Хроники пикирующего Эроса - Яковлева Анна

Хроники пикирующего Эроса
Анна Яковлева


Книга Анны Яковлевой «Хроники пикирующего Эроса» – документальная проза non-fiction о судьбах простых женщин на территории бывшего СССР, оказавшихся на сломе привычного образа жизни и перед вызовами нового времени. Книга посвящена российскому коду сексуальности, понимаемому как культурно-духовный код, и написана на основании откровенных личных писем и устных исповедей наших современниц. Создание книги инспирировано американским бестселлером писательницы Ив Энцлер «Монологи вагины», переведённой на многие языки мира и поставленной на сценах театров разных стран, в том числе и в России. Книга Анны Яковлевой издавалась в США в 2011 году под названием «Монологи русской вагины». Настоящее издание дополнено новыми историями. Защита женского достоинства в условиях нашей страны, с другим менталитетом, религиозными убеждениями и типом цивилизации, – задача более сложная, но и гораздо более для нас актуальная, о чём и свидетельствует эта книга. Адресуется самому широкому кругу читателей.





Анна Яковлева

Хроники пикирующего Эроса



Обложка: Александра Барыкина




Предисловие



7 января 2011 года от Р. Х.

Любовь – восхождение к Богу. Безлюбовность – оставление образа Божия в человеке. В этом сходились блестящие русские философы Серебряного века: Владимир Соловьёв, Николай Бердяев, о. Павел Флоренский… «С полом и любовью связана тайна разрыва в мире и тайна всякого соединения, – писал Н. А. Бердяев, – с полом и любовью связана также тайна индивидуальности и бессмертия. Это мучительнейший вопрос для каждого существа, для всех людей он так же безмерно важен, как и вопрос о поддержании жизни и о смерти. Это – проклятый, мировой вопрос… И поразителен заговор молчания об этом вопросе, о нём так мало пишут, так мало говорят, так мало обнаруживают свои переживания в этой области, скрывают то, что должно было бы получить решение общее и мировое. Это интимный вопрос, самый интимный из всех. Но откуда стало известно, что интимное не имеет всемирного значения, не должно всплывать на поверхность истории, должно таиться где-то в подполье? Отвратительная ложь культуры, ныне ставшая нестерпимой: о самом важном, глубоко нас затрагивающем, приказано молчать, обо всём слишком интимном не принято говорить; раскрыть свою душу, обнаружить в ней то, чем живёт она, считается неприличным, почти скандальным».

С тех пор, как были написаны эти слова, прошло сто лет. И, казалось бы, о половом вопросе сказано слишком много. Но осмыслен ли он в философии? Осмыслен ли просто людьми, любящими и нелюбящими, любимыми и нелюбимыми? Издаётся безмерное количество глянцевых журналов, где подробно объясняется, как увлечь мужчину, как удержать женщину, чем гарантировать любовь – горы статей и книг написаны сексологами, психологами, журналистами. А любовь так и остаётся тайной, и нет на неё Госстраха. Проводятся гендерные исследования, издаются труды учёных – и читаются при этом преимущественно самими авторами и их коллегами. Любовь и здесь оказывается каким-то маргинальным, необязательным явлением.

Ну да, все мы знаем, что бывает секс без любви, бывает и любовь без секса. Соблазнов много, и слаб человек. Обычно говорят, что всякий секс – естественный феномен, природный дар/наказание, как у животных, что мы обречены чувственности и нынешние нравы оправдывают почти любую сексуальность. Влияние Фрейда. Так просто и заманчиво свести высшее к низшему – и нет никаких тайн, всё «по науке». А только любовь, по Фрейду, – иллюзия, сублимация полового инстинкта, как и творчество, как и религия, как и любые иные высшие человеческие проявления. Однако эта методика применима к больной психике, нам же интересна здоровая душа, но здоровых душ, по Фрейду, не бывает: есть или болезнь, или удачная сублимация, т. е. заболевание, но компенсированное.

Старые русские философы различали у человека родовую любовь – так чаще всего они именовали сексуальность – и любовь индивидуальную. Только последняя относится к человеку как к уникальной личности, никогда и никем не заменимой. А любовь индивидуальная – это любовь-Эрос, восхождение к красоте и упоению, и любовь-каритас, любовь-сострадание, любовь-жалость. «И если любовь-Эрос не соединяется с любовью-жалостью, то результаты её бывают истребительны и мучительны, – пишет Бердяев. – В Эросе самом по себе есть жестокость, он должен смиряться жалостью, caritas, Эрос может соединяться с Агапэ. Безжалостная любовь отвратительна. Отношение между любовью эротической и любовью каритативной, между любовью восходящей, притяжением красоты и высоты, и любовью нисходящей, притяжением страдания и горя в низменном мире, есть огромная и трудная тема». Именно такая любовь и является путём к воссозданию в любимом и одновременно в себе образа Божия. Раствориться в другом, тем самым обретая себя, – вот диалектика любви.

