Крымский щит - Иваниченко Юрий

Он прошел к сараю, а ему навстречу, из тени, отделились двое. О чём-то тихо пошептались. Один из них подошел к веранде и постучал. Дверь открылась, и из темноты вынырнул четвёртый.

У двери все они заговорили громче, а изнутри донеслись крики:

– Ком! Ком шнель!

– Никуда я не пойду! Я не знаю, где он!

Володю обдало жаром от крика и от того, что девушке ничем не помочь. По телу прокатилась дрожь напряжения и нетерпения.

В соседнем дворе залаяла собака – и вдруг деревня словно проснулась. Собачий брех, людские голоса, крики – всё это волной прокатилось по всей лощине, занятой селом, и разлетелось окрест.

И за домом Кевсер возник непонятный шум, галдёж. Двое бросились туда. Из веранды, один за другим, выскочили полицаи, а третий – жандарм, – вытолкнул девушку.

Она не удержалась, упала и застонала.

В этот же миг в другом дворе раздалась длинная очередь из автомата и оборвалась.

«Почему молчит Сергей? – мелькнула у Володи непрошеная мысль. – Неужели?.. Ведь пулемёта не слышно!»

Девушка оставалась лежать, и немец бросил её, устремившись следом за полицаями, на ходу крикнув что-то другому жандарму, который остановился, словно не зная, что ему делать.

Слева, где-то на улице, вновь застрекотало, и тут же коротко и зло прокатились пулемётные очереди.

– Значит, жив! – мелькнуло у паренька. – Теперь и моя очередь начинается!

Девушка поднялась и быстро побежала прочь от дома, прямо к его укрытию.

Фашист бросился за нею с криком:

– Цурюк! Цурюк! Хальт! – и начал стрелять.

Она уже подбегала к сараюшке.

Володя отвёл предохранитель и хлестанул свинцом по немцу и двум полицаям, выбежавшим во двор.

Девушка от неожиданности упала.

Упали – нет, скорее просто залегли, – и все трое во дворе.

А девушка секунду спустя вскочила и бросилась к стенке, где стоял лист железа, отодвинула его под прикрытием автоматного огня и забралась в укрытие.

Подползла и с радостью обняла Володю, – зная только, что это избавитель.

И шепнула:

– Я – Кевсер. А где Сергей?

– А слышишь пулемёт? Это он стреляет. Теперь всё пойдет, как надо!

Кевсер увидела лежавший рядом карабин и попросила:

– Дай мне его!

– Бери. Стрелять умеешь?

– Да. Серёжа научил.

Она ловко передёрнула затвор, прицелилась в подбегающего врага.

– На, получай, кобель. Не будешь больше мучить и вешать нас! – крикнула Кевсер и выстрелила. Жандарм упал.

Тут подбежали Щегол и Саша.

– Как дела, Володя? Держишься?

– Держимся! Видите? Кевсер отбили. Вон они лежат, стервятники…

Тем временем каратели, отстреливаясь, стали отходить огородами вниз.

– Не дать уйти! – раздался голос Сергея Хачариди. – Окружайте!

Группа Марченко, заслышав горячую, упорную стрельбу, ворвалась в село с запада, отрезав пути к отходу немцев и полицаев.

Кольцо сужалось с каждой минутой, и скоро дело было кончено. Бой затих. Похоже было, что никто из немцев и полицаев не ушел… Хотя, может, кто-то успел спрятаться. А у партизан тяжело ранило двоих: Лобова и разведчика Васина из марченковской группы.

– Так, – сказал Сергей, когда обе группы собрались у старой сельской почты, саманного домика с просечёнными пулями стенами. – Оружие собрать, а всю эту босоту дохлую вон туда, в овраг. Ни к чему кому-то знать, в каких хатах они прятались. Слушай, Марченко, надо бы по-быстрому выяснить, кто тут стукачом был. Расспроси, ладно?

– Сам не можешь, что ли? – заворчал Марченко.

– Да некогда мне, – махнул рукою Сергей. – Скоро в отряд возвращаться, а мне ещё с Кевсер надо разведданными обменяться.

…А скоро Кевсер и её стариков пришлось забрать из Биюклы в отряд. Она сразу же начала работать в санчасти, и те, кому приходилось туда обращаться, говорили, что руки у нее золотые. Мало того, что лучше неё, оказалось, никто перевязку не сделает, так ещё собирала с мамой, пока Зарема Сулеймановна могла ходить по горам, всякие травы и корешки, делала из них что-то вроде мази и прикладывала к болячкам. Помогало. Правда, Зарема Сулеймановна скоро умерла… И Николай Лобов, наш кубанец, который так и не оправился от ран.

