Танец блаженных теней (сборник) - Манро Элис

Танец блаженных теней (сборник)
Элис Манро


Азбука Premium
Вот уже тридцать лет Элис Манро называют лучшим в мире автором коротких рассказов, но к российскому читателю ее книги приходят только теперь, после того, как писательница получила Нобелевскую премию по литературе. Критика постоянно сравнивает Манро с Чеховым, и это сравнение не лишено оснований: подобно русскому писателю, она умеет рассказать историю так, что читатели, даже принадлежащие к совсем другой культуре, узнают в героях самих себя. Ведь уже в своем дебютном сборнике, «Танец блаженных теней», Манро как по волшебству демонстрировала ординарные жизни в неординарном ракурсе, словно лучом прожектора выхватывая те яркие моменты, когда откровение возникает из-под слоев самого обыденного опыта…





Элис Манро

Танец блаженных теней



© Е. Калявина, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®



Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.



© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru/))




Манро – одна из немногих живущих писателей, о ком я думаю, когда говорю, что моя религия – художественная литература… Мой совет, с которого и сам я начал, прост: читайте Манро! Читайте Манро!

    Джонатан Франзен



Она пишет так, что невольно веришь каждому ее слову.

    Элизабет Страут



Самый ярый из когда-либо прочтенных мною авторов, а также самый внимательный, самый честный и самый проницательный.

    Джеффри Евгенидис



Элис Манро перемещает героев во времени так, как это не подвластно ни одному другому писателю.

    Джулиан Барнс



Настоящий мастер словесной формы.

    Салман Рушди



Изумительный писатель.

    Джойс Кэрол Оутс



Когда я впервые прочла ее работы, они показались мне переворотом в литературе, и я до сих пор придерживаюсь такого же мнения.

    Джумпа Лахири



Поразительно… Изумительно… Время нисколько не притупило стиль Манро. Напротив, с годами она оттачивает его еще больше.

    Франсин Проуз



Она – наш Чехов и переживет большинство своих современников.

    Синтия Озик



Она принадлежит к числу мастеров короткой прозы – не только нашего времени, но и всех времен.

    The New York Times Book Review



«Виртуозно», «захватывающе», «остро, как алмаз», «поразительно» – все эти эпитеты равно годятся для Элис Манро.

    Christian Science Monitor



Как узнать, что находишься во власти искусства, во власти огромного таланта?.. Это искусство говорит само за себя со страниц с рассказами Элис Манро.

    The Wall Street Journal



В удивительно откровенных рассказах Манро, пронизанных состраданием к героям, прослеживается мысль: жизнь – это труд, и если мы подходим к этому труду с достаточной решимостью и упорством, то сможем прожить до конца достойно.

    San Francisco Chronicle



У Элис Манро памятливый глаз художника. Она владеет почти совершенным пониманием мира ребенка. И у нее невероятное видение канадского пейзажа.

    Saturday Night



В книге «Танец блаженных теней» Элис Манро сотворила для нас целый мир, открытый ею в маленьких городках юго-западного Онтарио. Это чудесный сборник рассказов – лирических, зачастую меланхоличных и всегда удивительно самобытных и живых.

    СВС



У Манро невероятный дар – она умеет убедить читателя, что ее герои жили полной жизнью до начала рассказа и продолжают жить уже после того, как рассказ закончится… Это просто отличный писатель, который любит свое ремесло.

    The Guardian



В этих рассказах, написанных с кажущейся простотой, есть и трагедия, и безысходность, и подростковая любовь, и стремления, которые найдутся на поперечном срезе любого сообщества людей.

    The Daily Gleaner



Читать Элис Манро – все равно что пить воду: слова едва замечаешь, только дивишься, что твоя жажда вдруг прошла… За каждой фразой стоит мир, обрисованный зачастую полнее, чем у другого писателя в целом романе.

    The Plain Dealer



Элис Манро всегда воспевала неожиданную страсть, которая возникает вроде бы ниоткуда и меняет всю жизнь героя. Манро уже много десятилетий остается одним из наших самых значительных писателей. В ее работе представлены и наиболее важные аспекты литературы, и те, что дарят наибольшее наслаждение, и те, что напоминают нам, как отличить великое литературное произведение: если перед вами именно оно, вы обязательно его узнаете и не ошибетесь.

