Гнев Цезаря - Сушинский Богдан

Гнев Цезаря
Богдан Иванович Сушинский


Секретный фарватер
В основе нового остросюжетного романа известного писателя Богдана Сушинского лежат события, связанные с осуществлением в октябре 1955 года итальянскими морскими диверсантами операции по выведению из строя самого мощного корабля советского ВМФ – линкора «Новороссийск».

Известно, что в 1948 году этот линкор достался советскому флоту согласно договору о репарациях. В итальянских ВМС он числился под названием «Джулио Чезаре», то есть «Юлий Цезарь». Когда корабль навсегда покидал итальянские воды, создатель и командир отряда боевых пловцов князь Валерио Боргезе, считавший себя соратником Отто Скорцени, поклялся, что потопит его на советской базе. Семь лет спустя боевые пловцы осуществили его замысел. Но только ли иностранные диверсанты причастны к гибели этого корабля?..





Богдан Сушинский

Гнев Цезаря




* * *

© Сушинский Б. И., 2015

© ООО «Издательство „Вече“», 2015

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2015




Часть первая


Ни для одного солдата война не завершается с ее завершением. Она до конца дней вновь и вновь загоняет его на минные поля собственной памяти.

    Автор


1

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион» на побережье залива Аугусты



Линкор «Джулио Чезаре» уходил из военной гавани Аугусты на закате.

Огромный корабль – один из мощнейших «плавучих фортов» мира – покидал последний в своей истории итальянский порт стоянки, униженно опустив зачехленные стволы орудий главного калибра, с почерневшими и словно бы уменьшившимися от позора башнями – некогда грозными и, как представлялось членам его команды, несокрушимыми.

Да, побывав в свое время на борту линкора, дуче Муссолини так и назвал его – «плавучим фортом на подступах к Италии». А потом добавил: «Я хочу, чтобы мои моряки знали: благодаря таким „фортам“ наше правительство намерено сделать берега Апеннин неприступными. Мы создадим такой флот, что ни одна вражеская эскадра не посмеет врываться в наши священные воды!»

И «фюреру итальянцев» верили: таких кораблей действительно будет много; и дуче в самом деле вернет их родине былое величие Древнего Рима. Во всяком случае, лично он, Умберто Сантароне, тогда еще лейтенант Королевского флота, не сомневался в таком будущем Италии, как не сомневаются в пророчествах Священного Писания.

Намерения дуче действительно казались благими, однако он попросту не успел: слишком уж фюрер Германии поторопился со своим «наполеоновским» походом на Россию, перечеркнув своим безумными планами историю не только Третьего рейха, но и Новой Римской империи. Впрочем, это уже высокая политика, над превратностями которой, как и над превратностями собственной судьбы, Сантароне задумываться не любил.

Яростный поклонник военного величия Древнего Рима, его славы и традиций, он и самого себя воспринимал не просто солдатом, но… легионером. Поэтому-то во время войны каждое задание он выполнял с таким настроем, словно шел в бой в составе увенчанного славой Седьмого легиона, которым, по преданию, когда-то командовал его предок; или же выходил на гладиаторскую арену.

Кстати, как раз теперь он вспомнил: именно после этого посещения Муссолини у линкора – в развитие давней флотской традиции римлян – появился боевой девиз: «Чтобы выдержать любой удар!..»

– А ведь в эти минуты линкор напоминает легионера, приговоренного к казни по канонам децимации[1 - По существовавшей в армии Древнего Рима традиции легион, который без приказа оставил свои позиции или же просто проявил трусость в бою, подлежал децимации, то есть казни каждого десятого легионера], – мрачно и теперь уже вслух проговорил корвет-капитан[2 - Корвет-капитан – капитан третьего ранга; фрегат-капитан (capitano di fregata) – капитан второго ранга.] Сантароне, напомнив своему собеседнику барону фон Шмидту, что начинал-то он в свое время морскую службу именно там, на борту гордого и непобедимого «Джулио Чезаре»[3 - То есть «Юлия Цезаря».].

– В этом сравнении что-то есть, – мрачновато поддержал его оберштурмбаннфюрер СС фон Шмидт, с вызывающей суровостью следивший за тем, чтобы и сейчас, спустя несколько лет после роспуска «охранных отрядов партии»[4 - Напомню, что первоначально части СС формировались в виде «охранных отрядов партии», почти в точности копируя функциональные обязанности своих организационных предшественников – революционных отрядов Красной гвардии.], к нему все еще обращались, прибегая к эсэсовскому чину и, конечно же, без уточнения «бывший». – А если учесть, какое имя он носит на борту… Нет, судьба к нему явно несправедлива.

– Но мы всегда должны помнить: этот корабль сражался, как подобает легионеру и римлянину; как нам завещано было предками, – воинственно потряс Сантароне поднятыми вверх кулаками. – И не его вина, что…

Захлебнувшись так и не произнесенными словами, старый моряк вскинул подбородок и, поиграв желваками, попытался сдержать набежавшие слезы. Вот только устоять перед ними все же не удалось.

Тем временем линкор, эта стальная громадина, с единственной и кажущейся совершенно бесполезной мачтой, медленно проплывал вдоль скалистого мыса, протяжными гудками прощаясь с сицилийским побережьем.