Кажется, как раз накануне того дня, когда надо было идти на связь с Южным соединением, через Пойку…

Но сначала был тот страшный вечер в Сары-таш. И вся наша ненависть умножилась…




Третье чувство


– Не понимаю, – пожаловался Беседин. – У неё что, на лбу написано?

Проблема была вот в чём. За последнюю неделю «провалился» второй связник, причём связник издалека, из самого Симферополя, и с совершенно надёжными, мало что проверенными, так и настоящими, выданными самой симферопольской комендатурой, документами. И это была женщина уже достаточно опытная, которая прежде пять раз приходила в отряд, приносила разведданные и даже бланки немецких и румынских документов, благополучно уведённые подпольщиками прямо из соответствующих учреждений, и благополучно возвращалась в город.

И с ней самой тоже вроде никаких проблем не наблюдалось: этническая эстонка, обрусевшая в Крыму, она тем не менее и по своему типу, – голубоглазая костистая блондинка, и по фамилии, и по приличному владению немецким (с «забавным», по выражению её непосредственного начальника, техник-лейтенанта Вернера, акцентом), она не вызывала никаких подозрений.

Вполне прилична была и её легенда: она регулярно навещала стариков-родителей на хуторе, когда-то входившем в состав эстонского колхоза, о чём имелся соответствующий документ, регулярно обновляемый самим лейтенантом Вернером, куратором городской коммунальной службы. И в самом деле навещала, а потом, как стемнеет, перебиралась в отряд, а назавтра выходила на шоссе, минуя пару полицейских и жандармских постов, и там её охотно подвозили попутные машины. И вдруг – провал…

Причём был ещё один момент. Провалы случались и прежде: бывало к документам обоснованно придерутся, или вдруг найдут плохо припрятанную «передачку» для подпольщиков – если из отряда, или для партизан, если от городских подпольщиков или соседнего отряда. Пару раз было, что просто у связника не выдерживали нервы, и дело оборачивалось пулей вдогон. Предыдущий случай был как раз шесть дней тому; что именно происходило, точно узнать не удалось, но произошла стрельба, на том месте позже нашли несколько гильз и пятно крови, а свои люди из ближнего села рассказали, что татарский патруль – их там было аж пятеро, – привез окровавленное тело какого-то бородатого старика, а потом прикатили на мотоцикле немецкие жандармы и после переговоров поехали все вместе куда-то прочь.

Связником как раз был бородатый старик, набожный пасечник и травник, но бывший конармеец, которому за героическое прошлое и безвредность многое прощала советская власть, а власть оккупационная об этом прошлом и не знала.

Когда Кристина, передав все, что нужно, – а в числе этого были не только новые пропуска и пароли, но и бесценная батарейка для рации, – отправилась в город, Тарас Иванович, повинуясь не согласующейся с диалектическим материализмом, но надёжной интуиции, послал «присмотреть» за ней, пока это будет возможно.

К сожалению, интуиция не подсказала послать за связной достаточно сильную боевую группу, направили всего лишь двоих глазастых разведчиков, чтобы посмотреть издалека (ближе чем на сто шагов было не подойти – место открытое), как Кристина минует пост и направится к шоссе. На посту же оказалось шестеро, и двое из них – с автоматами, и ребята не решились напасть, а только увидели и доложили, бегом прибежав в отряд, что Кристину вроде даже и не расспрашивали и на документы особо не смотрели, а сразу скрутили, бросили поперек лошадиного крупа и повезли…

Куда – это можно было предположить с достаточной долей вероятности. В трёх верстах от поста, рядом с шоссе, находилось большое село со смешанным населением, переназванное сразу же после прихода румын в Сары-таш. Там располагались и румынская, и полицайская казармы, хотя постоянного гарнизона не было.

– На лбу или ещё как, а выходит, что её специально ждали, – мрачно бросил Руденко.

– В лицо, что ли, узнали? – спросил начштаба Ковригин.

– Да нет, непохоже, – сказал «глазастый» Тимка, чернявый верткий парнишка, который выглядел куда моложе своих пятнадцати. – Они как-то вначале были вроде спокойными, да и она тоже, а потом вдруг переглянулись, крикнули что-то и на неё набросились.

– А что крикнули? – спросил Сергей Хачариди.

