У кладезя бездны. Бой вечен Афанасьев Александр

– Мне это кое-что напоминает.

– Что именно?

– Аль-Каида.

Юлия кивнула, она серьезно смотрела на меня.

– Я это тоже заметила. Очень много схожего с Аль-Каидой Бен Ладена. Возможно – все это – дело рук одних и тех же людей, конструкторов систем. Мне кажется, что кто-то извлек уроки из разгрома Аль-Каиды и постарался учесть их все.

Кто… а Тимур и есть. До назначения на пост директора САВАК и министра безопасности он ведь чем-то занимался, верно? Этим и занимался. А на пост директора САВАК его перевели не просто так – Махди вот-вот должен был появиться, и шахиншах расставлял актеров по местам. Каждый должен был сыграть свою роль в чудовищной мистерии, которая, даже сорванная, – стоила жизни миллионам.

А может быть – генерал спецслужб Абубакар Тимур, учившийся у нас, в России, и был одним из настоящих создателей Аль-Каиды?

Эх, Каха Несторович, Каха Несторович… Как же тогда прозевали шахиншаха и все его осиное гнездо. Как же могли тогда купиться на его льстивые заверения в верности и обещание порядка, который наводился кровью и немыслимыми беззакониями. Минутная слабость, нежелание связываться и ворошить осиное гнездо его сына, Александра Пятого, – какой кровью потом обернулись! Конца-краю этому не видно! Правильно сказано в Библии – что может быть общего у добра со злом? Минутное согласие со злом, нежелание бороться со злом – обернулось Бейрутом девяносто второго и Тегераном две тысячи второго. Только сейчас я начинаю понимать, что в событиях в Бейруте – виноваты были не только англичане с американцами. Но и мы тоже. Потому что дали укорениться злу.

– Это и был Тимур. И сэр Джеффри Ровен. Люди могут умирать… но дело их продолжает жить. Финансирование.

– Что?

– Что у них с финансированием? Британии сейчас явно не до того, они в долгах как в шелках, у них разрушена вся страна, погиб флот. Кто их финансирует? Как? Это не просто – нужны расходы, которые может себе позволить либо казна, либо очень богатый человек. Кому это надо? Узнаем – накроем всю цепь.

– Мы подозреваем… Есть несколько точек. Константен и Танжер. И Золотой берег, эль-Аюн.

– Офшоры…

– Точно. Все упирается в офшоры. Но деньги очень большие, мы пытаемся их отслеживать.

– Поможешь мне в этом.

– Слушаюсь, мой господин…

Теперь уже я посмотрел на Юлию, прямо в глаза.

– Тебе это не идет.

– Я знаю…

– Останешься сегодня? – сам не знаю, зачем ляпнул я.

Юлия долго смотрела на меня, потом приложила палец к своим губам. Затем к моим.

– Не опошляйте то, что есть, сударь. Я ведь могу и согласиться…

И ушла…

Николаю я звонить не стал. Вместо этого я напился. Отличный способ начинать новое дело – с пьянки. Напился я так, что на следующий день с трудом вспомнил, кто я есть. Но все остальное – я помнил.

Не забыть…

Танжер

Лето 2013 года

Говорят, что неправильное опохмеление может привести к длительному запою. Наверное, это и в самом деле так – не проверял. И проверять не хотел.

Вообще – давно так не закладывал. Как-то так привыклось, что спиртное не решало ни одну из моих проблем – и потому я давно не употреблял его. Максимум – пару-тройку шампанского и коктейлей на приеме или неофициальной вечеринке. А вот сейчас напился всерьез, до одури.

Проснувшись утром, спросил кофе и выпил три больших кружки, одну за одной, потом долго стоял под контрастным душем, то обжигающе-горячим, то ледяным. Придя в себя, взял походный набор вещей, заказал по Интернету билет в Бейрут и отправился в аэропорт. По дороге остановился – и кое-что послал экспресс-почтой на ящик до востребования, который я тоже заказал по Интернету… хорошая вещь Интернет. Мест почти не было, причем мест не было в высшем классе. Придется лететь эконом – хорошо, что недалеко.

В Бейруте, красующемся новыми небоскребами и ослепительно сверкающими куполами торговых центров – их почему-то полюбили строить с зеркальными панелями, последний, в виде громадной горы, построили в Верном – я доехал из нового аэропорта до старого, на самом берегу, на метропоезде, двигающемся по проложенной над дорогой линии со скоростью сто километров в час. Взял экскурсионный билет до Танжера на дирижабль… дело в том, что для экскурсионных поездок не спрашивали паспорт, просто покупай билет и лети. Здесь же, в интернет-кафе, заказал два обратных билета из Танжера с открытой датой: один в Константинополь, другой в Берлин. Город был чужим, мало ли как обернется. Деньги есть, да и не так это дорого стоит.

