕ-ЦЕЛКЕ”…

Потом, ясное дело, отскоблил до металла, заново выкрасил – но название прикипело. Намертво. Так и говорили:

«На чем в город-то едешь?»

«Да на “Целке”…»

За глаза, понятно. Так-то Саньку уважали. Да и цены не ломил, как другие… Думаю, не получилось бы все равно из него буржуя, не тот человек был…

Но это все присказка, запевка…

Ты давай, наливай, не стесняйся. Под рыбку… Рыба-то, она посуху не ходит… И-эх, хороша… Научились в городе водку делать, раньше-то такой сучок воркутинского разлива к нам завозили…

А Санька-то? Санька…

На другое лето было… Рыбалили мы с друганами на Синей Курье – это верст тридцать выше. Место укромное – чир, сижок попадается, да и лососка с моря порой доходит… Нут’ты сказал… Чир – это рыба такая, темнота ты столичная… Заверну с собой пару малосольных – пальчики оближешь.

Ну, короче, поставили сети, сидим на берегу, поглядываем… Рыбнадзор туда редко суется, но все же… День сидим, другой, рыбу солим.

Вдруг: стрекочет по реке. Снизу. Что за гости? А это “Маша-Целка” против течения идет. Рисковый был парень Санька. И фартовый – там чуть ниже по реке перекат, Ольгин Крест. Летом – непроходимый. Камни как клыки торчат. А которые не торчат – те еще хуже. Мы и то дюральки берегом, бечевой протащили… А то не днище вспорешь, так шпонку с винта срубишь всенепременно… Но Санька – проскочил. На “Тайге”! Как? – сам до сих пор удивляюсь…

Ну, пальнули в воздух, машем – причаливай, дескать. Саньке завсегда рады – рыбки с собой дать, разузнать, что на реке творится…

Причалил. С ним четверо, городские. Эск-пи-ди-ция. В Усть-Куломе Саньку наняли. Да нет, не геологи… Кончились у нас геологи, давно не шляются… А как эти обозвались – не помню. Что-то мудреное…

Один пожилой, типа профессор. Нет, профессором они его не звали, все по имени-отчеству, но глянешь – натуральный профессор. Очки, борода, трубка – все как положено. Двое других, мужик с бабой, при нем как бы… и не то чтоб просто к нему с уважением – поддакивают да в рот заглядывают.

А четвертая… Я сперва подумал, не с ними, не с профессором. Решил, грешным делом, что отсох Санька наконец от Машки, порадовался за него было – вон какую кралю отхватил… Э-э-эх…

Ан нет, тоже в эск-пи-ди-ции. Сколько прошло, а как живая перед глазами… Молодая, лет двадцать… Блондинка… Нет, ты пойми, не белобрысая – блондинка! Как… ну я не знаю, как… Э, не сказать… Видеть надо. И глаза – синие. Много я глаз у людей видел, всех цветов, и голубых тоже… Но таких…

Я и тогда не молоденький был, но, знаешь, что-то внутри ворохнулось… А Санька… не знаю… так на нее глядел. Да нет, не влюбленно. А словно… Как будто что-то видит он в ней, другим незаметное. Видит – и понять не может – что… Или поверить…

Даже имя ее я запомнил, остальные-то из головы вылетели. Странное имя, редкое – Адель…

Знаешь, я только потом понял, что меня так в ней зацепило. Яркая! Ну, как… Вот, если в ящике цвета перекрутить лишку, то люди на экране не совсем как в жизни, а… В общем, такая и была… И волосы, и глаза… одежда тоже… Ну хорошо, волосы, понимаю, и покрасить можно… А глаза? Окстись, какие на хрен линзы… Говорю тебе – натуральные глаза, синие…

Ну ладно, вылезли они, потолковали с нами… Дело к вечеру, решили дальше не трогаться, все равно Санек хотел через полчаса место для ночевки приискивать…

Как положено – костер, уха, водочка. Профессор не крепкий попался – разомлел, понесло… Лапши навешал – ларек макаронный открывать можно. Будто в верховьях Кулома, чуть вдаль от берега, деревня есть нежилая. Староверы жили, кержаки. Сектанты. Не знаю, никогда про такую не слышал… Если и была, видать, давно слишком все повымерли.