Он пришел на совет, созванный, как только «глазастые» ребята принесли тревожную весть, первым из командиров групп.

– Да не слышно нам было: гел-гел что-то, и собака их залаяла, а Кристина даже вроде и не кричала ничего, – развел худыми руками Тимка.

– Нет, крикнула что-то вроде «Не смейте», – вставил второй «глазастый», Айдер.

Вот тогда-то Фёдор Фёдорович и повторил своё:

– Ну не на лбу же было написано, что партизанка.

А Сергей заметил:

– Про собаку вы ничего не говорили, – и внимательно посмотрел на Тимку и Айдера.

– Новость, что ли? – пожал плечами Ковригин. – Патрули часто с собаками ходят. Особенно немецкие. Но и татары тоже…

– Они, правда, и раньше там собаку держали, – сказал Тимка. И толкнул Айдера: – Помнишь, мы на той неделе их пост обходили с подветренной, чтобы не учуяла.

– Вот именно… – медленно, врастяжку, сказал Хачариди. – Чтобы не учуяла…

Он сорвался с места, пробежался туда-сюда и почти крикнул:

– Фёдорыч, она же в лагере ночевала! Дымом костровым вся набралась!

– А за легендою, – подхватился и Тарас Иванович, – вона ж з батькивськой хати йшла, який бо ж там сморид!

Все замолчали, все смотрели на Беседина. А Фёдор Фёдорович так и сидел за неструганым «командирским» столом, и только сжимал и разжимал крепкие кулаки. С минуту молчал. Потом спросил у «глазастых», переминающихся с ноги на ногу в непривычном окружении отрядного командования:

– Вас точно полицаи не видели?

– Точно! – в один голос ответили Тимка и Айдер.

– Тогда так. Готовим налёт на Сары-Таш. Может, не увезли её куда дальше. И чтоб сегодня же была готова баня! И так перед каждым выходом связников драить, чтоб только святым духом пахли все, кто из лесу идёт!

…К Сары-ташу подходили тремя боевыми группами. Почти вся боевая сила отряда на то время – семьдесят штыков; в основном лагере из бойцов осталось только охранение, ну и сторожевые посты на засеках, само собой.

Самое трудное было – подойти как можно ближе незамеченными. Чтобы не всполошить полицаев и жандармов, которых могло набраться больше трёх десятков. Их, впрочем, особо не опасались. Хотя и зазря рисковать было ни к чему. Опасались, что сволочь эта поднимет тревогу и вызовет подкрепление, а до ближнего немецкого гарнизона было недалеко, могли добраться до Сары-таша меньше чем за час.

Но совсем без стрельбы обойтись не удалось: группа, которую вёл сам Беседин, в ранних сумерках столкнулась с тремя татарскими полицаями буквально лоб в лоб. Джигиты вдруг вывернули из-за кошары, которую как раз обходили партизаны с севера, и хотя одного садил с седла Ваня Заикин, махнув прикладом «мосинки», как дубиной, а второй захрипел и сполз сам, цепляясь пальцами за рукоятку тесака, метко пущенного Арсением-одесситом, третьему пришлось выстрелить вдогон. Трижды. И оставалось только надеяться, что эти выстрелы, хоть и наверняка услышат в Сары-таше, примут за стычку на полицейском посту и сильно не всполошатся.

И надежда оправдалась. Конечно, и румыны, и татары отстреливались, и во всех трёх боевых группах были раненые и даже двое убитых, но всё сопротивление сосредотачивалось вокруг зданий бывшего сельсовета и клуба. Посты на въездах в село были выкошены в первые же минуты боя. Ну а позже пулемётчики – их было трое, по одному в каждой группе, – и стрелки прикрывали огнём, а шестеро партизан подползли поближе и забросали здания гранатами.

Румыны, после пары минут криков, высунули в выбитое окно какую-то белую тряпку и заорали: «Сдавайс!» – перемежая крики отборной и почему-то русской матерщиной.

Татары не сдавались. Даже когда, после третьей порции гранат, партизаны ворвались в клуб через высаженную дверь и пролом в стене, двое из них, раненые, выстрелили, скорее всего, ни на что не надеясь, кроме быстрой смерти. Ну и получили. Пятеро только из полицаев, тоже все раненые и все очень молодые, как сидели у стены в зрительном зале, так и подняли руки, не вставая. Оружие – карабины, – они сложили на пол перед собой.

– Где Кристина? – крикнул Беседин, вбегая в зал.

Четверо промолчали, точно окаменели, а один вдруг завизжал и закрыл лицо руками.