Для корвет-капитана не было тайной, что теперь, уже с представителями международной миссии по репарациям, взятыми на борт в Аугусте, «Джулио Чезаре» предстояло пройти мимо берегов Калабрии; точно такими же заунывными гудками попрощаться со смотрителем маяка на мысе Санта-Мария-ди-Леука и, не заходя больше ни в один итальянский порт, покинуть территориальные воды страны в районе пролива Отранто. Подчиняясь международному соглашению о компенсациях за потери победителей в прошедшей войне, итальянские власти передавали этот корабль русским, команда которых должна была принять его на нейтральной территории – на албанской военно-морской базе во Влёре.

Сантароне мысленно проложил курс корабля по воображаемой карте, как делал это всякий раз, когда узнавал о новом походе «Джулио Чезаре», и представил себе, с какой оскорбленной гордыней итальянским офицерам придется спускать на линкоре флаг королевской Италии и присутствовать при поднятии флага коммунист-имперской России.

В эти минуты Сантароне был признателен судьбе, что испить сию горькую чашу унижения ему позволено здесь, а не на борту бывшего флагмана итальянского флота, преданного и «проданного» новым режимом по сволочным «условиям репарации». Если бы ему, Умберто, довелось оказаться сейчас на линкоре, для него это было бы невыносимо.

– Кажется, вы служили на «Чезаре» еще во время его введения в строй? – спросил оберштурмбаннфюрер, не отводя взгляда от удаляющейся корабельной кормы.

– Это не совсем так. На воду корабль спустили весной 1914-го, однако в Первой мировой участвовать ему не пришлось. Я же появился на его борту лишь в конце 1922 года; чтобы уже через каких-нибудь семь месяцев принять участие в первой боевой операции линкора – блокадном обстреле греческого острова Корфу, а затем – и в огневой поддержке нашего десанта.

– Насколько мне известно, в этой войне он тоже не особенно прославился, понеся серьезные потери еще задолго до русской кампании.

– Принимать в расчет трудную морскую войну с Англией мы уже не будем? – вскинул белесые, словно бы вылинявшие брови корвет-капитан.

Если по чертам его грубого, широкоскулого лица – с толстыми губами и небрежно отесанным мясистым носом – и можно было определить, что перед вами – римлянин, то лишь при условии, что представать он будет в роли плебея, чьи предки долго и губительно впитывали в себя генетическое наследие варваров. Умберто и сам понимал, что как «римлянин» внешностью он не вышел, однако связанные с этим терзания развеялись вместе с юношескими грезами.

– Если учесть, что речь идет о боевом корабле, а не о танковом корпусе, то, пожалуй, придется… – неохотно признал тем временем фон Шмидт.

– Согласен, «Джулио Чезаре» крупно не повезло, поскольку еще в сороковом году, в первом же бою, он принял в борт один из снарядов ушлого «англичанина», потеряв при этом более сотни своих моряков и едва справившись с пожаром.

– Ну а потом, – не собирался барон щадить самолюбие бывшего морского легионера «Джулио Чезаре», – на одной из верфей его снова с трудом привели в боевое состояние. Но только для того, чтобы уже в январе 1942 года, в самый разгар Великой войны, превратить в плавучую казарму, а затем – и в плавучий госпиталь, в ипостаси которого, прикрываясь крестом милосердия, линкор так и пребывал, вплоть до завершения боев.

– То есть до падения Рейхстага и полной капитуляции рейха, – мстительно напомнил Сантароне фон Шмидту, никогда особо не отличавшемуся ни манерами, ни словесной деликатностью.

– Впрочем, – невозмутимо пробубнил барон, – все эти обстоятельства ничуть не умаляют главного достоинства нашего могучего ветерана «Джулио Чезаре» – представать перед взорами таких дилетантов, как я, символом морского величия Италии. Но лишь таких дилетантов, как я.

Грустные, едва уловимые улыбки, которыми офицеры осенили свои лица, напоминали улыбки пистолетных дуэлянтов после обмена «промахами».


2

Январь 1949 года. Албанский конвой.

Борт флагманского крейсера «Краснодон»



К албанским берегам конвой под командованием контр-адмирала Ставинского приближался на рассвете. Преодолев пять морей[5 - Имеется в виду, что, выйдя из Севастопольской базы, конвой преодолел Черное, Мраморное, Эгейское, Критское и Ионическое моря и теперь входил в воды Адриатики.], на каждом из которых их терзали лютые штормы, крейсер «Краснодон», эсминцы «Удалой» и «Бойкий», морской буксир «Керчь» и лишь недавно спущенная на воду субмарина «К-112» держали теперь курс на северо-западную оконечность албанского полуострова Карабуруни.

Оставив позади себя бурные воды Ионического моря и зеленовато-серые скалы греческого острова Отони, они яростно вторгались в просторы залитой лучами утреннего солнца Адриатики. При этом черноморцы были приятно удивлены, убедившись, что пролив Отранто, который им следовало прочертить форштевнями своих кораблей, прежде чем оказаться под защитой прибрежного хребта, в самом деле, как и предвещали синоптики, предстает перед ними на удивление тихим, не по-февральски теплым и заманчиво лазурным. Каковым, собственно, и должен выглядеть пролив, омывающий земли никем из команды конвоя не виденной, однако же такой романтически знойной Италии.