Ну а они туда добираются, чтобы… Не знаю, долго он распинался, но я тогда поддавши был, мало что запомнил… Помню, говорил профессор, что секта та была маленькая, только в той деревушке и жили… И верили они в… черт, во что-то такое странное они верили… Не помню, и потом, через неделю, вспомнить не мог… Как обрезало… Но что-то профессор там найти интересное рассчитывал, что от кержаков осталось… И для науки своей крайне важное…

А девушка эта, Адель… Сидела, молчала. Улыбалась рассказу профессорскому… Так улыбалась, что я сразу догадался, в чем тут дело. Тогда считал, что догадался…

Э-э, смекаю, брат профессор, знаем мы твою науку… По красным углам решил пошариться, иконками разжиться… У кержаков-то их много бывает, и старинных, иные староверы новых, после Петра писаных, и не признают вовсе… Хер ты, а не профессор, думаю, даром что в очках и с бородою… Пьян я был под конец сильно.

Ну, утром – уплыли. Те трое так в каюте и дрыхли, Санька – у штурвала… А девушка, Адель – на корме стоит. Волосы ветерок треплет; увидела, что я на берег вышел – махнула мне… Даже не махнула – вот так вот рукой сделала… Не знаешь, что у городских жест такой значит? Вот, и никто не знает… Не то перекрестила по-странному, не то… Может, тоже из староверов была?

А я, как дурак, на берегу стою, вслед ей смотрю… В немалых ведь годах уже был, а как мальчишка тогда одеревенел…

Знать бы, как все повернется… схватил бы карабин – и с ними… Э-э-эх…

Что потом-то было? Что было… Отчиняй третью, на трезвую голову не могу я про это…

Дальше… Дальше они уплыли, мы остались… Рыбу ловим.

На пятый день со мной неприятность вышла. Конкретная и жизненная. Мои-то кореша вдвоем на “Прогрессе” в Парму двинули – рыбу свезти, поднакопилось, да продуктов с выпивкой захватить… А я значит на хозяйстве остался. Сижу один, дело привычное. На «казАнке» сети поплыл проверять – мужики только на другой день вернуться должны были… Ну и…

Рыбинспектор новый подкрался, Гнатюк… Не из наших, пришлый. Сволочь та еще… Не знаю уж, за что его из ментовки поперли, но не за лишнюю обходительность с урканами, это точно… К рыбохране притерся… И давай мести по-новому. Мужик – косая сажень, кулаки как арбузы – в одиночку в рейды ходил, гнида несговорчивая…

Про все наши с ним войны рассказывать – это еще ящик казенной усидеть надо. Состоялся у нас разговор в тот день нехороший, нервный. На повышенных тонах… и не только тонах…

Кончилось чем: сижу я в «казанке» посередь реки – сетей нет, мотора нет, весел нет. Ничего нет. Вдали моторка Гнатюка затихает.

В борту дуршлаг, водичка внутрь как из душа сочится – гусиной дробью, гад, засандалил. Ситуация… Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

Да нет, потонуть-то лодка не могла, у «казанки» поплавки пенопластом набитые, но… Но несет меня прямиком на Ольгин Крест. На перекат. На камушки. Не то чтобы совсем близко – но делать что-то надо.

А что делать? Ладошками не отгребешься… А вода сам знаешь, какая у нас даже летом – вплавь не сунешься, судорога хватанет – и корми рыбешек, отдавай долг за всех их родственниц съеденных… Дела… Хоть фуфайку снимай и ставь вместо паруса…

Слышу: тарахтит! Гнатюк, гад, возвращается? Нет, сверху… Смотрю: “Машка-Целка”! Ну слава Николаю-угоднику, не судьба потонуть нонче… Вовремя Санек подоспел, поживу еще…

“Машка” все ближе… Кричу, руками машу – ноль внимания. Чешет по прямой с той же скоростью. Уснули, что ли? Да только как чувствую, что не уснули… Нехорошо мне, брат, стало… Муторно…

А “Целка” прямо на меня рассекает… Ну, не совсем на меня, чуть в стороне пройти должна, метрах так в пяти… Но мне что пять метров, что пять километров – не подплывешь, не перепрыгнешь… А подбирать меня, похоже, так никто и не собирается…