…Кристина была тут, в клубе, в бывшей костюмерной. Ещё тёплая, но даже если бы партизаны поторопились, вряд ли смогли бы ей помочь. На обнажённом, когда-то сильном и красивом теле буквально не было живого места. И в окровавленных плотницких клещах на раскроечном столе белел зуб, и ещё несколько валялись на полу.

…И помню, как ты сказал, когда мы уже возвращались в лагерь: «Вот я думаю: неужели у кого-то язык поганый, раздвоенный, повернётся прошипеть – а давайте, мол, всё забудем и помиримся».

А никто из нас про такое и не думал…




Не отступать и не сдаваться


– Вы знакомы с высказыванием доктора Юнга, герр штурмбаннфюрер? – внезапно спросил гауптштурмфюрер Штайгер, присаживаясь на каменную ступенечку при входе в пещерную часовню.

Так по крайней мере принято было называть эту рукотворную пещеру со сводчатым потолком на восточном склоне Пойки.

– Вы о каком-то конкретном высказывании, я полагаю, – отозвался штурмбаннфюрер СС Карл Зеккер, не вынимая мундштука изо рта.

О том, что это старший офицер СС, на первый взгляд трудно было догадаться: мешковатая куртка на искусственном меху, похожая на флотскую, но тёмно-коричневая, стёганые брюки, суконный картуз без кокарды. Под курткой, правда, был форменный китель со всеми положенными регалиями и офицерским Железным крестом, но Зеккер куртку не расстёгивал.

– Естественно, – улыбнулся доктор Штайгер, об офицерском звании которого вообще ничто не напоминало ни в тёплой, как раз для этого небывало холодного в этом году конца сентября, подходящей для гор и пещер одежде, ни в выправке.

Ассистент кафедры истории Боннского университета (одного из самых уважаемых в Германии центров университетской науки) уже пятый год плодотворно сотрудничал с Аненэрбе, причислен к СС-ваффен и получил вполне солидное воинское звание, пользовался авторитетом в кругах специалистов, но ничуть не избавился от цивильной расхлябанности. Руководителю поисковой группы Зеккеру только и удалось добиться от Юргена Штайгера неукоснительного уставного обращения и ежедневного тщательного заполнения поисковых журналов.

– Если быть точным, то даже не одно высказывание, – продолжил научный руководитель поисковой группы, – а тезис о том, что человек не способен увидеть то, что существует в действительности, но никак не присутствует в его представлении. Отсюда истинное творчество – увидеть большее, чем устойчивый стереотип, и тем самым ввести это в стереотипы.

– О, да, в несколько иных выражениях, но я это слышал, – согласился штурмбаннфюрер.

Аккуратно потушил сигарету, спрятал мундштук в нагрудный карман куртки и поднёс к глазам бинокль.

Вновь и вновь вглядывался он в ту сторону, где располагалась невидимая отсюда, закрытая низкой грядой кустов, но недальняя Иосафатова долина.

То ли показалось, то ли в самом деле дважды замечал он лёгкий дымок, который струился совсем не там, где ему и положено быть – не над татарскими сёлами, азимут на которые он определял мгновенно и безошибочно, – а ещё однажды донесся откуда-то оттуда, из невидимой долины, отзвук недолгой стрельбы. И хотя сейчас, в конце сентября 1943 года, выстрелы, увы, то и дело ещё раздавались в Крыму, нечто настораживало. То, например, что раздались они со стороны Иосафатовой долины, доселе полностью подконтрольной частям самообороны и румынам, и что стреляли там не из винтовок и даже не из «шмайссеров», в небольшом количестве находившихся и у румын, и даже у татар, а из русских автоматов.

Но сейчас ничего подозрительного не было видно и не было слышно.

– И к чему вы это вспомнили, герр гауптштурмфюрер? – спросил Зеккер, прикидывая, как следует изменить расположение часовых, чтобы чётче контролировать восточный сектор. И о чём надо запросить комендатуру во время радиосеанса, который должен состояться через полтора часа… Хотя можно связаться и раньше.

– Капитанство Готия… Горная Готия… – начал господин доктор, умащиваясь поудобнее и вылавливая баночку леденцов: они ему служили не то заменой сигарет, не то защитой от табачного дыма. – Южный форпост арийской расы среди варварских племён…

Штурмбаннфюрер покосился на него, но не счёл нужным что-то говорить в ответ на трюизмы.