На этом маршруте – работали невообразимо огромные «Слоны», которые только в экономическом классе могли вместить до восьмисот человек в свою двухпалубную кабину и часть их моторов, а так все оборудование – приводилось в действие за счет специальных тканевых батарей, покрывающих сверху весь дирижабль. Здесь же, в экскурсионно-представительском варианте, он вмещал всего триста человек, к услугам которых было три палубы, в том числе специальная смотровая для любителей острых ощущений – даже с открытой галереей. Когда пришло время – автоматический лифт доставил нас на причальную вышку, длиной в восемьдесят метров, и стюарды развели нас по положенным местам. Приметой нового времени была арка, через которую были вынуждены пройти мы все. Террористы не дремали – и только дьявол знает, где они нанесут очередной свой удар.

Кресла в дирижаблях совершенно не были похожи на самолетные – здесь все было отделано под старину. Благородное мореное дерево, кожаные кресла, столики с напитками. Дирижабль летел относительно медленно, всего девяносто километров в час на крейсерской скорости, обычно держали километров восемьдесят. Полет на нем – был похож на полет на ковре-самолете: ни шума моторов, ни тесноты, ни воздушных ям. Дирижабль был слишком большим, чтобы с ним что-то случилось – если, конечно, не умыслят зло террористы.

Здесь, конечно же, был wi-fi, я достал нетбук, подключился. Проверил сперва нужные места – там, где меня могли ожидать сообщения, потом начал просматривать новости – все то же самое, ничего необычного. Мир то ли развивается, то ли катится ко всем чертям, то ли и то и другое одновременно. Потом – зашел на страноведческий сайт, начал изучать Танжер – пока виртуально, по спутниковой карте высокой четкости.

Танжер был городом-государством, не относящимся ни к одной нации, но находящимся под покровительством Франции. Африканской Франции, естественно. Он находился в чрезвычайно выгодном с географической точки зрения месте – в Гибралтарском проливе, отделяющем Средиземное море от Атлантического океана – поэтому сам Бог велел ему быть крупным и хорошо оснащенным морским портом. Он им и был, но не только.

В политическом отношении Танжер представлял собой свободный город и находился под покровительством Франции, хотя французские законы здесь не действовали и хотя он располагался на территории Испанского Марокко, неотъемлемой африканской территории Королевства Испания. У него не было собственной армии – зато здесь были расквартированы части французского Иностранного легиона численностью в две роты, полиция здесь была своя – но здесь же было представительство французской Сюрте. Которое что-то делало… но справиться с Танжером, наверное, не смог бы и весь Иностранный легион в полном составе.

Танжер был главным финансовым и операционным центром всей нелегальной деятельности в этом регионе мира, примерно таким же, как Гонконг или Могадишо, этаким средиземноморским Гонконгом. В России – оплотом контрабандистов и торговцев наркотиками, главным центром по отмыванию денег считался Бейрут – но операции в Бейруте и близко не шли в сравнение с тем, что творилось здесь. Его конкурентами были Касабланка, Рабат и Канарские острова, где тоже были порты и хватало всякой преступности – но это не шло ни в какое сравнение с Танжером. Дело в том, что в Танжере не было нормального законодательства и не было нормальных законодательных органов, чтобы принять новые законы. Танжер управлялся мэром, который выбирался не жителями, а городским собранием из двадцати человек, каждый из которых представлял какой-то финансовый или криминальный клан. Законы не принимались, потому что невыгодно было их принимать: гражданское право здесь, например, регулировалось Гражданским кодексом Наполеона 1802 года, а суды – работали на прецедентной системе права. Хотя и опирались они в своей работе на кодексы – но трактовали их, как хотели. Здесь до сих пор не существовало наказаний за многие известные в современном мире преступления – такие, например, как отмывание денег. Не было здесь и налогов – точнее, они были, но были минимальными, потому что ни армию, ни полицию содержать не приходилось, а органы власти здесь были минимальными и по численности, и по влиянию на жизнь города.