Ладно… Вспомнил, что кошка у меня осталась, какой сети на дне нашаривал… Размотал скорей шнур, бросаю… Зацепил… Потом думал часто – зря. Авось не потонул бы как-нибудь, уцепился бы уж за лодку разбитую… Зато сны бы эти поганые не видел…

Эх, наливай, нет моих сил все это вспоминать трезвому…

Лучше бы там…

Ну ладно… “Машка” плывет, я на буксире. Не кричу больше, понимаешь? Не тянет звать их что-то… Подтянул я «казанку» к катеру, шнуром привязал, запрыгнул к ним… К ним… На корме – никого. В рубку голову сую – пусто. Нет Саньки… Рычаг газа на фиксаторе стоит, на среднем ходу… А по носу, совсем рядом, барашки белые взбухают – Крест!

Я скоком за штурвал, удивляться некогда – разворачиваю, газ на полный… Едва успел. Отвел катер подальше от переката – в каюту… И, знаешь, уже готов был, что там увижу… Разное видывал, и знаю, как из-за поллитры глотки режут, а уж за иконы старые… Не они первые, бывали тут всякие любители, и бывало с ними всякое… Думаю: лишь бы не Саньку. А про Адель, странное дело, не вспомнил… Хоть и зацепила она меня крепенько.

Короче, влез я каюту, ко всему готовый… Думал, что ко всему… Зря думал…

Никого. Совсем никого. Ни живых, ни мертвых. Крови нет, икон не видно… Я назад, там напротив рубки отсек крошечный – гальюн, значит. Ручку рву – заперто! Изнутри заперто! Мать твою, вот вы где… Как я эту дверцу в один момент голыми руками разпиздрячил – сам не знаю. И кого я там найти думал – тоже не знаю, и двоим не вбиться, не то что пятерым… Ополоумел…

Но там и одного не было. И не спрашивай, как он там заперся и куда потом просочился – в слив, что за борт ведет, едва кулак просунешь…

Мутно мне стало, чувствую – штормит, ноги косятся… Да какое за борт попрыгали… Эт'те не «Боинг», автопилотов нету… Чуть выше излучина… Поворот, понял?! Если б у штурвала там никого не было, до меня “Машка” никак бы не доплыла – в берег ушла бы… А как из-за поворота выскочила – тут уж я с “Целки” глаз не спускал! Отвернулся, говоришь? На секунду? Ага… И они в ту секунду залпом за борт, все пятеро. И с камнями на шее… А один затем руку в сортир снизу просунул – дверь запереть…

Снова в каюту, смотрю внимательно, понять пытаюсь… Хотя знаю… нет, не знаю, чувствую – ничего и никогда тут не поймешь… На столике там – бутылочка коньяка, плоская такая, махонькая… стопочки-наперстки налиты, четыре штуки… пепельница… Бычков в ней нет, пепел только, но… дым вот… Знаешь, я никогда не курил, нюх хороший… Чувствую – дым табачный не застарелый. Совсем свежий дым, чуть не горячий…

От беды койки поднял, под ними глянул, где спасжилеты хранятся… Что, что… А ничего! Жилеты есть, трупов нету… Зато опускаю койку, и… нашел кое-что – в спинке воткнутое… не знаю что… шабер? – не шабер, на финку тоже не похож… старинная штучка, из серебра вроде как… Причем воткнут глубоко, по самую крестовину… в интересном таком месте… Нут-ка, подвинься… да в эту сторону, покажу на спинке стула… Во! Акурат сюда… Смекаешь? Как раз напротив сердца… Только сердца нет… И крови не капли… Ничего нет… Хотел я коньяку глотнуть, чуть взбодриться… Не могу! Прикинь? Не могу себя заставить – ни к бутыльку, ни к стопкам прикоснуться… Нет, ты представил? Я – и выпить не могу?!