Сегодня понятно, что всякая телесность – это духовно-культурный код. Отношение к телесности определяется не природными факторами, не биологией, а культурой. Бывают общества, где поощряется высокая степень обнажённости – и тут свои сексапильные «крючочки» и «пуговки»; там, где носили закрытые платья и длинные юбки, мелькнувшая ножка в белом чулочке сводила мужчин с ума; в обществах, где всё тело должно быть закрыто, кроме разве что глаз, – иные возбуждающие стимулы. Само по себе тело и его отправления могут считаться естественными и прекрасными, а могут – греховными, грязными, отвратительными. С пониманием телесности связаны, в свою очередь, многие явления культуры. Так, ночная сорочка появляется в Средние века, ибо даже наедине с собой человек стыдится своего тела. Мораль телесности поощряла в Европе моду на высокие и сложные причёски, которые для прочности заливались парафином и носились годами, от чего дамы, кстати сказать, не имевшие привычки мыться, обзаводились неразлучно с ними обитавшими насекомыми, и зуд бывал нестерпим. Собственно, как и запах тела. И это было нормой.

В некоторых культурах считалось нормальным вытравить плод, придушить или притопить «лишнего» младенчика, а стариков относить на одинокую смерть в уединённое место – и это тоже было нормой для этих культур. В современной западной культуре хоронят в закрытых гробах, и во Франции, например, вошли в моду «весёлые похороны» : тут принято не плакать и рвать на себе волосы, а с радостью вспоминать какие-нибудь забавные случаи, связанные с умершим. Культурам, где принято голосить по покойнику, таковское кажется полной дикостью – но это опять же тип культуры.

Русская телесность – это тоже своеобразный духовно-культурный код. Такие базовые ценности менталитета меняются медленно, но, тем не менее, меняются. Однако всё же что-то существенное остаётся – и так бывает, во зло или во благо.

Я начала эту книжку в праздник Рождества Христова 2011 года. Мы празднуем в этот день Боговоплощение. Богу возможно всё, и – и это чудо из чудес – тело человеческое оказалось соразмерно Господу. Как писал владыка Антоний Сурожский, «жизнь, Воплощение Христово нам говорит вот о чём: человек, даже его падшем состоянии, настолько глубок, настолько потенциально свят, что он может вместить в себя присутствие Божие, что он может быть местом Боговселения». Или вселения совсем другой субстанции… А потому «когда мы говорим о телесных, плотских грехах, то имеем в виду, что греховность наша, живущая в душевности и в духовности, порабощает наше тело, оскверняет его. Каяться должно прежде всего не тело, а душа наша. И это очень важно, потому что слишком часто мы думаем о нашем теле как об источнике искушения или зла: а этот источник – в нашей неочищенной, непросвещенной душевности, еще не до конца разгоревшейся духовности».

И хороним мы наших умерших в открытом гробу с последним целованием: так дОрог последний взгляд на любимые черты, так нужно последнее касание, потому что любовь каритативная нисходит с дорогими нам людьми во всю глубину смерти. Мы так особенно и любим эту бедную плоть, потому что ей, такой когда-то чудесной и цветущей, предстоит превратиться в прах.

Эта книга посвящена лишь одном аспекту телесности – русской сексуальности. Россия – страна сексистская. Настолько, что мало кто понимает это слово – сексизм. Думают, что это пропаганда секса, которого, по вошедшей в народные анналы оговорке, в СССР не было и которого нынче как бы в избытке. И лишь немногие знают, что сексизм – это дискриминация по признаку пола. А ведь назвать – значит явить, или, как сказали бы фольклористы, инвокация вызывает эпифанию. Без имени ничего как бы и нет – «улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать» (Маяковский), – хотя оно как будто и есть. Недаром всю тварь поименовал человек – Адам. Долгие годы молчания на эти темы привели к тому, что для описания тела и секса в обиходе не выработан нормальный язык. Нет слов – нет тела, или, по слову Дмитрия Пригова, «где скажем – там живём». А где не скажем – там не живём…