    The Globe and Mail (Toronto)



В хитросплетениях сюжетов Манро не перестает удивлять: банальные бытовые драмы оборачиваются совсем необычными психологическими ситуациями, а типичная ссора приводит к настоящей трагедии. При этом рассказ обрывается столь же неожиданно, как начинался: Манро не делает выводов и не провозглашает мораль, оставляя право судить за читателем.

    Известия



Все ее рассказы начинаются с крючочка, с которого слезть невозможно, недочитав до конца. Портреты персонажей полнокровны и убедительны, суждения о человеческой природе незаезженны, язык яркий и простой, а эмоции, напротив, сложны – и тем интереснее все истории, развязку которых угадать практически невозможно.

    Комсомольская правда



Все это Манро преподносит так, словно мы заглянули к ней в гости, а она в процессе приготовления кофе рассказала о собственных знакомых, предварительно заглянув к ним в душу.

    Российская газета



Банальность катастрофы, кажется, и занимает Манро прежде всего. Но именно признание того, что когда «муж ушел к другой» – это и есть самая настоящая катастрофа, и делает ее прозу такой женской и, чего уж там, великой. Писательница точно так же процеживает жизненные события, оставляя только самое главное, как оттачивает фразы, в которых нет ни единого лишнего слова. И какая она феминистка, если из текста в текст самым главным для ее героинь остаются дети и мужчины.

    Афиша



В эти «глубокие скважины», бездну, скрытую в жизни обывателей, и вглядывается Элис Манро. Каждая ее история – еще и сложная психологическая задачка, которая в полном соответствии с литературными взглядами Чехова ставит вопрос, но не отвечает на него. Вопрос все тот же: как такое могло случиться?

    Ведомости



Превосходное качество прозы.

    РБК Стиль



Но даже о самом страшном Манро говорит спокойно и честно, виртуозно передавая сложные эмоции персонажей в исключительных обстоятельствах скупыми средствами рассказа. И ее сдержанная, будничная интонация контрастирует с сюжетом и уравновешивает его.

    Psychologies



Рассказы Манро действительно родственны Чехову, предпочитающему тонкие материи, вытащенные из бесцветной повседневности, эффектным повествовательным жестам. Но… Манро выступает скорее Дэвидом Линчем от литературы, пишущим свое «Шоссе в никуда»: ее поэзия быта щедро сдобрена насилием и эротизмом.

    Газета.ру



Американские критики прозвали ее англоязычным Чеховым, чего русскому читателю знать бы и не стоило, чтобы избежать ненужных ожиданий. Действительно, как зачастую делал и Антон Павлович, Элис показывает своих героев в поворотные моменты, когда наиболее полно раскрывается характер или происходит перелом в мировоззрении. На этом очевидные сходства заканчиваются, – во всяком случае, свои истории Манро рассказывает более словоохотливо, фокусируясь на внутреннем мире…

    ELLE


Посвящается Роберту Лэйдлоу







Ковбой братьев Уокер


После ужина папа спрашивает:

– Пойдем поглядим, на месте ли Озеро?

Мы оставляем маму под люстрой в столовой шить мне одежду к новому учебному году Для этого она распорола свой старый костюм и старое шерстяное платье из шотландки и теперь должна весьма искусно выкраивать и сметывать куски, при этом заставляя меня, неблагодарную, стоять рядом и поворачиваться для бесчисленных примерок, потеть и чесаться от кусачей жаркой шерсти. Мы оставляем и брата в кроватке за ширмой в конце веранды, и время от времени он становится на коленки и просит горестно, прижимая лицо к стеклу:

– Принесите мне мороженого…

– А ты будешь спать, – отвечаю я, не повернув головы.