Ну что… Больше на этой скорлупке искать их негде… И чувствую я – не получится у меня этот корабль-призрак в Парму привести… И даже к берегу в Курье причалить – не получится… Страшно… За штурвал сесть страшно, за ручку газа взяться страшно… Только что, у переката, не побоялся по запалу – а сейчас не могу… Головой верчу как заведенный – все кажется, кто-то сзади…

Короче, заглушил я мотор, прихватил багор на корме – и в «казанку»… Ножом по шнуру полоснул – пускай “Маша-Целка” своим ходом в Парму плывет… Без меня как-нибудь… Не доплыла – напоролась на каменюгу как раз на Ольгином Кресте и затонула чуть ниже…

А я кое-как багром до берега добултыхал… В палатку – и весь остаток водки за раз и того… Кореша вернулись – лежу, мычу, ничего не рассказываю… И потом не рассказал. Никому…

Что дальше? Искали их, не нашли. Никого из пятерых не нашли. Я, когда в верховьях бывал, думал иногда: разыскать, где Санька причаливал, должны были следы какие остаться… И попробовать до деревушки той добраться – может, прояснится что? Пару раз за этим нарочно туда ездил, да с дороги возвращался – не мог… Как вспомню – разворачиваю дюральку – и по газам…

Марья, Маша-то, замуж вскоре вышла… За городского, из Питера – но корни с наших мест имел… Ну и… Там у вас и живут, дите вроде у них… Не знаю, сюда не наведывались.

Вот и вся сказка, хочешь верь, хочешь нет… Конец бутылке, конец истории… Пора и на боковую, мне рано утром сети снимать… Да нет, тут стоят, недалече… В Синюю Курью я больше ни ногой, хоть место и рыбное…

Что? Ишь ты… Догадлив, однако… Х-хе… Да, было дело… Не только багор я с “Машки-Целки” прихватил, не только…

Ладно, уговорил… Подожди, сейчас… Подальше держу, мало ли… Ну на, смотри… Серебро? Старинная штучка, продать бы ее, но… Не могу расстаться… Знаешь, если б не она… Подумал бы, что пьяный в палатке провалялся, что привиделось все…

Никому ее не показывал. Никогда. И не рассказывал никому. А знаешь, почему тебе рассказал? И показал? Нет, брат, не за водку твою, не за культурное обращение, нет…

Глаза у тебя такие же. Те же самые, что мне пять лет снятся. И взмах тот снится, и “Машка” вдали исчезающая…

Вот так вот Адель и смотрела… Именно так… Не смотри так, будь другом. Не надо. Не смо…

* * *

Старшина Косаргин никакого криминала не обнаружил – пил Гаврилыч крепко, все знали. Хоть и глотал что казенную, что первач, как воду, без видимых глазу последствий – но свой-то организм ни твердой походкой, ни уверенной речью не обманешь… А вчера, похоже, усидел три поллитровки в одиночку за вечер – и не выдержал мотор у старого браконьера.

Доктор Волин, с большим трудом извлеченный из участковой больницы и из недельного запоя, явился в обнимку с трехлитровкой разведенного медицинского и вписал недрогнувшей рукой в нужную графу: сердечная недостаточность. Недрогнувшей – это выражаясь фигурально. Кисть тряслась, как на вибростенде, почерк был самый “медицинский” – нечитаемый.

Отыскав в спартански обставленной халупе документы умершего, Косаргин удивился дважды. Сначала возрасту, потом имени – Гаврилыч оказалось не отчеством, как много лет все вокруг считали – скорее, образованным от имени прозвищем. Звали покойного Гавриил.

Вскрытия не проводили.

Небольшой старинный кинжал в доме Гаврилыча не нашли.

Да и не искали.

ЧАСТЬ I.

ЖЕСТОКОСТЬ.

Рассмотрим вопрос об эпиграфах, господа кадеты. Даю под запись: эпиграф есть цитата, помещаемая автором перед текстом либо его частью. Записали? Продолжим. Эпиграф выполняет три тактические и одну стратегическую задачу. Первая тактическая задача: показать как умен и трудолюбив автор. Он (автор) – читал мемуары Киёмасы Като о походе в Корею и даже не поленился при этом переписать пару фраз. Вторая, диалектически развивающая первую: показать, как глуп и ленив читатель – он (читатель) не читал означенных мемуаров и ничего не выписывал. Третья: пояснить идею произведения (для неумеющих уяснить ее из текста либо для текстов, идеи не имеющих). Задача стратегическая: увеличить количество авторских листов и, по возможности, сумму гонорара. Посему: Отставить эпиграфы!