– Справа по курсу – Карабурунинский маяк, впереди – остров Сазани, стратегически прикрывающий вход во Влёрский залив, – лишь на минуту оторвавшись от бинокля, доложил штурман Штадов, стоявший на командном мостике слева от контр-адмирала.

– К слову, очень удобно островок этот расположен, – заметил начальник службы безопасности конвоя подполковник контрразведки Дмитрий Гайдук[6 - С этим литературным героем мой читатель встречался на страницах романа «Флотская богиня».], давно смирившийся с тем, что, с легкой руки адмирала, офицеры крейсера называли его просто «флотским чекистом». – Стратегически удобно. Прикрыть бы албанцам бетонными колпаками да зенитками пару размещенных на нем береговых батарей, и держаться можно, как на мощной морской твердыне.

– Вполне очевидный факт, – охотно поддержал его капитан третьего ранга Штадов. – Классика береговой обороны. Любая военно-морская база могла бы позавидовать существованию у входа в залив такой природной крепости, или форта – что не так уж и важно.

– Вот только прикрывать ему в заливе этом нечего, – заметил командир крейсера Канин. – Ты ж подумаешь: военный флот Албании! – иронично осклабился он. – Штабная суета накануне трибунала – и только…

Контр-адмирал в очередной раз намеревался поднести бинокль к глазам, однако, услышав это, окатил «комкрейса», как называли Канина во все том же «суетном предтрибунальном штабе», уничижительным взглядом. Но, похоже, капитан первого ранга не заметил, или же демонстративно не придал значения, реакции командира конвоя, и, с трудом сдерживая раздражение, Ставинский какое-то время вновь, теперь уже не прибегая к цейссовским линзам, молчаливо всматривался в медленно, прямо из воды вырастающую горную гряду полуострова Карабуруни.

– Интересно, есть ли у албанцев на вооружении хотя бы один миноносец, – все еще пребывал в плену собственной иронии Канин, – не говоря уже о крейсерах и линкорах?

– Я бы попросил вас, капитан первого ранга… – запоздало попытался осадить командира крейсера адмирал, однако неожиданно как-то смягчил тон и столь же неожиданно произнес: – Впрочем, не только вас, но и весь офицерский состав конвоя попросил бы помнить и твердо усвоить: народная Албания – наш союзник. Поэтому любая ирония по отношению к флоту или к армии этой крохотной страны будет расцениваться как политическая незрелость. – Адмирал прокашлялся и еще суровее уточнил: – Незрелость – это в лучшем случае, поскольку существует еще и такое понятие, как политическая провокация.

– Ну, это понятно, – оскорбленно вскинул подбородок комкрейс. – Да и молвлено мною было к слову и для прочего сравнения…

«Старый, закоренелый негодяй, – почти по слогам, хотя и мысленно произнес контр-адмирал, словно диктовал штабному писарю очередной приказ. – Ведь никогда ни в чем не раскаивается; даже сомнениям неправоту свою не поддает… Зато как складно научился признавать свои ошибки и покаянно соглашаться с мнением командования!»

Причем озлобленности в непроизнесенных словах командира конвоя не было, скорее, в них просматривалась некая злорадная полудружеская мстительность; именно так – полудружеская… Потому как особой неприязни между ним и Каниным никогда не возникало; другое дело, что при всех мыслимых и немыслимых закидонах характера своего командир крейсера всегда умудрялся вовремя «осознать, покаяться и заверить».

Он же, Ставинский, хотя и слыл «человеком умеренных нервных расстройств», как однажды охарактеризовал его командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский, однако, провинившись, предпочитал «сопли не жевать, а сполна получать свое».

Для офицеров крейсера не было тайной, что в свое время контр-адмирал Ставинский служил на одном из эсминцев под началом Канина. Причем будущий адмирал пребывал всего лишь в звании старшего лейтенанта, а будущий командир крейсера – уже щеголял нашивками капитана третьего ранга. Однако со временем что-то там, в «штабной суете накануне трибунала», пошло не так, и командир крейсера получил капитана первого ранга лишь накануне албанского похода, а Ставинский уже со дня на день ждал второй адмиральской звезды.

– …Кстати, напомню, что в свое время албанцы сумели освободиться от турецкой оккупации, а в эту войну самостоятельно изгнали гитлеровские войска, – продолжил свои нотации командир конвоя.

Офицеры молча переглянулись. Адмирал явно повторял то, о чем они недавно читали в розданных перед походом «политагитках», но признали, что это его… командирское право.

– Тут многое сказалось, – вдруг воодушевился их вниманием командир албанского конвоя, – упорство албанцев, ненависть к врагу, умение вести партизанскую войну в горах, наконец, сплоченность нации… Кстати, контрразведка… Албанцы что, в самом деле, по-настоящему укрепили этот остров? – обратился к начальнику службы безопасности.

– По имеющимся данным, на Сазани расположена стационарная береговая батарея. Кроме того, здесь несут службу зенитная батарея, пограничная застава и отдельный егерский батальон, или, как они его здесь называют, «батальон горных стрелков», которые считаются наиболее боеспособными солдатами албанской армии.