Танжер был главным центром доставки и распределения кокаина на всю Европу и на Российскую Империю, точно так же, как героин распространялся из Гонконга и Могадишо. Кокаин считался этаким аристократическим наркотиком, менее опасным, чем героин, – исключительно потому, что его надо было вдыхать, а не вкалывать в вену. До двадцатых годов он и вовсе был разрешен: бонбоньерку с кокаином брали, отправляясь в высшее общество[14]. Кокаин производился в Южной Америке и перебрасывался сюда по воде и по воздуху, перехватывали хорошо, если пятую часть наркопотока. В самом Танжере располагались штаб-квартиры крупнейших преступных организаций европейского континента – прежде всего французских, итальянских и сицилийских, были и русские, и германцы. Они – твердо держали в своих руках розничную торговлю – конечное распространение, наиболее выгодный кусок. В аристократической и богатой Европе кокаин стоил три, пять, а то и десять цен нью-йоркской улицы, латиноамериканские кланы не раз и не два пытались прорваться на европейский рынок самостоятельно – но это никогда не заканчивалось чем-либо иным, кроме большой крови. Латиноамериканцы просто не знали местных правил и не могли играть по ним: бывшие и действующие сотрудники спецслужб на твоей стороне и работающие как часы машины гестапо и русского МВД – против тебя глобальные системы слежения и идентификации, применявшиеся ранее против террористов, но теперь работающие и против наркоторговцев, многолетние, выстраивающиеся поколениями связи. Торговец в Марселе, крупном центре наркораспространения на континенте, не купит у незнакомого человека, предложи он хоть какую цену – потому что продавец может быть тайным сотрудником гестапо. Торговец в Кельне не продаст незнакомому человеку, потому что и он может быть агентом гестапо. Латиноамериканцы просто привыкли к другой игре… более открытой и бесшабашной, они пытались диктовать условия здесь и налаживать контакты – но были схвачены гестапо так быстро, что не успели даже понять, что происходит. И схватили с санкции танжерских кланов, которые просто сдали лезущих не в свое дело чужаков – до единого. Полиции тоже было в какой-то мере выгодно существование status-quo… всех наркотиков, которые идут сюда, не перехватишь, но наличие кланов, устанавливающих монопольно высокую цену, имеет многие преимущества. Высокая цена ограничивает наркоманию среди бедных… у бедняка просто не хватит денег на дозу, и вовлекать его не будут, потому что не окупится – денег нет. Употреблять будут только люди с деньгами, те, которые не пойдут на улицу с ножом добывать деньги на дозу. Да и то в небольшом количестве – потому что высокая цена ограничивает объем потребления. Кланы самостоятельно регулируют проблемы между собой, не допускают эксцессов, бандитских стычек и перестрелок на улицах. Они стараются выглядеть добропорядочными бюргерами или месье, создавая банки, вкладывая деньги в недвижимость, в другие легальные предприятия, – и тем самым они способствуют оживлению и развитию экономики. Согласитесь: это куда лучше, чем бандитские игрища колумбийцев и мексиканцев на улицах с перестрелками средь бела дня и несовершеннолетними наемными убийцами: вот почему на мексиканцев, пытавшихся проникнуть в Европу, местный преступный мир и гестапо обрушились, как тонна кирпичей с десятого этажа строящегося дома.

Вот таким был город Танжер, стоящий во главе всего. Гнездо организованной преступности, порт и одновременно – один из лучших курортов региона. Тебя здесь не ограбят местные подростки на улице и не обсчитает официант в таверне – потому что мелких жуликов могут вывезти в пустыню и бросить там связанными. Или вывезти в Атлантику на катере – в качестве приманки для акул. Там, где гнездовье орлов, – воробьям делать нечего…

Подали ужин на серебряных, а не пластиковых подносах, не так, как в самолете. За дижестивом мы собрались компанией: двое высокопоставленных приказчиков из Русско-Азиатского банка, товарищ управляющего из Донского, еще несколько человек из разных товариществ и обществ, трое военных, включая меня, – хотя я не совсем военный, я – флотский. Разговор – конечно же, о делах, о восстановлении после Второй мировой, о проникновении русского капитала в Африку и Латинскую Америку, о возможности торговли и открытия производств. Правильный капитал – всегда идет рука об руку с военной мощью, а правильное государство – всеми силами поддерживает экспансию своего капитала. Теперь, с наличием военных баз в Африке и перспективами в Латинской Америке – настала пора трогаться в путь и капиталу. Без экономического завоевания – военные победы не имеют никакого смысла…

Так что не зря, ох не зря, нас, военных и флотских, пригласили в свою компанию деловые, и не зря – накрывали стол: за один этот разговор о своих нуждах и чаяниях им у себя премии немалые выпишут…