Глава 1.

– Нет, Вано, с этим надо что-то делать… Скоро ведь что получится? Ведь если ничего не менять, то что? Крысодавы, “мазилки” всякие, мастерами скоро станут? А потом что? Гроссмейстерами, да? Как же это, а? Надо нам обязательно с Прохором собраться и все это обкашлять… И побыстрее… Хватит, наболело!

Славик Полухин старался быть напористым и убедительным. Не получалось – был он многоречив и зануден.

Ваня, не отвечая, – щелк, щелк, щелк – вставлял патроны в обойму. Желтые цилиндрики ложились ровно и плотно – не то что бессвязные аргументы Полухина.

– Ну что ты молчишь? Я – учредитель, ты – мастер и учредитель, – неужто наше слово не решающее будет?

Ваня поставил обойму на место, беззвучно сдвинул предохранитель и – на вытянутых руках – полюбовался карабином.

– Подумай, Айванез – гроссмейстеров в клубе пока нет! Пока! Появятся – будут заправлять они. По уставу… А тебе, между прочим, до гроса три очка осталось…

Хорош “Везерби 0.22 спортер” – и красив. Скупой такой красотой, не щеголеватой, блеск и мишура для дешевок – а это вещь. Вполне стоившая заплаченных денег… Кстати, немало пришлось приплатить и таможне – дабы оформили как спортивное, чисто тировое оружие. И – лишних триста долларов стоил вариант под левую руку.

Ваня был левша.

– Три очка! – продолжал разоряться Полухин. – А сам знаешь, как их теперь набирать тяжко…

Ваня знал. Сам Полухин не набрал еще ни одного – радел за идею. Стрелок из Славика не очень… Давно бы вылетел из клуба, если бы действительно не был учредителем.

– И как тебе понравится, Джованни, если в гроссмейстеры вперед какой “мазилка” пролезет? Обменяв свои баллы на очки? Пятьдесят к одному? Понравится, да?

Ну, положим, баллы тоже набирать не просто, а то от гросов не протолкнуться было бы. Цель маленькая, увертливая… Хотя, конечно, того адреналина в крови нет, какой бывает, когда берешь очко…

Ваня отсоединил обойму, оптику, прошелся по карабину фланелькой и уложил все в футляр. Хранилище у “Везерби” было роскошное, не хуже чем у скрипки Страдивари.

Он аккуратно поставил футляр к шкафу и ответил на все излияния Славика коротко, одной фразой:

– Что ты предлагаешь?

Славик был готов предложить многое:

– Значит так. Во-первых, сменим курс. Не пятьдесят баллов к очку, а сто! Или, может, двести? Как думаешь, Иоганн?

Ваня сказал, что думает:

– Когда дойдешь до Янека – дам в ухо.

Довольно равнодушно сказал, скупо проинформировал. Славик сбился с мысли. Знал – чтобы услышать от Вани такое, надо ему изрядно надоесть. Не разозлить, не обидеть – всего лишь надоесть. От разозлившегося Ваньки он драпанул бы во все лопатки – видел однажды, вполне достаточно… По счастью, злость была направлена не на него – на троих здоровенных пьяноватых обломов, вздумавших выгнать на пинках из подземного перехода просившего милостыню мальчишку…

Славик в бега не ударился, но заговорил медленнее, внимательно подбирая слова:

– Двести, по-моему, самое то… Во-вторых: ограничения по оружию. У нас элитный клуб, черт возьми! Никаких дедовских тозовок с самопальными глушаками – исключительно фирма! Ты как, Жа… Ваня?

Славик осекся. И больше Ваню иностранными производными от его имени не называл. Не только в этот вечер. Никогда.