– Вы информируете меня о гарнизоне острова с такой тщательностью, словно получили приказ блокировать этот клочок суши и высадить на него десант.

– Никак нет, приказа не последовало, – густым сипловатым басом уведомил его подполковник Гайдук. – К тому же в моем распоряжении всего горстка бойцов.

– Что значит «всего горстка»? – проворчал контр-адмирал и только теперь внимательно присмотрелся к подполковнику контрразведки, который за все время перехода почему-то старался не очень-то светиться ни на палубе, ни в кают-компании крейсера, предпочитая проводить время в отведенной ему каюте, вместе с двумя другими офицерами своего подразделения. – Перед походом меня упорно заверяли, что именно контрразведка является чуть ли не элитой нашего флота. Похлеще горных стрелков – в рядах непобедимой албанской армии.

– Надеюсь, в определении достоинства албанской армии вы обошлись без свойственной всем прочим офицерам иронии? – сдержанно улыбнулся Гайдук.

Контр-адмирал мгновенно побагровел, однако вовремя взял себя в руки и, уже приблизив бинокль к переносице, с наигранным укором заметил:

– На слове пытаешься ловить, флотский чекист? Ну-ну…

– Всего лишь констатировал, что в оценке достоинств армии наших союзников, как и по большинству остальных вопросов, расхождений у нас нет.

– Вот это правильная резолюция, подполковник. – Забыв на какое-то время о бинокле, командир конвоя повернулся к Гайдуку лицом и смерил его долгим, тяжелым взглядом.

В эти мгновения Ставинский видел перед собой крепко скроенного рослого мужчину, которому уже было за сорок и скуластое худощавое лицо которого, с характерно поджатыми губами, представляло собой не лик живого человека, а некий слепок гипсовой маски, с хорошо отпечатавшимися на ней волевыми чертами.

– Что же касается моих флотских чекистов, то заверяли вас, товарищ контр-адмирал, справедливо. В конечном итоге все они – капитан Конягин, старший лейтенант Выдренко, старшина Выхохлев, сержанты Колобов и Залесов… проверенные бойцы, фронтовики, а главное, почти все проходили службу в морской пехоте и не раз принимали участие в десантных операциях. Пятеро из них прошли подготовку боевых пловцов. Еще четверо имеют квалификацию водолазов-ремонтников.

– Значит, подбирали все-таки не в штабной суете, а вполне осознанно и с определенным расчетом, – проворчал Канин, явно пытаясь оправдаться в глазах контр-адмирала.

– Когда дело дойдет до приема линкора «Джулио Чезаре», – проигнорировал его рвение Ставинский, – вашим бойцам, подполковник, придется тщательнейшим образом обследовать не только все закутки этого огромного корабля, но и его корпус, особенно днище. Словом, головой отвечаете за все, что может произойти нештатного при проводке линкора в район Севастополя.

– Многострадальная моя голова, товарищ контр-адмирал, – парировал Гайдук. – За что только она не отвечала в годы войны!


* * *

Услышав его ответ, командир крейсера мстительно улыбнулся. Он недолюбливал выскочку Ставинского и даже не пытался скрывать это. Там, в Севастополе, он втайне рассчитывал, что командиром албанского конвоя назначат все же его, соединив эту должность с должностью командира крейсера.

Поначалу в штабе Черноморского флота так и решено было, однако в ситуацию вмешался давнишний покровитель Ставинского, заместитель министра Военморфлота вице-адмирал Левченко[7 - Вице-адмирал Гордей Левченко (1897–1981). Участник Первой мировой и штурма Зимнего. В 20-х годах командовал крейсером «Аврора». После войны, пребывая в должности заместителя министра Военно-морского флота СССР, возглавлял правительственную комиссию по приему, согласно договорам о репарациях, кораблей побежденных стран, в том числе и линкора «Джулио Чезаре».]. Вместе с двумя направленными из штаба флота СССР инженер-капитанами второго ранга, специалистами по техническому оснащению и вооружению военных кораблей, в Севастополь прибыл и приказ министра о назначении командира конвоя. Вот только красовалась там фамилия не его, Канина, а контр-адмирала Ставинского, уже около года числившегося на должности инспектора береговых подразделений Черноморского флота, то есть по существу – в резерве его командования.

С того времени прошло уже немало дней, однако досаду из своей души командир крейсера по-прежнему вытравить не сумел. Так что теперь слова флотского чекиста, как в самом деле называли на корабле Гайдука, показались ему «бальзамом на оплеванную душу».

– Вас, наверное, забыли уведомить, подполковник, что в моем присутствии никакие ссылки на былые фронтовые чины и заслуги не принимаются?

Гайдук мельком переглянулся с командиром крейсера.

«А я тебя о чем предупреждал?! – вычитал он в глазах Канина. – Я же говорил, что всякое упоминание о фронте этот на тыловой базе Каспийской флотилии благополучно отсидевшийся адмирал воспринимает как оскорбительный намек, а потому и реагирует на него со всей мыслимой агрессией».

– Так точно, не уведомляли, – признал подполковник. – Да в этом и не было смысла, поскольку в данном вопросе мы с вами единомышленники.