Потом – погасили свет, и мы устроились в кроватях на верхней палубе, а кто – и в выдаваемых по потребностям гамаках, как на стародавних судах. Летим, как плывем… хорошая все так штука, дирижабль…

В Танжер мы прибыли сразу после завтрака, утром. Дирижабль плыл над танжерским заливом, приближаясь к причальной вышке на холме Монтань. Внизу – безумие белых парусов и солнечные зайчики линз – дирижабль для многих был по-прежнему в диковинку…

В двадцать первом веке живем, господа…

Не выходя из аэропорта, я набрал телефонный номер из общественной кабинки. Собственно говоря, только ради этого я сюда и прилетел – ради одного телефонного звонка и возможной встречи. Генерала Тимура не найти просто так: нужны союзники. Причем – союзники с той стороны баррикад, которые имеют возможности действовать не совсем легальными методами и которых не воспринимают как государственных служащих. Такие союзники у меня были… возможно, были. Возможно…

– Манхэттен-банк, добрый день…

Конечно же, это был секретарь. Глупая кукла, которая сидит в присутствии и всем говорит именно это – добрый день. Телефон я нашел в адресной книге, а название конторы – в документах Отдела специальной документации МИД. У нас здесь есть консульство.

– Добрый день, сударыня. Извольте пригласить месье Микеле Альвари к аппарату.

– Не уверена, что он на месте, месье, возможно, вам будет удобнее поговорить с менеджером, он…

– Ничуть не удобнее. Мне нужен именно месье Микеле Альвари.

– Я посмотрю… как вас представить?

– Никак. Напомните ему про случай в Нью Эйдж Арена. Нью-Йорк, год назад.

– Извольте немного подождать, месье.

Микеле этот случай должен был помнить. Тот случай, когда он схватился с тремя совершенно потерявшими страх неграми, а потом – с ними пришлось разбираться уже мне – должен был заметно повысить его самооценку и самоуважение. А для итальянцев – это очень важно, в отличие от русских, им очень важно, что о них думают другие люди.

Трубку взяли быстро.

– Слушаю вас… – это был Микеле.

– Это я, Микеле…

– Дон Алессандри…

– Не называй имен. Я в аэропорту, можешь заехать? Есть дело.

– Не вопрос, дон Алессандри. У вас все нормально?

– Да, все в порядке. До встречи.

Я повесил трубку первым.

Работая в Нью-Йорке в такой опасной и скользкой сфере деятельности, как оказание частных охранных услуг и торговля оружием, – нельзя не иметь дело с сицилийской мафией, которая пустила корни в этом городе еще в конце позапрошлого века. Сицилия – жестокое место, место, где смерти больше, чем земли, а умереть в постели от старости – невиданная роскошь. Долгие годы сицилийские крестьяне, спасаясь от кровной мести или просто желая лучшей жизни для себя и своих детей, на последние деньги покупали билет на пароход и в трюме, в каюте без окон, третьим классом отправлялись через океан. На той стороне океана – их никто не ждал, они встречали чужое, равнодушно или даже враждебно относящееся к ним общество, говорящее на другом языке: наверх надо было пробиваться зубами и когтями. Но им было не привыкать – ни пробиваться, ни голодать, ни работать на работах, которые не будет делать уважающий себя абориген. Как и у себя на родине, на Сицилии – они сбивались в стаи, селились в одних и тех же домах, потому что вместе выживать было легче. Они не спускали никому оскорблений на Сицилии, поддерживали обычай кровной мести – и не видели оснований к тому, чтобы менять свои привычки здесь. Так в Новом Свете появились люди, которые «отличались сдержанностью и зловещим спокойствием – эти черты отличали каждого члена организации, от князя и до последнего крестьянина – издольщика». Так говорил о мафии человек, который в тридцатых годах побывал на Сицилии и видел все своими глазами.