Фирма, говоришь…

Ваня мысленно усмехнулся. Вот в чей огород камешек… Крепко задел Полухина Максим со своей старой ТОЗ-8. Неизвестно, на кого и как он охотился с нею в Сибири – но в клубе за два месяца вплотную подошел к норме мастера. Причем исключительно на баллах. И без оптики! С обычным открытым прицелом… Ничего себе новичок-“мазилка”… Свои достижения Макс объяснял бесценными качествами доставшейся от деда мелкашки. Славик долго его обхаживал, уговаривал – и выкупил-таки, подзаняв и подкопив, тозовку за хорошие деньги… Как и следовало ожидать, ничего не изменилось – Макс с прежним успехом стрелял из “Маузера-автомата” с цейссовским прицелом – а Славик после двух позорных провалов расколотил в щепки приклад дорого доставшегося раритета…

Он не сказал ничего, посмотрев в упор на Славика. Тот смутился:

– Ну не знаю… Может и не стоит… Но обмен баллов на очки надо изменять, это точно…

– Я скажу тебе одно…

Ваня подошел к шкафу, проделал ряд хитрых манипуляций с сенсорными кнопками, не видимыми под фанеровкой – набрал код и отключил механизм самоликвидации. Узкая горизонтальная панель сползла, открыв потайное отделение. Личный сейф, полагавшийся мастерам – там, в семи склянках, были заспиртованы трофеи. Семь склянок – семь очков. Еще три – и звание гроса твое. Всего три склянки…

Впрочем, грубое слово склянка не подходило к тончайшему лабораторному стеклу “Кавалер-Симекс” – никакого искажения-преломления, все как на ладони… Ваня посмотрел на коллекцию и повторил:

– Я тебе скажу одно – в уставе ничего дословно не сказано про обмен баллов на очки. Там сказано про обмен хвостов на уши. Пусть “мазилки” идут со связками крысиных хвостиков в валютный обменник. Я свои добытые никому не отдам…

Сквозь прозрачные спирт и стекло действительно виднелись уши.

Человеческие.

* * *

Клуб официально назывался “Хантер-Хауз”. Дурное название, честно говоря, – Прохор придумывал. Ваня – для себя – предпочитал попроще: подотдел очистки.

Подотдел, он же клуб – как организация с написанным на бумаге уставом и членскими взносами – оформился пять месяцев назад. Примерно в то же время интерн Булатова впервые (и не без оснований) заподозрила, что сошла с ума.

* * *

Женщину убивали жестоко.

Цепной пилой.

Щетинящаяся зубьями цепь дрогнула, дернулась, и стала серой, смазанной, полупрозрачной от быстрого движения. Обнаженная женщина смотрела на нее игольно-точечными зрачками – равнодушно. На губах застыла бессмысленная улыбка. Женщина была далеко.

Но ее безжалостно втащили сюда – в кошмарную для нее реальность. Цепь коснулась кожи – легко, почти ласково – и тут же отдернулась. Наискось живота протянулся алый след. Цепь на долю секунды потемнела – и снова стала прозрачно-серой.

На третьем касании женщина закричала – боль пробила блокаду наркотика. Задергалась всем телом. Сыромятные ремни держали крепко. Цепь продолжала свои бездушные ласки. И только через несколько минут вгрызлась в тело по-настоящему. И пила, и женщина зазвучали по-другому: пила басовитее, натужнее – женщина зашлась в граничащем с ультразвуком вопле…

Кровавые ошметья полетели в лица зрителям.

– Ну и где здесь искусство? – спросил Тарантино с легкой брезгливостью.

Крупные капли крови и крохотные кусочки мяса сбегали по экрану – изнутри. Так казалось. На самом деле они, конечно, попадали на объектив камеры.

– Так в чем тут искусство? – повторил Тарантино. – Все составляющие этого кича просты, как использованный презерватив: вокзальная поблядушка, шприц с дурью и бензопила… Бабу коллективно попользовали и расчленили… Где сюжет? Где конфликт? Где интрига?

Интриги на экране не наблюдалось. Камера показывала, как пила буксует в отдельных фрагментах – уже не дергающихся.

– Народ любит кич, – возразил собеседник. – Зато такие ленты можно печь со скоростью две штуки в неделю. Не слишком даже повторяясь – всевозможных механических устройств придумано достаточно. Тут и интрига появляется: а что новенькое будет у “Веселых потрошителей” в следующий раз? И некоторые находки совсем не дурны… Ты видел, кстати, серию с промышленной мясорубкой? Вполне изящно…

Тарантино лишь фыркнул. Собеседник продолжил:

– А пока ты закончишь свой очередной шедевр, зритель тебя забудет… Зритель ждать не любит. Ему нужна новая порция – раз в неделю, по меньшей мере… Короче: когда я получу готовую кассету?