Контр-адмирал недоверчиво окатил его взглядом с ног до головы и проворчал:

– Ну-ну, посмотрим, как оно со службой сладится…


3

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»



Пока линкор находился на военно-морской базе в Таранто, корвет-капитан Сантароне еще кое-как поддерживал в себе ощущение того, что, собственно, пока что не все потеряно и что такие «плавучие форты», как «Джулио Чезаре», «Конте-ди-Кавур» и «Литторио», способны стать основой возрождаемого итальянского флота. Но теперь у него были все основания сказать себе: «Возможно, когда-нибудь Италия и добьется некоего возрождения военно-морского флота, но произойдет это уже не при твоей жизни».

Да, войну Умберто завершал командиром подразделения морских диверсантов-подводников «Десятой флотилии MAС»[8 - Речь идет о подразделении Decima MАS – «Десятой флотилии штурмовых средств», готовившем морских диверсантов – «человеко-торпед», «людей-лягушек» и пр. и пребывавшем под командованием князя Валерио Боргезе.] под командованием самого Валерио Боргезе. Однако начиналась его флотская карьера все же в составе команды «Джулио Чезаре», где он, тогда еще молодой лейтенант, командовал аварийно-водолазной службой.

Вроде бы и находиться в составе команды «Чезаре» ему довелось недолго; и ничего такого особенного с его участием на корабле не происходило. Но, как бы потом ни складывалась его судьба, он всегда гордился, что некогда принадлежал к «морским дьяволам Цезаря», как называли себя моряки линкора, и что первое боевое крещение принимал на борту этого гиганта. Со временем этот же термин – «морские дьяволы» – Умберто внедрил и в школе морских диверсантов.

Вспомнив об этом, Сантароне тут же машинально повторил:

– …Кто бы мог предположить, что кораблю этому не суждено будет не погибнуть в бою, не стать учебной плавучей базой морской академии, как это планировалось в конце войны, а что его низведут до статуса некоего заложника военно-политического торга? Именно поэтому линкор и напоминает мне сейчас легионера, обреченного на децимацию.

Они проследили за тем, как надстройка корабля медленно заходит за растерзанную ветрами прибрежную скалу и растворяется в предвечернем мареве. Пронизывающе холодный, влажный ветер, который резким порывом ударил им в спины, мог зарождаться только на материке, на теперь уже заснеженном высокогорье Калабрийских Апеннин. Мужчины поежились, подняли воротники утепленных армейских плащей и тоскливо, как способны смотреть на море лишь окончательно списанные на берег моряки, устремили свои взоры в сторону выхода из бухты.

– Все мы теперь подлежим децимации, корвет, – возобновил прерванный разговор оберштурмбаннфюрер СС фон Шмидт, всегда именовавший Сантароне только так – «корвет», опуская вторую часть его чина «капитан». – Через которую рано или поздно обязан будет пройти каждый из нас, солдат последней великой войны.

– Если согласиться с той мыслью, что в роли опозорившегося легиона выступает весь итальянский народ, – обронил Умберто, направляясь к видневшейся чуть выше, на краю кремнистого плато, вилле, с очень удачно, по теме, «подобранным» названием – «Центурион». – Впрочем, германский народ выступает сейчас в той же роли.

– Ни щадить, ни тем более уважать побежденных в этом мире не принято, – развел руками барон, пропуская корвет-капитана мимо себя, на широкую, брусчаткой выложенную дорожку, неспешно петлявшую по склону горы. – И не нами это заведено.

– Речь идет не о пощаде. Важно, чтобы это поражение стало уроком и для наших штабистов, и для будущих фюреров.

– И для «будущих фюреров»? – поползли вверх брови фон Шмидта.

– Ибо создается впечатление, что трагедия Второй мировой так ничему и не научила их.

– Но вы все же произнесли это: «Для будущих фюреров»…

– Произнес. И что? – с вызовом поинтересовался корвет-капитан.

– Да, в общем-то ничего особенного. Если не иметь в виду, что со времени окончания войны мне впервые пришлось услышать подобное пожелание. Даже офицеры СС не решаются предполагать, что в будущем в рейхе или, скажем, в Италии, может появиться новый фюрер.

– А почему бы и не предположить нечто подобное? Кто нам может запретить?

– Принято считать, что «эра фюреров» завершилась и что в будущем нас ждет или монархия, или… буржуазная демократия.

– Но в России по-прежнему правит фюрер, которого они называют «вождем всех времен и народов», – по-русски произнес это сугубо русское определение Сантароне. – А кто стоит во главе Испании, Китая, Югославии, наконец?..

Барон не сомневался: Умберто прекрасно понимает разницу между вождями названных им стран и фюрером рейха, в том облике, в котором его воспринимали сейчас во всем мире.

– Если бы случилось невозможное и к власти снова пришли бы те, кого коммунисты с ненавистью называют фашистами…

– Вот только следует ли подобное событие считать таким уж и «невозможным»?

– Хорошо, воспримем наше предположение как некую вводную… Кто, по-вашему, мог бы претендовать на роль фюрера, то есть дуче, новой Великой Италии? Лично я такого деятеля не вижу, вы, наверное, тоже.