Мафия не росла сама по себе – ей дали укрепиться. Вырасти из просто организаций итальянских мигрантов – в параллельную власть, располагающую гигантскими деньгами, иногда сравнимыми с государственным бюджетом. Сначала – мафия поднялась на законе Уолстеда, или на сухом законе, – его отменили не потому, что он был неправильный, а потому, что у государства не было сил обеспечить его выполнение, потому что Америку наводнили шайки дерзких и жестоких преступников, перемещающихся на быстрых машинах хот-род[15], вооруженные армейским автоматическим оружием и вступающие в бои не только с полицией – но и с мелкими подразделениями регулярной армии. Основные сливки от сухого закона сняла именно мафия, открывшая по всей стране десятки тысяч подпольных распивочных: мафиози были организованны, жестоки, они охватывали всю страну и имели достаточно денег для того, чтобы закупать крупные оптовые партии спиртного. Потом, годах в пятидесятых, до этого мафия притихла, в основном вкладывая деньги уже в легальный бизнес и продвигая идею центров игровых развлечений – появилось новое Эльдорадо, сулившее прибыли, многократно превосходившие те, которые мафия получала от торговли спиртным. Кокаин…

Директором ФБР с 1921 по 1974 год в САСШ был Джон Эдгар Гувер – но он возвысился еще раньше, когда возглавлял ведомство Генерального инспектора при министерстве юстиции США, а это было еще в десятых. Гувер стал родоначальником и архитектором всей классической системы правоохранительных органов САСШ, создателем Федерального бюро расследований и Специальной разведывательной службы, первоначально просто ответвления от ФБР. До Гувера – министерство юстиции даже не могло вести досье на подозрительных граждан – это считалось нарушением прав личности. В стране не было нормальной разведки[16], не было федерального правоохранительного органа – с преступниками боролись местные шерифы и полицейские управления городов, да сыскное бюро Ната Пинкертона, которое и было настоящим прообразом ФБР. Когда Гувер умер – фактически на своем рабочем месте, – в стране сложилась мощнейшая, не уступающая сыскной полиции и гестапо система внутреннего сыска, где хранилось досье на каждого американского гражданина. Именно Гувер в тридцатые и сороковые сыграл поистине выдающуюся роль в предотвращении еврейско-коммунистического мятежа в САСШ и приходе к власти троцкистов-коммунистов. В условиях тяжелейшего экономического кризиса подобный исход событий был вполне возможен: несколько миллионов американских семей голодало, забастовщики вели бои с американской армией и полицией, угрожая самому существованию государства[17]. Но вот мафию – Гувер не видел в упор, ФБР выпускало один меморандум за другим, где утверждала, что численность всех мафиозных группировок в стране не превышает… одной тысячи человек. Только после смерти Гувера, в семьдесят восьмом вышел шокировавший нацию меморандум, в котором численность мафиозных группировок оценивалась в полмиллиона человек, а бюджет мафии – в сто миллиардов долларов в год…

Мафия была частично побеждена в восьмидесятые и начале девяностых, когда президентами были Фолсом и Меллон-старший. Первый удар по мафии был нанесен законом RICO – Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act, закон о коррумпированных и попавших под влияние рэкетиров организациях. Закон, не совсем соответствующий Конституции и основополагающим принципам права, он позволял конфисковывать и сами такие организации, и их собственность без прямой связи с криминальным бизнесом.[18] Второй удар, даже двойной, был нанесен со стороны криминального мира – были отменены поправки о сегрегации[19] и допущено резкое разрастание мафиозной активности в соседней Мексике. Это привело к быстрому, в течение всего десятилетия, появлению и разрастанию до организаций национального масштаба негритянской мафии и скопища латиноамериканских мафий. На место уже остепенившихся итальянцев приходили другие преступники, они были молоды, голодны и злы.

Итальянская мафия мимикрировала. Больше – считалось бесчестием заниматься наркотиками, мафия перешла из откровенно нелегальных сфер бизнеса в полулегальные. Городские подряды, выигрываемые по высоким ценам, вывоз мусора, службы такси, прачечные, ресторанчики. В новом веке – мафия специализировалась уже на исключительно легальных подрядах и делах, просто делаемых за счет коррупции, подкупа и разложения государственного механизма. И за счет того, что бизнес, подконтрольный итальянцам, не платил дань негритянским и латиноамериканским бандформированиям.

Семья Альвари наследовала одной из пяти семей Нью-Йорка – Страччи, и входила в Комиссию – высшее объединение мафиозных главарей страны, где пять семей считались чем-то вроде высшего совета, определяющего мафиозную политику страны. Сама семья Страччи – развалилась под ударами ФБР и «Черных братьев» – в восемьдесят втором несколько негритянских боевиков ворвались на свадьбу и открыли автоматный огонь. Уцелевших собрал под свое крыло капореджиме семьи, Онофрио Альвари. После того, как он взорвал бомбу в одной из негритянских церквей во время службы и совершил еще несколько жестоких расправ над негритянскими официальными и неофициальными лидерами – его стали звать дон Онофрио Альвари. Он же – унаследовал место Страччи в Комиссии, высшем совещательном органе североамериканской мафии.