В первые годы советской власти проповедовался аскетизм, особый тип телесности: правильное тело – это отсутствующая вещь, отсутствующее тело. Ему, отсутствующему, не надо еды, пусть голодает, есть вопросы поважнее. Ему не нужно туалетов, оно не должно отправлять никаких естественных надобностей – туалетов в Советском Союзе и не будет, или они будут чудовищны по своей технологии – часто просто «очко», яма, вырытая в земле, – и по своему антисанитарному состоянию. Одежда – продолжение тела и модель мира: долой и её вместе с телом и миром! Пусть ходят в примитивной, бесполой одежде, в сапогах-гимнастёрках, ватниках и валенках: остальное – проклятая буржуазность. Моего деда, тогда комсомольца, судили товарищеским судом за то, что у него в доме обнаружилась «неправильная» кровать – если кто помнит, были такие, украшенные железными навершиями на спинках, называемыми в обиходе «шишечками» : тут заподозрили «буржуазность» и «вражескую вылазку».

Для репрессированного тела – своя мода: военизированная, рубахи-порты, френчи для чиновников – и невероятная грязь, везде и повсюду. Эта грязь – кладбищенская – концептуальна: попытка атеистическим образом развоплотить человека. И вещи, и тела. Бытовая вещь продолжает быть отпечатком внутреннего мира, однако отпечатком чрезвычайно своеобразным: чем меньше бытовых вещей и чем они беднее, тем достойнее их владелец. Сексуальная мораль от идей Александры Коллонтай «Свободу крылатому Эросу!» до бытовой «теории стакана воды» довольно быстро уступили место официальной моногамии и псевдовикторианской модели советского разлива. Происходит это на рубеже 1930– х, когда вся официальная идеология поворачивается к консервативным, прежде именовавшимся буржуазными устоям.

В 1940– е – 1950– е годы ситуация меняется: в быту и в искусстве становятся модными пышность и изобилие, сначала с «народным» уклоном (вышивки, искусственные цветы в городских квартирах), потом – с «аристократическим» (фарфор, хрусталь, ковры, пальмы в кадке). Однако разрешённая мода на изобилие не коснулась идеологических установок в отношении сексуальной морали: многие супружеские пары, долгие годы прожившие вместе без официального оформления брака, теперь его регистрируют в загсах, и устрожаются разборы на партсобраниях «за аморалку». На улицах и комсомольских собраниях преследовали «стиляг», молодых людей, пытавшихся следовать западной моде, отголоски которой доносились из-за «железного занавеса» – искореняли «разврат» : такую молодёжь считали подвергшейся «тлетворному влиянию Запада», «разложившимися элементами».

В 1960– е входит в моду «суровый стиль» – керамика вместо хрусталя, эстампы вместо картин, свободные, «голые» поверхности вместо салфеточек и скатертей, «маленькое платье», женские брюки, образ девочки-подростка. На Западе в это время бушует сексуальная революция, разворачивается движение хиппи, кредо которых было «Sex & Drugs & Rock &Roll» («секс, наркотики, рок-н-ролл» ), «make love, not war» («любите, а не воюйте» ), культ естественности и простоты – порою действительно принимавший асоциальные формы, что не отменяет значимости этой эпохи контркультуры в истории европейского общества. А в СССР общественная нравственность только начинает привыкать к открытым утверждениям о том, что у человека супруг может быть не первым партнёром, а до/без свадьбы тоже бывают сексуальные связи, которые необязательно представляют собой нетерпимую разнузданность. Через фарцовщиков доставали джинсы, и это была порицаемая форма одежды: как в 1950– е осуждались узкие штаны «трубочкой», а потом, напротив, – брюки широкого кроя, так в 1960– е джинсы вызывали жгучие подозрения: тут и «разлагающее» влияние Запада, и недопустимо облегающая одежда – «неприличная»; неявно «стиляжничество» связывалось в сознании начальства с «роком, сексом, наркотиками». Отечественная лёгкая промышленность в это время выпускала бесформенные брюки и широкие рубахи, а молодым хотелось носить приталенные, по фигуре, рубашки и обтягивающие зад «ковбойские» штаны. В советских магазинах иногда «выбрасывали» вполне себе аскетичный трикотаж, и «достать» его считалось большой удачей. Появились капроновые и нейлоновые чулки и колготки, однако ещё в мою бытность школьницей младших классов старшеклассниц не пускали в школу в таком «развратном» виде, заставляли носить чулки «в резиночку» с невероятно неудобным поясом-грацией, к которым были пришиты длинные резинки с застёжками.