– Он существует, независимо от того, видим мы его или нет.

– Но если все же не ссылаться на волю Господа, а попытаться исходить из жестких политических реалий?

– Князь Валерио Боргезе – вот за кем могли бы пойти армия, флот, а также значительная часть ветеранов из числа ныне «гражданствующих»…

– Боргезе – да, – задумчиво взвешивал шансы крестного отца итальянских боевых пловцов. – Известный диверсант…

– Причем за ним могли бы пойти не только мы, итальянцы, – утверждался в своей вере Сантароне, – но и значительная часть германцев, особенно ветеранов.

– Смелое предположение, но… Боргезе всего лишь диверсант, а не политик. С таким же успехом я мог бы назвать в качестве претендента на фюрерский жезл Отто Скорцени, куда более знаменитого в стране и во всей Европе, нежели ваш разведывательно-диверсионный князь. Но даже у грозного «человека со шрамом» в политике шансов немного.

– А вам не кажется, что «время политиков» развеялось над полями сражений минувшей войны и что теперь настало время диверсантов? В том числе и диверсантов от политики?

– Как только начинается война, так сразу же выясняется, что все политики – всего лишь окопное дерь-рьмо, – хрипловато взорвался фон Шмидт, хотя уже не раз давал себе слово не употреблять это именно в годы войны прилипшее к нему выражение – «дерьмо».

– Вот и я того же мнения.

– Но «время диверсантов от политики»?.. Вы поражаете меня своей логикой, корвет. Уверен, что Скорцени вы пришлись бы по душе.

– Считайте, – расплылся в снисходительной ухмылке Сантароне, – что только что вы назвали имя будущего фюрера Германии, оберштурмбаннфюрер СС. Того самого, взлелеянного в мечтах германцев, фюрера Четвертого рейха, о котором даже мечтать германцы решаются пока что подпольно.

Барон метнул взгляд в сторону корвет-капитана, хмыкнул и покачал головой.

– В таком случае нам останется лишь каким-то образом убедить моих приунывших соплеменников, что ломать голову над кандидатурой на лавры духовного преемника Гитлера им уже не стоит.


4

Январь 1949 года. Албанский конвой.

Борт крейсера «Краснодон»



Крейсер еще только приближался к скалистому материковому основанию полуострова Карабуруни, когда на командном мостике появился вахтенный офицер и сообщил, что с шедшего замыкающим эсминца «Удалой» докладывают о появлении слева по курсу четырех кораблей. На подлодке тоже обнаружили шум двигателей и объявили боевую тревогу.

Ставинский вышел на открытую часть мостика и направил бинокль на юго-запад. Корабли, судя по всему, итальянские, действительно шли, выдерживая кильватерный строй, параллельным курсом. Во главе колонны находился линкор, остальные, скорее всего, были миноносцами.

– Уж не объявить ли нам боевую тревогу? – проговорил командир конвоя, как бы размышляя вслух.

– Объявить, конечно, можно, – в том же тоне отреагировал Гайдук. – Однако всякое шевеление орудиями способно спровоцировать противника. Нападать здесь, у албанских берегов, итальянцы или англичане вряд ли решатся. Тем более что командование и контрразведки обоих флотов уведомлены о нашем конвое.

Обстоятельства сложились так, что в начале сорок третьего Гайдук оказался в особом отделе береговой базы Волжской флотилии, а к осени был переброшен на Черное море, где командовал одним из отделов контрразведки, обеспечивающим безопасность морских конвоев. И хотя он так и оставался в общевойсковом звании, однако и в боях за Крым, и в рейдах к берегам Одессы участвовал в составе флота. Именно в его составе подполковник подрывался на мине неподалеку от румынской Констанцы, тонул у болгарского мыса Калиакры, а сообщение об окончании войны встретил на подходе к Бургасу.

– Согласен с подполковником, – поддержал его командир крейсера, останавливаясь рядом с контр-адмиралом. – Пусть пристраиваются к нам в кильватер или же выступают в роли почетного караула.

– Я внимательно изучал фотографии «Джулио Чезаре», – продолжил Гайдук, тоже выходя на галерею мостика и поднося бинокль к глазам. – С такого расстояния определить класс корабля трудно, тем не менее… Уж не траурная ли это процессия по случаю сдачи нам итальянцами своего линкора, который пока что идет в роли флагманского корабля?

– А что, вполне может быть, – поддержал его командир крейсера. – Роль флагмана в виде последних почестей линкору с именем Юлия Цезаря на борту…

– Вот только из штаба флота сообщили, что в залив Влёры линкор-итальянец прибыл еще вчера, – обронил контр-адмирал. – Это я так, к вашему общему сведению.

Еще немного поежившись на ветру, который в проливе дул, как в аэродинамической трубе, Ставинский потерял всякий интерес к «иностранцам» и, увлекая за собой офицеров, вернулся в закрытую часть мостика. А еще через несколько минут по внутрикорабельному переговорному устройству вахтенный офицер доложил, что скорость кораблей противника остается прежней; подводный объект на сближение не идет.

– Запросите по радио принадлежность этой воинственной эскадры, – приказал контр-адмирал, не скрывая своей иронии.