В Нью-Йорке я имел деловые отношения практически со всеми семьями, конечно – чисто деловые. Но только с доном Онофрио они переросли еще и в дружеские. Я не был членом одной из семей – для русского это было почти невозможно – но это не мешало регулярно получать мне приглашения на все семейные праздники Альвари и играть с этими людьми в карты и другие игры, в какие умел.

Зачем я был нужен дону Онофрио? По разным причинам. Во-первых, я был опытным разведчиком и специалистом по безопасности – и это значило, что я мог достать самые современные системы противодействия прослушиванию, которые давали возможность спокойно жить и разговаривать. Североамериканцы, даже военные, так и не смогли расшифровать действие нашей системы подавления, основанной на скользящих помехах и нелинейных алгоритмах – а это значило, что бизнес дона Онофрио был хорошо защищен, и судебного преследования бояться не стоило. Для всех своих офисов дон Онофрио приобрел специальные машинки для уничтожения документов, которые их просто дематериализовывали, и систему компьютерной безопасности за десяток миллионов долларов. Эта система безопасности включала в себя мощный файерволл, через который не могли пробиться лучшие специалисты ФБР, систему коммерческого шифрования, разработанную для русских банков, которую можно раскалывать до морковкина заговения, и систему ключа. Как только человек уходит – он запускает процесс выключения компьютера, и система отрезает от базы данных кусок, помещая его во флеш-карту – и теперь, даже если компьютер изымут, если он попадет к расшифровщикам – они ничего не смогут сделать, если у них не будет оригинального ключа и пароля. И, естественно, систему электронного противодействия прослушиванию помещений. Думаю, агенты ФБР, занимающиеся прослушиванием социальных клубов в Бруклине, – сказали в мой адрес немало ласковых…

Во-вторых, дон Онофрио даже в старости был довольно любознательным человеком. И ему просто доставляло удовольствие дружить с русским дворянином, который для него был – как человек из иного мира. У дона Онофрио было четыре сына и две дочери – и они почти всегда присутствовали на семейных торжествах: по-моему, дон Онофрио просто хотел показать им, как должны выглядеть и действовать нормальные люди. Пусть он сам был закоренелым преступником – но своим детям он такой судьбы не хотел…

Зачем это было нужно мне? Для влияния, для чего же еще. У меня перед Североамериканскими Соединенными Штатами нет никаких обязательств, я просто делаю бизнес и приобретаю нужные контакты. Контакты, которые пригодятся потом либо лично мне, либо Империи в целом, друзей, которые в жизни никогда не бывают лишними.

К тому же – я искренне считал и продолжаю считать, что лучше всего иметь такую преступность, как семья Альвари-Страччи, чем такую, какую и мне довелось повидать. Мексиканские кланы и картели – с перестрелками на улицах, настоящими уличными боями, с обстрелами полицейских участков из пулеметов и гранатометов, с несовершеннолетними убийцами, которым нет и четырнадцати, но у которых на счету по несколько десятков трупов, с горами кокаина и золочеными пистолетами. Или «Черные братья» – горящие дома, растерзанные, убитые, избитые, изнасилованные люди и разломанная серверная с оборудованием за миллион долларов – которое толкнут на базаре за пару тысяч, чтобы выручить деньги на дозу. Как говорится в одной хорошей песне: «Что тебе нужно – выбирай!»

Примерно через двадцать минут – я увидел пробирающуюся к зданию ВИП-терминала целую колонну. Огромный, удлиненный «Майбах», который в местной тесноте города-государства был как слон в посудной лавке, и следом за ним шел громадный, черный, увешанный хромированными кенгурятниками «Форд Экскурсион» – самый большой гражданский внедорожник в мире. Наш «Егерь», даже с самым удлиненным кузовом – и то был меньше его. Такие машины в городе, где большинство ездило на европейских микролитражках, – были вызовом и обществу, и конкурентам. Впрочем – это был самый безобидный вызов из возможных.

Через зеркальное, односторонней видимости окно я наблюдал за тем, как из «Майбаха» вышел Микеле – возможно, уже дон Микеле, потому что старший в этой семье, Пьетро – категорически отказывается иметь дело с каким бы то ни было криминалом и публично отрекся от семьи – а для итальянцев это как нож острый. Микеле был одет так, как одеваются боссы мафии – черная рубашка и белый галстук, костюм темно-серый, почти стального цвета – а не белый, как у латиноамериканцев. Впрочем, латиносы всегда отличались дурным вкусом и еще более дурным нравом. Микеле окружала охрана, выглядящая вполне профессионально. Открыто она оружие не держала – не та масть, но вот чемоданчики я узнал. Нажал на кнопку на ручке – и у тебя в руке автомат.