В 1970– е и 1980– е опять вспыхнула борьба с «потребительством» – имея корни в традиционном интеллигентском презрении к материальному (понятно, зачастую вынужденному), кампания была поддержана и сверху, властями. По ведомству «потребительства» проходили картины в золочёных багетах, хрусталь, ковры, то, чем обустраивал свою жизнь обыватель. То был период тяги к «искусственному», изобильному, и именно это клеймилось властями как «мещанство». Но каждый устраивал свой рай из подручных средств: кто из искусственных цветов и фотографий веером на стене, кто из хрусталя, кто из джинсов и крашеной синькой под норку кошки, кто на курорте, а кто – отдыхая культурно в парке культуры. И расцвели курортные романы. О них мечтали, их искали, про них потом целый год рассказывали в компаниях.

Но при всех метаморфозах советского и постсоветского отношения к телесности одной из корневых, базовых основ массового менталитета остался сексизм: контекстуально или прямо утверждается, что женщина – не совсем человек, – а моделью человека выступает мужчина: она глупее мужчин, эмоциональнее, меньше способна к руководству и организации, при этом хитра, лжива, эгоцентрична, и место её – на кухне (о женщинах – железнодорожных рабочих, трактористках и шахтёрках-метростроевках скромно молчали в последние советские годы, но шумно восторгались ими в 1930– е – 1950– е).

Феминизм – борьба против дискриминации по гендерным признакам – до сих пор имеет в стране карикатурный имидж: феминистки, согласно этим представлениям, – это такие некрасивые старые бабы, сексуально неустроенные и потому мстящие мужчинам и рвущиеся их подчинить себе. В России нет ни одного популярного феминистского журнала, а меж тем именно популяризация идей равенства полов, уважения к достоинству человека независимо от его половой принадлежности, партнёрских отношений между мужчиной и женщиной сегодня – насущнейшая проблема. Сколько женских судеб сломано из-за господства в России патриархатного общества – модернизированного во многих отношениях, но сохраняющего как великую ценность уродливые модели отношения полов! У нас не просто отсутствует благоговение перед жизнью, к которому призывал Альберт Швейцер, у нас почти всякий готов отказать в праве на жизнь другому. И отказывают. И прежде всего – мужчины. Они готовы вступать в брак и заводить детей и в двадцать лет, а потом – в новый брак с женщиной младше их самих лет на двадцать и заводить новых детей и новую жизнь, а потом – и в шестьдесят, с разницей в возрасте с супругой лет в сорок, и снова детки, и снова желают прожить очередную счастливую жизнь. А оставленные жёны, их жизнь? А оставленные дети и дети, которых не успели вырастить, потому что изображали из себя молодого папу, когда уже стали дедами, – как с этим, нигде не жмёт, всё в порядке? Знакомая тридцатипятилетняя женщина горько и долго плакала, когда узнала, что у неё появилась сестра, на эти тридцать пять лет младше её.

Именно благодаря данному обстоятельству мною избран жанр документальной прозы. В первой части рассказывается о судьбах очень разных женщин, из различных социальных слоёв, отличающихся и характерами, и образованием – и всё это реальные истории реальных женщин. Во второй части собраны статьи и очерки нравов, касающиеся женских – а на самом деле самых что ни на есть общих, общественно и экзистенциально значимых – проблем.

Эта книга – документальная проза non-fiction о судьбах простых российских женщин, оказавшихся на сломе привычного образа жизни и перед вызовами нового времени. Она написана на основании откровенных личных писем и устных исповедей наших современниц.



Читать бесплатно другие книги:

На пути всей нашей жизни Господь посылает нам знаки и вразумления для нашего исправления. Сокровенные знаки Промысла Бож...
В книге на основе выявления, постановки и анализа концептуальных проблем теории и механизма правового регулирования лизи...
В 2013 году отмечается юбилей Дома Романовых – династии русских монархов, правивших Россией четыре столетия.Между двумя ...
Мир изменился. Нам, живущим сегодня, кажется, что он изменился внезапно. На самом деле, это не так. Роман «Родовое прокл...
Ценные бумаги являются необходимым спутником рыночной экономики. Повышенный интерес современной науки к эмиссионным ценн...
Роман «Отравленная сталь» представляет собой продолжение романа «Все пришедшее после» и так же, как первая книга, посвящ...