Вахтенный ответил: «Есть запросить», но как раз в это время из-за оконечности полуострова начал выползать корпус корабля. Судя по размерам и очертаниям надстроек, это был пограничный сторожевик, вслед за которым появился и нос морского буксира.

– Отставить запрос, – отменил свое распоряжение контр-адмирал, заметив, что вахтенный офицер задержался: вдруг последует еще какое-то распоряжение. – С этой минуты мы исходим из того, что пребываем не только в территориальных водах братского социалистического государства, но и под защитой его флота.

– Ну да, отныне мы – под защитой всей мощи албанского флота!.. – саркастически, хотя и вполголоса проговорил Канин, все-таки не сумев отречься от своих предубеждений относительно воинской силы «братского государства». И тут же приказал по внутрикорабельной связи уменьшить скорость.

Как бы то ни было, а сторожевичок, флагшток которого украшало багровое знамя, с распятым на нем черным двуглавым орлом, в самом деле подошел к «Краснодону» со стороны неизвестной эскадры, словно бы пытаясь прикрыть его от вражеских орудий. Корабли легли в дрейф, и вскоре на палубу крейсера ступил капитан второго ранга Карганов со своим адъютантом. Отдав честь контр-адмиралу, этот наполеоновского росточка офицер представился командующим Влёрской военно-морской базой, причем сделал это на вполне отчетливом русском, лишь слегка «припудренном» каким-то резким гортанным акцентом.

– Так, вы что… из албанских русских? – тут же поинтересовался Ставинский, отослав от себя всех, кроме начальника контрразведки конвоя.

Собственно, Гайдук тоже хотел покинуть ходовой мостик, но командир жестко сжал его локоть.

– Оставаться, подполковник, – вполголоса, но суровым тоном приказал он. – И неотступно быть при мне. Во время всех бесед-переговоров с иностранцами. Дабы не возникало потом… вопросов.

– Благоразумное решение, товарищ контр-адмирал. Приму к исполнению.

Несмотря на разницу в званиях и свою высокую должность, контр-адмирал все же по-прежнему, по старой компартийной привычке, опасался флотского чекиста. Это был страх человека, в памяти, в самом генетическом подсознании которого все еще – до кровавых рубцов, до инстинкта самосохранения – восставали ужасы и расстрельных чисток вооруженных сил в тридцатых годах, и жесткие проверки на волне шпиономании в преддверии войны, и, наконец, скорые на расправу «дела-объективки» Смерша…

– Из русских, но балкано-черногорских, следует признать, господа, – уточнил тем временем Карганов. И контр-адмирал сразу же обратил внимание, что командующий базой пользуется обращением «господа», хотя во всех штабных установках конвоя употреблялось сугубо пролетарское – «албанские товарищи».

Однако одергивать Карганова контр-адмирал не стал. За время перехода он успел привыкнуть и к такому обращению, которое много раз приходилось слышать от турецких и греческих пограничников да лоцманов.

– То есть попали вы сюда после Гражданской войны в России?

– Значительно раньше, господа. Следует признать, что Балканы – моя родина.

Ставинский и Гайдук непонимающе переглянулись и почти синхронно качнули головами.

– Что ж, пусть так, – решил завершить это спонтанное «дознание» контр-адмирал, не считая возможным понуждать русского албанца к каким-либо уточнениям.

Однако командующий базой вдруг сам решил внести ясность:

– Если конкретнее, то следует признать: вас, господа, интересует, из каких именно я русских – «керенских», «власовских», «белогвардейских» или еще тех, царско-имперских?

И только теперь Гайдук уяснил, что свое «следует признать» командующий базы привык употреблять по любому поводу, поскольку без него русской речи он себе попросту не представлял.

– В принципе, это не столь важно, – замялся контр-адмирал, не ожидавший такой прямолинейности. – Принимать линкор нам выпало у итальянцев, а не у вас. Так что уточнять вы не обязаны.

– И все же уточню, что следует признать: мои дед и отец – не из белых, иначе мне вряд ли приказали бы опекать вас, красных, – обнажил он два ряда пожелтевших, и каких-то слишком уж крупных для его комплекции, что называется «лошадиных», зубов – длинных, редких и показательно неровных. Когда он улыбался, то в улыбке его усматривалось нечто хищное.

– Вы правы, – решил контр-адмирал предстать в ипостаси дипломата, – во время контактов с иностранцами мы предпочитаем иметь дело именно… с иностранцами, а не с бывшими подданными русского царя.

Командующий базой отдал приказ капитану сторожевика продолжить движение, подождал, когда такой же приказ отдаст командир конвоя, и только потом, заметно приосанившись, решил продолжить свое знакомство с посланцами земли предков.

– Следует признать, господа, что перед вами – один из потомков русского подданного времен царя, – попытался приосаниться Карганов. – И вам придется смириться с этим.