Тарантино поскреб щеку. Фирменный станок, имитирующий при бритье полуторанедельную щетину, обошелся ему в круглую сумму – имидж требовал жертв…

– Есть некоторые проблемы… – осторожно сказал Тарантино. Слукавил – проблема уже была захоронена в укромном месте. – Исполнитель главной роли… хм… вышел в тираж… Поиски дублера с подходящей фактурой займут некоторое время…

– Да-а? Некоторое? А ты не напомнишь, дорогой друг, когда ты получил у меня аванс?

Тарантино вздохнул. Напоминать о грустном не хотелось. И он объявил решительно:

– Завтра подберу типаж, послезавтра начну съемки…

Невозможно работать, когда художника так вот подгоняют. Ладно, фильм дошел до стадии, на которой даже малейшее портретное сходство не требуется. Достаточно найти мальчишку с подходящей фигуркой и ростом…

Разговор имел место в кафе, в отдельном кабинете. Многие завсегдатаи невинной с виду забегаловки на окраине огромного города и не знали о существовании сего помещения. Розово-пастельный интерьер, видак, широченный диван-траходром – гнездышко любви. Но птенчики отсюда выпархивали совсем другие.

… Уходя, Тарантино подошел к приткнувшемуся у дверей бару. К стойке был подвешен фрагмент скелета – костяк руки. Тарантино пожал потемневшие мослы. На ощупь они напоминали пластиковый муляж – неважно, ритуал есть ритуал. На удачу.

Завтра она понадобится.

Глава 2.

Менты тормознули их неожиданно. Прохор выругался. Славка сжался в комочек, став маленьким и незаметным. Ваня бережно положил футляр с “Везерби” на сиденье и вылез из джипа. Прохор – за ним.

Вот так. Это не просто рутинная проверка на дорогах. Майор Мельничук собственной персоной. И персона его чем-то неприятно озабочена. Чем-то даже взволнована – Ваня встречался с Мельничуком в четвертый раз и сделал вывод, что лучшим индикатором майорского настроения является его окруженная порослью рыжих волос лысина.

Сейчас лысина отливала в лучах закатного солнца фиолетовым – признак самый неблагоприятный.

– Куда следуете, молодые люди? – поинтересовался майор казенным голосом. Как будто не знал, куда и зачем они ездят.

– Следуем на стадион завода “Луч”, на стрельбище, товарищ майор, – в тон ему отрапортовал Ваня.

Хотя сам внутренне напрягся – что-то у ментов стряслось. Необычное и неприятное. Ни на простой, ни на усиленный патруль ДПС задержавшие их не походили. Две легковушки, вокруг роятся люди в брониках и с укороченными автоматами. Второй джип, пытавшийся мирно-незаметно проскочить мимо – остановлен. Чуть поодаль от легковушек – микроавтобус. Тоже, надо понимать, не пустой. И – на сладкое – сам майор Мельничук.

Похоже на операцию. Неужели против них?

Прохор на эти тонкости не обращал внимания – медленно и молча наливался злостью. Колер лица начинал соперничать с майорской лысиной-индикатором. Ваня предостерегающе сжал его локоть – сильно, даже сильнее, чем хотел. Прохор дернулся.

Небывалое продолжалось.

Парни в бронежилетах начали обыскивать машины.

Очень дотошно обыскивать.

* * *

Началось все почти год назад – прохладным и дождливым июлем високосного лета.

Это было удачное лето – для Вани. Так он думал тогда. Изнурительная гонка завершилась промежуточным финишем – после полугодичной стажировки в Бирмингеме он стал вице-директором петербургского филиала.

В двадцать семь.

Абсолютный рекорд Корпорации.

Позади остались семь страшных лет: изматывающая работа и еще более изматывающая учеба. Почти с нуля – первый наемный педагог начал с избавления от окающего акцента. Дальше – больше. Последний – наоборот – акцент ставил. Оксфордский. И заодно читал курс корпоративной этики. На сон оставалось два-три часа. На личную жизнь ничего не оставалось. Маркелыч вкладывал только деньги. Силы и здоровье вкладывал Ваня. Все мужчины его семьи были сильны и выносливы.