– Создали города, крепости, храмы и даже существенно облагородили породу аборигенов – вы, видимо, обращали внимание на черты лиц и осанку местных…

Штурмбаннфюрер хмыкнул и чуть пожал плечами; при желании это можно было истолковать как угодно.

– И как-то никто не потрудился спросить: а почему именно здесь?

– Здесь – вы что имеете в виду? Крым? Лучшая, кстати, его часть? – на этот раз отозвался Зеккер.

– Нет, почему их центр был именно Пойка?

– Естественная твердыня, практически неприступная, – с некоторой долей досады ответил штурмбаннфюрер, не расположенный, что вполне характерно для воспитанников ордена, к пустой болтовне.

– Да, конечно, только вот находится «глубокоуважаемая Пойка» на таком отшибе, что до неё и добраться никто почти не мог, и по размерам – ну, кто здесь мог спрятаться? Понятно, располагался небольшой монастырь, да дворец епископа размером с бюргерский домик – хотя Иоанн Готский сей край не особо жаловал, – а вот для гарнизона и места нет. Но тысячу лет подряд сюда приходили люди, жили, умирали… Хотя хоронили их преимущественно внизу.

– Да-да, – отозвался Зеккер, не отрываясь от бинокля. – Священное, почитаемое место…

Вот теперь он увидал…

Заметил отчётливо: на гребне, чуть выше полосы тени, отбрасываемой в сей предзакатный час сутулой громадой Пойки, промелькнули пять… или шесть фигурок… вооружённые… и одетые как попало… Перевалили гребень и скрылись в лесу.

– А чтобы молиться, выдолбили вот такие храмы и часовни в твёрдом и вязком известняке, очень-очень неподатливом, – обрадованно подхватил беспечный доктор Штайгер.

Впрочем, не столько, пожалуй, беспечный, сколько приученный, что за плечами настоящих солдат ордена не то чтобы опасаться, но и особо задумываться об опасности не следует.

– Очевидно, так, – кивнул штурмбаннфюрер, поднимаясь. – Подробнее поговорим в другой раз. Надо подготовиться к приёму гостей.

– К нам сюда идут гости? – поднял брови над круглыми очками Штайгер. – Кто же?

– Не уверен, что к нам, и полагаю, что не сюда, но мимо нас вряд ли проберутся.

Карл Зеккер знал, что говорил. Впрочем, можно и наоборот: говорил, что знал.

Массив Пойки можно было обойти с юга и с севера, соответственно по тропе по направлению к Большому каньону и по «улучшенной» грунтовке – в сторону Мангуп-кале. И тропа, и грунтовка проходили недалеко от нижнего лагеря и отлично простреливались сверху: и с этой «часовни», и с галереи, и с нескольких мест на плоской вершине. Так что действительно «мимо вряд ли проберутся», даже под покровом темноты, – если, конечно, принять соответствующие меры.

А насчет того, куда направляются эти пять-шесть… но может, что и больше, – партизан, то здесь стоило весьма усомниться, что идут они именно на Пойку. Для них здесь ничего нет – разве что возможность временного укрытия, полагая это место безлюдным, – поскольку о поисковой группе Аненэрбе, направленной сюда по инициативе Вольфрама Зиверса и согласно личному приказу рейхсфюрера, знать они попросту не могут.

Вот вдоль каньона, на юг – туда, где в большом горно-лесном массиве, кочуя от Ай-Петринской до Бабуган-Яйлы и обратно, торчит как кость в горле партизанский отряд, а может, и не один, допускают, что целое соединение, – они направляться могут.

Или на север, туда, где за Мангупом начинается Особый севастопольский укрепрайон, а там и железная дорога, и шоссе, и кабеля связи…

Рация располагалась здесь же, рядом с часовней, в гроте-комнатке неопределённого пока что назначения в начале крытой части галереи; антенну закрепили наверху, к дереву на краю плоской вершины, – так обеспечивалась круговая связь, хотя слышимость в южном направлении оставляла желать лучшего: всё-таки Главная гряда была выше.

Сначала Зеккер надиктовал, а радист отправил три радиограммы – в Севастополь, Дуванкой и Бахчисарай; теперь можно было надеяться, что северный обход будут охранять строже.

Затем штурмбаннфюрер сам надел наушники, связался с Бахчисарайской полевой комендатурой и назвал нужные пароли. Спросил, что следовало, у дежурного и узнал, что двумя часами раньше на участке близ Шулдана произошло вооруженное столкновение патруля с какой-то бандгруппой, что убиты несколько полицейских, а пятеро румынских солдат и унтер то ли пропали без вести, то ли ещё не объявились в своей части.