Пора идти…

Прямо у машины – обнялись, как это было принято у итальянцев, в отличие от американцев, они не соблюдают личную зону полтора метра и всегда хотят обнять старого друга, которого давно не видели. А вот целоваться по русскому обычаю не стали – у итальянцев поцелуй между мужчинами считается признаком педерастии.

– Доброго здоровья, дон Алессандри. Как долетели?

– Спасибо, прекрасно. Доброго здоровья и тебе, дон Микеле и твоей семье. И удачи в делах, каким бы они ни были.

– Я не дон.

– И я тоже. Не забывай об этом.

– Как же тогда вас называть?

– Можешь – просто по званию. Я вице-адмирал русского флота. В отставке.

Про себя подумал – «наверное». В САСШ – я редко упоминал свое звание, чтобы не вызвать излишнего любопытства и вопросов. Там все знали мой дворянский титул, и этого было достаточно.

Микеле отступил в сторону:

– Прошу.

Кто-то попытался взять у меня из рук чемоданчик – но я вежливо оставил его при себе. А то мало ли…

В «Майбахе» – эту же марку машины предпочитал и я – было прохладно, темно, в отличие от жаркой улицы, здесь поддерживалось строго двадцать два градуса. Кресла здесь были – как высшем классе в самолете, они даже раскладывались в некое подобие шезлонга, и можно было поспать…

– Не ожидал вас здесь увидеть, синьор… – сказал Микеле.

– Прилетел дирижаблем.

Микеле понимающе кивнул. Все данные из аэропорта о прибывающих – моментально попадают туда, куда надо. Город полностью под контролем мафии, намного хуже, чем Лас-Вегас.

– Как поживает уважаемый дон Онофрио?

– Он купил ферму. И расширяет ее. Занимается скотоводством. Здесь есть хорошие места для этого.

Микеле помолчал и добавил:

– Мы простые люди, синьор Алессандро. Родом из крестьян, поэтому моего отца и тянет так к земле и простому крестьянскому труду.

– Честному, заметь, труду.

– Да, честному, синьор.

Что касается последнего – то я в это не слишком верил. С дона Онофрио станется отправлять кокаин в Европу в замороженной говядине.

– Я вижу, вам удалось выбраться сухими из воды, да, Микеле?

– Да, синьор. Лучше не спрашивайте… Люди говорили, что вы выступили на стороне власти и погибли.

– Меня не так просто убить. Хотя меня вывезли оттуда едва живого.

Я не стал уточнять – откуда именно.

– Вы странный человек, синьор Алессандро. Зачем вы защищали власть, ведь это – не ваша власть и не ваша земля?

– Откуда ты знаешь?

– Не ваша, синьор, – повторил Микеле.

Может, и в самом деле – не моя. В драке самая лучшая позиция – наблюдать со стороны, как дерутся другие. Но не говорить же правду…

– Видишь ли, Микеле, я дворянин и офицер. В этом качестве я должен действовать во благо Родины и Престола и предпринимать все возможные действия к усилению Империи. Великобритания – наш вековечный враг, это страна, которую населяют подлые и злонамеренные люди, причинившие много зла моей стране. Поэтому я и воевал не столько за Североамериканские Соединенные Штаты, сколько против Великобритании, потому что враг моего врага вполне может быть моим другом. Особенно если сам захочет подружиться. Точно так же и Российская Империя – вступила в войну не на стороне САСШ, а против Британской Империи. Мы победили ее – и теперь будем делать все, чтобы она не смогла подняться. Потому что, если она поднимется, – будут новые войны и новые злодеяния, понимаешь?

– Да… – кивнул Микеле. Все-таки он тоже в душе – оставался очень простым и бесхитростным человеком. Это капореджиме, советник – должен окончить университет и быть хитрее самого Макиавелли. Дону – достаточно быть жестоким и ничего не прощать.

– Как вас здесь приняли?

Микеле зловеще улыбнулся:

– Наша семья, дон Алессандро, не нуждается в том, чтобы ее кто-то принимал. Мы сами приходим туда, куда считаем нужным. И мы пришли сюда не вчера, понимаете?

Понимаю… Значит, у семьи уже были дела в Танжере, и когда в САСШ стало действительно жарко – они просто перебрались сюда.