– Прошу прощения, господин-товарищ Карганов, – решил начальник службы безопасности Гайдук, что самое время вмешаться в их разговор, который явно угрожал с самого начала пойти «не так». – Адмирал имел в виду тех подданных, которые не просто служили в рядах белых, но и все еще враждебно настроены против своей родины. Чего не скажешь о вас, гражданине Албании, офицере ее флота. И вообще, это не тема для обсуждения…

– Нет, почему же?.. – вскинул подбородок русский албанец. – Следует признать, что в свое время, еще задолго до Первой мировой, мой дед, и тоже морской офицер, руководил Сербским отделением Дунайского представительства Военно-морского министерства России в Австро-Венгерской империи.

– Вот оно как… – старался, но так и не сумел скрыть своего удивления подполковник. Ощущение было такое, словно перед ним из учебника Военной академии, в которой Дмитрий сейчас заочно обучался, предстал один из персонажей «Истории царской России».

– По вполне понятным причинам, представительство это базировалось в Белграде, – продолжал тем временем русский албанец. – А поскольку у деда, который по отцу был черногорцем, не просматривалось намерения возвращаться в Россию, то он позаботился, чтобы его сын получил военно-морское образование в Италии и стал офицером австрийского флота, базировавшегося на Адриатике. И наконец, случилось так, что женился мой отец на черногорской аристократке, княжне, имевшей албанские корни…

Адмирал и флотский чекист выдержали уважительную паузу, и лишь после этого, окончательно потеряв родословную нить Карганова, командир конвоя признал:

– Убедительно, как я полагаю.

– Причем по стечению обстоятельств один из родственников вашей матери оказался в числе соратников нынешнего вождя, командующего Албанской освободительной армией Энвера Ходжи, – неожиданно, голосом школьного учителя истории, подсказывающего ответ своему ученику, продолжил рассказ албанского капитана подполковник Гайдук.

– Значит, вам известны даже такие факты, – без особого удивления констатировал Карганов. – Хотя стоит ли удивляться, когда перед тобой – начальник службы безопасности конвоя.

– Так вот, – повел себя флотский чекист, как ученик, которого пытаются лишить возможности продемонстрировать свои знания, – этот повстанческий командир, ныне уже генерал, принимал участие в изгнании из страны сначала итальянских, а затем и германских оккупантов и является одним из героев освободительной борьбы.

– Какая поразительная осведомленность! – с погрустневшим лицом констатировал капитан второго ранга.


5

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»



Чем выше они поднимались по прибрежному склону, тем ветер и прохлада становились ощутимее, напоминая мужчинам, что даже на солнцелюбивой Сицилии декабрь – это все же декабрь.

– Вам письмо, господин Сантароне, – встретил их у входа на территорию поместья дворецкий. Ажурная металлическая ограда, окружавшая старый сад, пролегала по самому краю плато, в отдельных местах буквально зависая над обрывом, стенка которого уже вовсю подвергалась ливневой эрозии. – Только что доставили.

– Обычно почту доставляют в первой половине дня, – проговорил Умберто, стараясь укротить свое откровенно взбесившееся дыхание. Видно, не так уж и часто решался он спускаться по этой тропе, да и физическую подготовку тоже подзапустил.

– Оно – из тех писем, которых государственной почте не доверяют.

– Вы знакомы с его содержанием? – насторожился корвет-капитан.

– Что вы, как можно?! Просто синьор, вручивший его, так и объяснил свой поздний визит – исключительной важностью письма. При этом добавил: «Только не вздумай затерять его или вскрыть. Там – рука очень большого человека».

Отец дворецкого был тунисским сарацином, мать – итальянкой из Сардинии; но даже этот смугловатый цвет лица позволял корвет-капитану именовать его «африканером», как обычно именовали мулатов из Южной Африки, особенно обитателей Претории.

– Странно все это, африканеро, не находишь?

– Не нахожу, синьор очень большой капитан.

– Корвет-капитан, – поморщился Умберто.

– Теперь много странностей вокруг нас происходит, – не отреагировал на его уточнение сарацин.

– Однако самая необъяснимая странность – что ты все еще числишься в моих дворецких, – проворчал хозяин поместья, принимая из рук африканеро конверт без положенных штемпеля и марки, но с исчерпывающим адресом: «Корвет-капитану Сантароне». Впрочем, дело было не в адресе; почерк – бисерно-готический, с резким наклоном влево, – показался ему очень знакомым, вот что интриговало.

– Ничто так не взбадривает нашу жизнь, как человеческие странности, – умудрился изречь тем временем слуга.

Корвет-капитан вскинул брови, демонстрируя полное недоумение столь глубокомысленным высказыванием дворецкого, но, прежде чем эта демонстрация завершилась, африканеро успел откреститься от него:

– Это ваши слова, синьор очень большой капитан.



Читать бесплатно другие книги:

После эпохального Нюрнбергского процесса 1945 года нам много говорят про то, что преступления против человечности являют...
В сборник материалов международной научно-методической конференции «Исследования в консервации культурного наследия», по...
«Артиллерия – бог войны». «Из тысяч грозных батарей за слёзы наших матерей, за нашу Родину – огонь! огонь!» – поётся в «...
«В. А. Пашков (1831–1902), отставной полковник, общественный деятель и владелец тринадцати имений, был главой евангельск...
Современная российская действительность характеризуется все возрастающим влиянием религии на общество и государство. Выр...
Почему тысячи русских людей – казаков и бывших белых офицеров – воевали в годы Великой Отечественной войны против советс...