Затем Зеккер поднялся по галерее, по временной лестнице и через ещё одну, крутую, но со ступеньками галерею выбрался наверх и проинструктировал унтершарфюрера о порядке караула, включения прожекторов и пуска осветительных ракет. Основное внимание, само собой, следовало уделять восточной стороне, а также устью тропы на юг и началу просёлка в сторону Мангупа. Конечно, важнее всего было сейчас усиленное внимание гарнизона нижнего лагеря, но как знать – может, и сверху удастся что-то заметить.

Затем уже поверху Зеккер перебрался по неширокому мысу с остатками крепостной постройки на соседнюю гору, варварское название которой постоянно вылетало у него из памяти, и оттуда по торной тропе в быстро наползающей темноте спустился в нижний лагерь.

Всё это время доктор плёлся следом и бубнил.

…– И задумался ещё раз: что всё-таки послужило первотолчком? Почему так вцепились в это дикое, безлюдное, неудобное место? Здесь ведь на самом деле совсем не так уж безопасно, потому что ни приличный гарнизон здесь не разместишь, ни за срочной подмогой не пошлёшь – далеко. А два-три десятка ловких горных разбойников перережут всех и вся…

Это уже касалось вопроса, который штурмбаннфюрер знал куда более досконально, и как раз легло на то, чем Зеккер занимался именно сейчас. И просто невольно представил себе штурмбаннфюрер на миг положение, когда нет рации, нет прожекторов, нет осветительных ракет, нет хорошей оптики и автоматического оружия, а ещё, если подступит непроглядный туман – такое в этих местах случается досадно часто… Действительно, тогда наверху не чувствовали бы себя в такой безопасности, как сейчас.

Но вспомнил и другое, и сказал:

– Место силы, которое нам указали, и источник силы, который нам – и вам, прежде всего, – поручили раскрыть, привлекли сюда арийцев, способных это почувствовать. И тысячу лет сила хранила их в окружении варварских племен.

– А потом пришла Орда, и Сила перестала хранить и сиё место, и наших дальних родственников.

Это было уже сказано на вершине Пойки, и ответил Зеккер не сразу, но не только потому, что не слишком был расположен к продолжению научно-спекулятивной беседы, а потому что был занят проверкой и перераспределением караульных постов и оговаривал порядок пуска осветительных и сигнальных ракет.

Учитывая, что «наверху» караульную службу несли всего пятеро: унтершарфюрер и четверо солдат, инструктаж и проверка не заняли много времени. Но его с лихвой хватило, чтобы гауптштурмфюрер доктор Штайгер подобрался к самому краю двадцатиметрового обрыва с северной стороны и, подождав, пока Зеккер обратит на него внимание, жестом подозвал старшнго офицера.

– Вот иллюстрация моих слов, – и торжественно указал на рукотворную полукруглую выемку, часть окружности, начисто срезанной примерно посредине древним обвалом.

Если наклониться, заглянуть за край, то видна вся полутораметровая выемка в скале – расширяющаяся к средине и сужающаяся на нет в конце. Почти точный разрез традиционного греческого пифоса, только каменного, выдолбленного в толще скалы. Но тоже, как оказалось, не вечного зернохранилища, или что там ещё хранили здесь в древности: край горы откололся, и теперь это выглядит как несколько странный декоративный элемент.

– Ну и что? – спросил штурмбаннфюрер.

Эту половинку зернохранилища, как принято было считать вслед за Бертье-Делагардом, уже не раз осматривали, обмеряли и фотографировали за предыдущую неделю, и конечно же днём, при хорошем освещении, и, само собой, в спокойной обстановке.



Читать бесплатно другие книги:

Когда Геббельс создавал свое «Министерство пропаганды», никто еще не мог предположить, что он создал новый тип ведения в...
«Откуда есть пошла» Московская Русь? Где на самом деле княжил Вещий Олег? Кто такие русские и состояли ли они в родстве ...
Франция – удивительная страна! Анн Ма с детства была влюблена во Францию, ее культуру и кухню. И по счастливой случайнос...
Неписаные правила дружбы, доброты и благодарности остаются неизменными уже который век. И в этой книге речь пойдет именн...
В книге представлена совершенно новая самостоятельная трактовка очень популярной в мире гадательной колоды карт Марии Ле...
Следователь по особо важным делам Лариса Усова была необыкновенно, безумно счастлива. Так счастлива этим солнечным утром...