Потом мы с папой не спеша идем длинным, захудалым подобием улицы с рекламой мороженого «Сильвервуд» вдоль обочин у освещенных лавчонок. Действие происходит в Таппертауне, старом городе на озере Гурон, старом зерновом порту. Кое-где на улице встречаются островки тени благодаря кленам, чьи корни растрескались и, вспучивая асфальт, расползлись по лысым дворикам, будто крокодилы. Жители сидят у своих домов: мужчины, кто в рубашках, кто в майках, женщины в фартуках – люди, которых мы не знаем, но, если бы кто-то сподобился кивнуть нам и сказать: «Жаркий вечерок», отец кивнул бы в ответ и тоже сказал что-нибудь такое. Дети все еще играют на улице. Я их не знаю, потому что мама не выпускает нас с братиком со двора, говоря, что брат еще слишком маленький, а я должна за ним присматривать. Мне безразличны вечерние игры чужих детей, потому что они дразнильные и недружные. Дети сами по себе разбегаются, отделяются островками по двое или по одному под грузными деревьями, занимая себя уединением, как и я целый день, вдавливая камешки в грязь или чертя на ней буквы прутиком.

Но вот мы уже оставили позади дома и дворы и проходим фабрику с заколоченными окнами и склад пиломатериалов, высокие деревянные ворота которого заперты на ночь. Потом город сходит на нет в бесплодной путанице теней и небольших свалок, тротуар обрывается, и мы идем по песчаной тропе, заросшей лопухами, подорожником и скромными безымянными сорняками.

Мы выходим на пустой участок, вроде как парк, потому что здесь нет мусора, зато есть скамейка без одной перекладины на спинке, тут можно посидеть, глядя на воду. А вода по вечерам обычно серого цвета под слегка облачными небесами, ни тебе заката, ни горизонта – туман один. Тихонько полощутся камешки у берега. Вдалеке, где располагается основная часть города, видна полоса песка, там и водяная горка, и буйки вокруг безопасного места для купания, и расшатанный трон спасателя. А еще длинное зеленое строение, похожее на крытую веранду, так называемый «Павильон», по воскресеньям там полно фермеров и фермерш в чопорной одежде. Эту часть города мы хорошо знали раньше, когда жили в Данганноне и приезжали сюда раза три-четыре за лето, к Озеру. И еще доки, куда мы идем посмотреть на зерновые суда, древние, ржавые, покачивающиеся, и мы гадаем, как они могли пройти мимо волнореза, не говоря уж – до Форт-Уильяма.

Бродяги слоняются у доков, а вечерами частенько доходят до запущенных пляжей и, вскарабкавшись по крутой, опасной тропинке, протоптанной мальчишками, околачиваются под высохшими кустами и что-то говорят папе, а я их так боюсь, что не понимаю ни слова. Папа отвечает, что он и сам сейчас на мели.

– Могу вам скрутить папироску если устроит, – говорит он и вытряхивает табак на тонкую папиросную бумагу облизывает края, склеивает и протягивает бродяге, который принимает папиросу и уходит. Папа сворачивает и себе, запаливает и курит.

Он рассказывает мне, откуда взялись Великие озера.

– Все, что теперь стало озером Гурон, – говорит он, – было равниной, огромной плоской равниной. Потом появился лед, он наползал с Севера, проникая глубоко в низины. Вот так. – И он показывает мне ладонь с растопыренными пальцами, вжимая ее в твердый каменистый грунт, на котором мы сидим. Но папины пальцы не оставляют никаких отпечатков, и он говорит: – Ладно, древняя ледяная шапка гораздо тяжелее, чем ладонь. Потом ледник отступил к Северному полюсу, откуда пришел, но оставил свои ледяные пальцы в продавленных ими низинах, лед растаял, превратился в озера, и вот они здесь по сей день. А по тем временам они были новенькими.

Я пытаюсь вообразить перед собой эту равнину и как по ней ходят динозавры, но я не в состоянии представить берег Озера даже в те времена, когда здесь обитали индейцы, до Таппертауна. То, что нам отпущен такой малюсенький отрезок времени, ужасает меня, но папа, кажется, относится к этому спокойно. Даже мой собственный отец, который, как мне порой кажется, в этом мире как дома с самого его сотворения, и то живет на свете чуть-чуть дольше, чем я, в масштабе времени вообще. Он не больше моего знает о той поре, когда еще не существовало ни автомобилей, ни электричества. Он еще не родился, когда началось столетие. И будет уже – если вообще доживет – старый-престарый, когда оно кончится. Мне не хочется думать об этом. Я хотела бы, чтобы Озеро всегда было просто озером – с заградительными буйками, и с волнорезом, и с огнями Таппертауна.



