Философия крутых ступеней, или Детство и юность Насти Чугуновой - Карышев Альберт

Философия крутых ступеней, или Детство и юность Насти Чугуновой
Альберт Иванович Карышев


Эта книга, как сама жизнь – простая и сложная, смешная и грустная, добрая и не очень, наполненная светлой радостью и омрачаемая горем. Главная героиня романа Альберта Карышева – Настя Чугунова – растёт, закаляется в пору новой русской смуты. У неё с колыбели отнята родительская забота, но ей многое дано, в первую очередь от природы. Да и опекают её любящие родственники, а при случае поддерживают и чужие добрые люди.

Изображая в своем романе жизнь такою, какая она есть, Альберт Карышев сложившейся в русской литературе за последние четверть века пораженченской традиции противопоставляет философию выживания в условиях теперь уже глобальных вызовов «маленькому человеку».





Альберт Карышев

Философия крутых ступеней или Детство и юность Насти Чугуновой





© Карышев А., 2013 г.

© «Российский писатель», 2013 г.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014





Книга первая





1


– Вставай, малышка, вставай! Вставай, Настенька!

Бабушка в ореховых очках, присев на стул у детской кровати в комнате внучки, гладила Настю по голове, щекотала ей мягкие пятки. Минуту назад, пока бабушка осторожно трясла её за плечо, Настя хныкала и сучила ногами, а тут замерла от удовольствия и улыбнулась со смеженными веками. Но бабушка перестала ласкать, прикрыла одеялом внучкины ноги и, пришлёпнув по ним ладонью, поднялась со стула.

– Ну-ка, вставай!

– Бабуленька! Миленькая! – пропищал ребёнок, зарываясь лицом в подушку. – Пожалей свою бедную внученьку! Можно я посплю ещё чуть-чуть? Только одну минутку!

– Я в третий раз тебя бужу, – ответила бабушка, не очень успешно напуская на себя строгость. – Вставай, вставай, артистка! А то на занятия опоздаешь!

– Ещё одну минутку! – прихныкивая, молил ребёнок. – Какая ты безжалостная! Так спать хочется!

– Хватит, хватит лицедействовать! Хорошо. Даю ещё три минуты, но не больше.

Величавая, немного дородная Вера Валерьяновна, подвязанная кухонным фартуком поверх домашнего халата, уплыла белым лебедем в кухню; но возле Насти появился дед Андрей Иванович, усатый, поседелый, коротко стриженный, чисто выбритый и по-военному подтянутый. Он без лишних слов ухватил внучку под мышки и поставил на пол в суконные тапочки с цветными рыбками на передках.

– Ступай умываться, соня! – Дед слегка поддал внучке рукой под зад. – Завтрак стынет.

Настя повернулась к нему и закричала, отбиваясь руками и ногами:

– Уходи! Плохой! Злой! Не люблю тебя!

Размахнувшись одной ногой, потом другой, сбросив с ног тапочки так, что первая чуть не угодила в окно, а вторая попала в чёрное пианино напротив кровати, девочка снова полезла на постель под одеяло, отвернулась от деда и сердито запыхтела.

– Не внучка, а какая-то психопатка, – сказал Чугунов и тоже ушёл в кухню.

Они сидели с женой у окна за обеденным столом. На улице тянулась долгая декабрьская ночь. Оконные стёкла выглядели отшлифованными срезами чёрного камня, в них отражалась матовая луковица висячей лампы с участком потолка, а сквозь прозрачный чёрный камень смутно виднелся городской пейзаж: серая проезжая дорога, белый снег по сторонам её, домики на взгорье, электрические огни. Края стёкол обросли бугристой наледью, наружные в двойной раме подрагивали от нажимов ветра. Дед уже оделся в тёмно-синий костюм, а под пиджак поддел джемпер. Он собрался вести Настю в музыкальную школу. «Как пойдём? – думал Чугунов. – На дворе темень, и метёт. А идти надо».

– Вроде откуда-то поддувает, – сказала Вера Валерьяновна, ёжась и оглядываясь. – Кофту схожу наброшу.

– Тянет из вентиляционной решётки, – сказал Андрей Иванович, когда жена вернулась в вязаной кофте.

– Может быть, занавесить её тряпкой? – спросила она.

– Сейчас.

Он встал с оклеенной пластиком потёртой фирменной табуретки, тоже вышел из кухни и принёс лист писчей бумаги. Приподнявшись на носках, дед Чугунов обеими руками закрыл листом вентиляционную решётку, и бумага прижалась к ней атмосферным давлением.

– Жалко спозаранку будить внученьку, такую маленькую, – сказала Вера Валерьяновна.

Андрей Иванович кивнул и добавил:

– А на будущий год ещё и в обычную школу водить её придётся. Как будет совмещать две школы?.. В школу она могла бы пойти в Москве, по месту прописки. Надо поговорить с московскими стариками. Мы бы с тобой отдохнули.

– Поговори. Если они согласятся, ты первый затоскуешь по внучке, станешь плакать горькими слезами…

Бабушка вернулась к ребёнку.