И все умирали рано.

Он выдержал. Прошел. Пробился. Сделал непредставимое для парнишки из затерянного в дебрях Севера поселка. Победа окрыляла. Пути были безграничны.

Потом произошло это.

И он подумал: зачем все?

* * *

Пригородное шоссе. Шесть человек у двух джипов. Лицом к машинам. Ладони на нагревшемся металле. Ваня с Прохором чуть в стороне – с Мельничуком. Ребята в сферах и брониках шустро роются в салонах. Спецназ? ОМОН? СОБР? Кто их разберет, пятнисто-одинаковых… По всей форме не представлялись.

Обыскивали странно. Почти не обращали внимания на упакованные мелкашки и патроны. Знали, что все бумаги в полном порядке? Тщательно исследовали места, способные вместить что-либо небольшое: пачку денег, пистолет, нож…

Похоже, весь сыр-бор к клубу “Хантер-хауз” не имел отношения. Но расслабляться рано…

– Пойдем, поговорим, – поманил Мельничук Ваню.

Они отошли на два десятка шагов. Прохор дернулся было следом – уперся в короткий взгляд и короткий ствол пятнисто-бронированного. Нервно затоптался, багровея даже уже не лицом – шеей. Жаркое было лето…

…Майор поглядывал на существование “Хантера” не то чтобы сквозь пальцы – сквозь подозрительный прищур… Дважды осторожно посылал следом оперативников – после того, как однажды возвращавшиеся с ночной операции собровцы напоролись на подотряд очистки за работой.

Все три рассказа совпали: парни оцепляли старый, выселенный дом или заброшенное здание в промзоне, швыряли в подвал некие предметы (газовые гранаты?) и открывали пальбу по выскакивающим полчищам крыс… Развлечение идиотское, но охотнички действовали грамотно и слаженно, собровцы (до начала пальбы) посчитали за спецоперацию родственных служб, подкатили: помощь нужна? Судя по всему, опасаться, что ребятки продырявят сдуру друг друга, не приходилось. Да и винтовочки мелкокалиберные, маломощные, предназначенные для бумажных мишеней…

Примерно так успокаивал себя Мельничук до последнего времени…

Конечно, нарушался “Закон об оружии”. Но ответственность за стрельбу из спортивного оружия вне тиров и стрельбищ административная – заводить дело из-за штрафа в два минимальных оклада не хотелось… А жалоб не поступало – аккуратные парни, крысиные трупики за собой прибирают, даже гильз не оставляют – пользуются гильзосборниками… Да и район, в конце концов, чище становится…

Милиция последнее время два знакомых джипа не останавливала…

Да и раньше, когда останавливала, – в большом продолговатом ящике, заполненном окровавленными, лишенными хвостов крысиными тушками – никто не рылся. Боялись заразы, да и противно…

Зря.

Самые крупные экземпляры бывали внизу.

* * *

Тогда, год назад, он подумал: зачем все?

Нет, не так… Сначала Ваня ничего не думал – по крайней мере, не помнил ни одной своей мысли. Вообще ничего не помнил о последних секундах.

Когда способность осознавать окружающий мир вернулась – у ног лежало тело.

Мертвое.

Он сразу понял – мертвое.

Не надо щупать пульс и прикладывать к губам зеркало. У живых не торчат руки и ноги под такими углами – да и не сгибаются в таких местах. И, главное, – не может смотреть в потолок лежащий на животе человек. Если, конечно, действительно жив…

Крови не было.

В подъезде не было никого – девчонка испарилась.

Надо было уйти и ему. Немедленно.

Но он стоял. Стоял и не мог понять: зачем все это?

Зачем? Зачем? Зачем?

* * *

Они молчали, отойдя от деловито суетящихся у джипов камуфляжников.

Страницы: 12345 »»

Читать бесплатно другие книги:

«…Человек взрослеет, и ускользающее движение лет все стремительней под растущим грузом насущных дел,...
«Ему был свойствен тот неподдельный романтизм, который заставляет с восхищением – порой тайным, бесс...
«Осенняя набережная курортного города....