У отца есть работа, он служит в компании «Братья Уокер». Эта фирма торгует почти исключительно в сельской местности, в самой глуши. Саншайн, Бойлсбридж, Тернераунд – это папина территория. Но не Данганнон, где мы раньше жили. Данганнон слишком близко от города, и мама говорит, что слава богу. Отец продает лекарства от кашля, микстуры с железом, мозольные пластыри, слабительное, пилюли от женских недомоганий, полоскания для рта, шампуни, мази, кремы, лимонный, апельсиновый и клубничный порошок для освежающих напитков, ваниль, пищевые красители, черный и зеленый чай, имбирь, гвоздику и другие специи, крысиный яд. Он даже сложил песню про это, с такими строчками:

Есть у меня и мазь, и соль —
Излечат чирей и мозоль.

Маме эта песня кажется не очень-то веселой. Песня разносчика – вот он кто, разносчик, стучащийся в двери захолустных кухонь. До самой прошлой зимы у нас было свое дело – лисья ферма. Отец выращивал чернобурых лисиц и продавал шкурки изготовителям шапок, шуб и муфт. Цены упали, отец надеялся, что они поднимутся в следующем году, и в следующем, но в конце концов надеяться стало не на что: все, что у нас было, мы задолжали поставщикам корма. Я слышала, как мама постоянно объясняет это миссис Олифант, единственной нашей соседке, с которой она разговаривает (миссис Олифант тоже лихо досталось – школьная учительница, она вышла замуж за уборщика). «Мы все вложили в дело, – говорила мама, – и остались ни с чем». Многие могут сейчас сказать то же самое, но у мамы нет времени переживать за всю страну, только за нас. Судьба выбросила нас к беднякам на улицу (не важно, что мы были бедными и раньше, это был другой вид бедности), и принимать это нужно, на мамин взгляд, с достоинством и горечью, ни о чем не сожалея. Ни ванна на когтистых лапах, ни унитаз со сливом не могут ее утешить, ни вода в кране, ни дорожки у дома, ни молоко в бутылках на пороге, ни целых два кинотеатра, ни ресторан «Венера», ни универмаг «Вулворт» – такой чудесный, там поют настоящие птицы в клетках с вентиляторами и плавают рыбки в зеленых аквариумах, крошечные, как ноготки, яркие, как луны. Но маме все это безразлично.

В полдень она часто ходит в лавку Саймона и берет меня с собой – помочь нести покупки. Мама надевает красивое платье изумрудного цвета в цветочек, прозрачное – поверх синей комбинации. И еще летнюю белую соломенную шляпу, слегка заломленную набок, и белые туфли, которые я только что начистила на газете на ступеньках черного хода. У меня свежезавитые локоны, которые сухой воздух скоро благополучно выпрямит, а на макушке тугая лента. Эти выходы совсем не похожи на прогулки с отцом после ужина. Мы не прошли еще и двух домов, но я уже чувствую, что мы стали предметом всеобщих насмешек. Даже непристойные слова, выведенные мелом на тротуарах, смеются над нами. Мама их вроде и не замечает. Она шествует безмятежно, как благородные дамы ходят за покупками, – дама идет за покупками мимо домашних хозяек в мешковатых платьях с разорванными проймами. И с нею я, ее творение, в жутких кудрях и с щегольской лентой, создание с чистыми коленками и в белых носочках – все то, чем я не хочу быть. Я ненавижу даже свое имя, когда она произносит его на людях громким голосом, горделивым и звенящим, преднамеренно отличным от голосов всех других матерей на улице.