– Так и знала! Спит! Совесть потеряла! Ты думаешь идти на занятия? Думаешь или нет?

Решительнее, чем пять минут назад, Вера Валерьяновна пошевелила Настю за плечо, стянула с неё ватное одеяльце в пододеяльнике. Девочка сжалась в комок, подобрав колени к подбородку, и не проснулась.

– Что, скажи, с тобой делать? Ведь опоздаешь! Не хочешь учиться музыке, так и скажи! И тогда спи до полудня! Последний раз бужу, больше не стану! Ну-ка!..

Бабушка потянула из-под головы внучки подушку. Настя очнулась, вцепилась в подушку обеими руками и поползла вниз головой на пол с железной пружинной кроватки, не ограждённой сеткой или бортиком; бабушка успела подхватить её. Вырвав у бабули подушку, внучка дрыгнула ногой и заорала:

– Спать хочу! Спать! Не понимаешь, что ли? Зачем разбудила? Не держи меня! Отпусти! Свет потуши, глазки режет! К маме с папой от вас уеду!..

Она бросила подушку на пол и стала устраиваться спать на полу у кровати, на красном шерстяном коврике; но бабушка не позволила. Дед кашлянул в кухне.

– Хорошо. Собирайся, Настенька, – спокойно произнесла Вера Валерьяновна.

Внучка ещё покуксилась, но скоро утихла, встала на ноги, обула тапочки и пошла умываться, держась за руку бабушки, семеня в длинной спальной рубашке, как японка в кимоно. «Не простыла бы», – привычно обеспокоилась Вера Валерьяновна: детская подогревалась электрическим калорифером; но дальше в квартире было свежо, так как водяные батареи этой зимой изо дня в день грели слабо.

Пока Настя чистила зубы, плескалась в ванной комнате, Андрей Иванович спешно застелил её постель и накрыл тканевым покрывалом, чтобы девочка, вернувшись после умывания, не забралась под одеяло…

Заспанная, бледная сидела она за столом, на лбу её и на щеках алели диатезные пятнышки, похожие на знаки ветряной оспы. Непривлекательной показалась бы малышка чужому человеку, но для родных стариков прекраснее её не было ребёнка на свете. Она брала манную кашу на кончик десертной ложки и долго нехотя слизывала. Кашу Вера Валерьяновна сварила на водянистом молоке, на цельном варить пока остерегалась: оно вызывало у Насти диатез. Многие продукты обостряли её недуг, не сразу дед с бабушкой их выяснили. Стоило, бывало, съесть внучке что-нибудь пожирнее, послаще, покислее, и готово: она температурила, покрывалась мокрыми болячками, расчёсывала их и плакала. Показывали старики Настю медикам, пичкали лекарствами и по утрам для закалки обтирали холодной водой; но противные красные пятна всё же возникали на малокровном лице и теле ребёнка, и кашу бабушка варила на жидком молоке, а то и вовсе на воде.

– Больше не хочу.

Внучка бросила на стол ложку и отпихнула тарелку.

– Но ты не поела! – сказала Вера Валерьяновна.

– Наелась я. Невкусно.

– Почему же – «невкусно»? Я пробовала!..

«А разве вкусно?» – подумала бабушка.

– Оставь. Не хочет – не принуждай. Дай ей леденец. Пей, Настасья, чаёк, и пойдём.

Придерживая пальцем крышку на фарфоровом чайнике, дед налил ребёнку немного заварки, а себе дочерна. Бабушка взяла с газовой плиты никелированный чайник и подлила в чашки подостывшей кипячёной воды.

– Нельзя Насте конфетку, – сказала Вера Валерьяновна. – Ты знаешь.

– Нет, дай. Ничего с ней от леденца не случится.

– Не стоило бы. Плохо кашу ела, – ворчливо произнесла бабушка, но, открыв посудный шкаф, покопалась в каких-то его тайных углах и протянула Насте леденец в обёртке, а другой незаметно от внучки опустила себе в карман фартука. Девочка с ловкостью обезьянки схватила конфету, быстро её развернула и кинула в рот.

– Спасибо, бабуля! Люблю тебя! Ты самая хорошая!

Она взяла из стеклянной вазы кружок подсолённого печенья и, смачивая его в чае, съела. На этом её чаепитие закончилось.

Дед вынес в прихожую скрипочку в чёрном футляре и свою походную спортивную сумку с музыкальными учебниками и нотами внучки. Настя обула валенки с галошами, запихивая в голенища складки тёплых шаровар, натянула на голову вязаную шапочку с помпоном, а поверх красивой рубахи с начёсом, украшенной на груди Микки-Маусом, надела дублёнку с капюшоном – бабушка подала, терпеливо постояв с развёрнутой шубкой, как домашняя прислуга. Быстро оделся моложавый дед, который до преклонного возраста носил не полноценное зимнее пальто, а легкомысленную заграничную куртку на «рыбьем меху», с застёжкой-молнией. Захватив скрипку и за ремень повесив сумку на плечо, дед посмотрел в настенное зеркало, висевшее в прихожей, поправил на шее шарф, на голове меховую шапку и тронул усы.