Иногда, чтобы побаловать нас, мама приносит домой мороженое – трехцветное неаполитанское, и, поскольку холодильника у нас нет, мы будим братика и сразу съедаем мороженое в столовой, вечно темной из-за соседнего дома, заслоняющего солнце. Я нежно выковыриваю мороженое маленькой ложечкой, оставляя шоколад напоследок, надеясь, что у меня еще будет чем полакомиться, когда мой братец вылижет свою тарелку. Потом мама пытается сымитировать беседы, которые мы вели в Данганноне – давно, в те более неспешные времена, когда брат еще не родился, когда она наливала мне капельку чая с большим количеством молока в такую же чашку, как у нее, и мы сидели на порожке, откуда виднелась колонка, сирень и лисьи клетки поодаль.

Она все время вспоминает те дни: «А помнишь, как Майор катал тебя на санках?» (Майор – это наш пес, нам пришлось отдать его соседям, когда мы переехали.) «А помнишь свою песочницу под кухонным окном»? Я-то много чего помню, но притворяюсь, что помню гораздо меньше, опасаясь угодить в ловушку сочувствия или еще каких-нибудь нежелательных эмоций.

У мамы случаются головные боли. Она часто ложится. Она лежит на узкой кровати брата в застекленной части веранды, затененной густыми ветками.

– Я смотрю на это дерево и думаю, что я дома, – говорит она.

– Все, что тебе нужно, – говорит ей отец, – это свежий воздух и поездка за город.

Он имеет в виду, что ей стоит поехать с ним за компанию, по его «уокеровским» делам.

Но такие поездки за город не для моей мамы.

– А мне можно с тобой?

– А если ты понадобишься маме для примерки?

– Мне сегодня не до шитья, – говорит мама.

– Тогда я возьму ее. Возьму обоих, чтобы ты отдохнула.

И что в нас такого, что от нас нужно отдыхать? Ну да ладно. Я и так рада-радехонька, зову брата, заставляю сходить в туалет, и мы забираемся с ним в машину, волосы у меня растрепаны, коленки немыты. Отец выносит из дому два тяжелых коричневых чемодана, доверху набитые бутыльками, и кладет их на заднее сиденье. Он в белой рубашке, сверкающей на солнце, в галстуке, в светлых брюках от летнего костюма (второй его костюм – черный, для похорон, достался папе после смерти дяди) и в кремовой соломенной шляпе. Это его коммивояжерский наряд, с карандашами, выглядывающими из нагрудного кармана рубашки. Он возвращается в дом еще раз, вероятно, чтобы попрощаться с мамой, уточнить, не передумала ли она, и услышать: «Нет. Нет, спасибо, я лучше полежу с закрытыми глазами». Потом мы задним ходом выезжаем из двора, и во мне зарождается и растет надежда на приключение, просто маленькая надежда, которая уносит тебя через выбоину на улицу, горячий воздух начинает дуть в лицо, превращаясь в ветерок, дома становятся все менее знакомыми, когда отец срезает дорогу и едет из города коротким, одному ему известным путем. Но что ждет нас весь день, кроме жарких часов на разоренных фермерских дворах? Может, остановка в деревенской лавке и три стаканчика с мороженым или бутылка шипучки, да еще папина песенка? Та, которую он сочинил сам о себе, под названием «Ковбой братьев Уокер», и начинается она так:

Старина Нед Филдс отдал концы,
Я теперь за него развожу леденцы.

Кто такой Нед Филдс?



Читать бесплатно другие книги:

В монографии проанализирован и обобщен опыт функционирования в современной российской системе образования завершенных ли...
В методическом пособии представлено описание особенностей экологического образования младших школьников, общей целью кот...
«Не тратьте деньги на одежду… Тратьте деньги на путешествия. Какая разница сколько лет вашим кедам, если вы гуляете в ни...
Повороты судьбы непредсказуемы. Сегодня она бьет наотмашь – и из преуспевающего состоятельного адвоката Стивен Вулф прев...
Вы знаете, что употребление углеводов ведет к диабету? Наверное, да…А вы обращали внимание, как хлеб влияет на вашу фигу...
Поклонники трилогии Э Л Джеймс с восторгом встретили появление книг Анны Тодд, которые сама автор назвала «ванильной вер...