– Пошли, – сказал он и первым шагнул за порог в раскрытую хозяйкой дверь.

Настя замешкалась, обнимаясь с бабушкой. Вера Валерьяновна достала из кармана фартука и сунула ей в руку леденец.

– Пушиночка ты моя! – девочка припрыгнула от восторга. – Вот вырасту большая, я тебе много-много конфет куплю!

– А мне? – сказал дед за порогом. – Это я выклянчиваю для тебя леденцы.

– И тебе! И тебе!

– Хорошая у нас внучка.

Андрей Иванович взял Настю за руку и повёл.

– За что нам такое счастье? – умилённо сказала бабушка.




2


Можно было поехать на автобусе длинным кружным путём; но дед с внучкой любили пешие прогулки до музыкальной школы по узкой малолюдной улице, похожей на деревенскую.

Ветер дул не так сильно, как казалось из дома, но мороз градусов под двадцать пощипывал нос и щёки. На занятия следовало явиться к восьми; Андрей Иванович глянул под фонарём на ручные часы: было полвосьмого, времени ещё хватало. Фонари на деревянных столбах озаряли расчищенный от снега тротуар, прилегавший к частным домам окраины. Лёгкая пороша на тротуаре в электрическом свете посверкивала бриллиантиками и, как ворсистый ковёр смягчала шаги.

Город Григорьевск – старинный город. В нём с царских времён сохранилось много церквей, оборонительный вал с крепостной стеной, торговые ряды, казённые палаты и несколько окраинных улочек, подобных той, что вела деда с внучкой в музыкальную школу, составленных из избушек с подворьями, садами и огородами. За заборами тут лаяли на цепи собаки, а иные бегали в ошейниках на свободе; летом пели петухи и хрюкали поросята, а из некоторых дворов хозяева выводили пастись на лужок за огородами мелкую рогатую скотину: коз и овец. При советской власти начальство Григорьевска не успело перестроить улицу на современный городской лад; но её патриархальный облик ныне резко менялся. Шёл девяносто второй год. В стране спешно рушился социализм, наступала частная собственность, и на старых городских окраинах, самых тихих, уютных, зелёных, не запылённых и не загазованных, рядом с избушками росли немыслимые каменные терема, возмущая граждан обыкновенного достатка нахальным видом и тёмной сущностью. «Сколько стоят такие хоромы? – думали люди. – Откуда у их владельцев бешеные деньги? И почему милиция этим не интересуется?» Маленькой девочке Насте «повезло» расти в самую смутную пору, на «изломе истории» родной страны. Слово «перестройка» она слышала от взрослых, но про «излом» ничего не знала…

Она дёрнула деда за руку.

– Скажи, я сирота или нет?

– Что-что? – откликнулся Чугунов.

– Ну, сиротка я или не сиротка?

– Почему же?.. – заговорил Андрей Иванович в некоторой растерянности. – У тебя папа с мамой есть, и мы с бабушкой. Какая ты сирота? Ничего подобного!

– А вы меня в детдом не отдадите?

– Конечно, нет! Кто тебе внушил эту глупость? Дети во дворе?

– Ага, дети. Люда из нашего подъезда говорит, что, раз ко мне папа и мама не едут, значит, я сиротка, и вы с бабушкой отдадите меня в детский дом.

– Ой, дура! Ой, дрянь! – сказал дед. – Это Люда, что с первого этажа? Модная такая, с серёжками?.. Старше тебя, красива, а неразумна. В следующий раз, если будет щипать, скажи ей, что она глупая. Нет, лучше ничего такого не говори, просто ответь, что она неправа. Папа с мамой очень заняты, но, как освободятся, сразу приедут. Поняла?

– Поняла.

Не то, чтобы по-настоящему светало, но серая полоса расширялась от горизонта по небу, высвечивая сплошные облака и приглушая свет фонарей на земле. Снег похрустывал под башмаками деда и валеночками Насти, и ручка футляра с музыкальным инструментом мерно скрипела в руке Андрея Ивановича.



Читать бесплатно другие книги:

Третья книга Заура Зугумова, пережившего все ужасы тюрем и зон, продолжает захватывающее повествование о трагической суд...
Эта книга – сборник цитат великих мыслителей, общественных и политических деятелей, бизнес-лидеров и других выдающихся л...
Проза Андрея Макаревича уже стала особым явлением в современной культуре, которое так же интересно, как и другие грани т...
Не так давно Сейхан, наемная убийца, работала на зловещую организацию «Гильдия». Но сейчас она сбежала из нее, примкнув ...
За долгую творческую жизнь знаменитая английская писательница Элинор Фарджон (1881–1965) опубликовала около шестидесяти ...
Вниманию читателя предлагается сборник анекдотов. Тонкий юмор, блестящее остроумие, забавные парадоксы, комические ситуа...