– Возвращаться не собираетесь?

– Пока непонятно, что будет, лучше держаться от всего этого подальше. Да и отец – говорит, что за Африкой – будущее, двадцать первый век.

Возможно, что так оно и есть…

Немного отвлекаясь – а знаете, почему Микеле оказал мне такое уважение и встретил лично в аэропорту? Нет, не потому, что мы с ним знакомы и как-то раз набили морды трем неграм, стоя спиной к спине. А потому, что я вице-адмирал Русского флота. И потому, что у нас на атлантическом побережье Африканского континента строятся две крупные постоянные базы ВМФ и ведутся переговоры еще об одной. Здесь, в Танжере, да и во всех других местах, контролируемых преступными синдикатами, – важно не то, что ты есть, а то, какое впечатление ты производишь на людей. Возможность безнаказанно, раз за разом совершать преступления, не неся ответственности, – базируется на страхе и уверенности окружающих в том, что это так и должно быть. Микеле встретил меня столь демонстративно именно потому, что в аэропорту явно были наблюдатели от других кланов. И уже вечером – они будут знать мое имя и звание. И тогда возникнет вопрос: какие отношения у семьи Альвари с русскими. Нужные люди – вспомнят, что я и в Нью-Йорке поддерживал отношения с Альвари более чем просто деловые. И теперь – если кто-то из конкурентов захочет затронуть деловые отношения семьи Альвари – он поневоле задастся вопросом: а чем ему это может грозить? Ничем? Или семья Альвари – в какой-то мере представляет интересы русских в регионе, и, затронув Альвари, ты затрагиваешь русских? Это принципиально важный момент, и для многих он может стать тем самым камнем на чаше весов. Так что – Микеле заплатил бы мне, если бы мог и осмелился предложить – чтобы я приехал к ним в Танжер.

– Твой отец мудрый человек, Микеле. Жизненно мудрый…

Микеле ничего не ответил. Но я знал, что похвала ему приятна.

– Как ваш бизнес здесь? Процветает?

– Если бы… Толкаемся локтями. Скоро ферма отца будет приносить больше дохода, чем банк. Слишком много людей на одной квадратной миле суши…

Мигая фарами, взревывая клаксоном-крякалкой, наш небольшой конвой пробился через городские пробки, подкатил к блокпосту. На нем стояли бойцы Испанского иностранного легиона, я наблюдал с интересом…

Все было проще, чем я думал. Мигнув фарами, «Майбах» вырвался из общей очереди на обочину, покатился, вздымая в воздух столбы пыли, «Форд» не отставал. Никто и не подумал нас остановить для проверки, испанский легионер просто поднял перед нами шлагбаум, и мы прокатились дальше – без очереди…

– Зачем только шлагбаум поставили… – сказал Микеле, – десять тысяч песет в месяц…

– Это много? – поинтересовался я, потому что не знал курса песеты.

– Достаточно… На машину хватит…

И в самом деле много…

За Танжером – было уже испанское Марокко. Какая-то серая, выжженная солнцем земля чередовалась с зелеными рощами и серо-бетонными прямыми, как стрела, полосами акведуков. Дорога была хорошей, бетонной, со стальными отбойниками. Мы пролетали мимо деревенек и маленьких городков – архитектура типично ближневосточная, с плоскими, а не островерхими крышами, без чердаков, сами здания – одно не похоже на другое, лепятся чаще всего к склонам холмов. Тут же – безумие зелени, работают системы орошения. Марокканские фрукты ценятся во всем цивилизованном мире, производят тут и неплохое, напоенное африканским солнцем вино.

Потом – мы прошли еще один блокпост, и теперь перед нами – было уже Французское Марокко, которое ничем не отличалось от испанского, только тут было еще жарче. Орошение тут было почти что сплошное, куда ни глянь – серые трубы, наполовину закопанные в землю…

Потом – мы свернули с дороги и, проехав примерно с километр, – подкатили к воротам. Тут уже стояли не легионеры – а явно что бандиты на североамериканском, новеньком «Шевроле Тахо» неуместного здесь черного цвета. Машина откатилась в сторону, пропуская нас, – и я увидел коров.

Это были африканские коровы, не совсем такие, как наши. Круторогие, цвета глины, больше, чем наши, – они стояли под солнцем, подобно скульптурам, и щипали траву, которая выживала под солнцем только благодаря орошению…

– Твой отец держит скот на воле?

– Да, как это делал его дед. Зато мы продаем их мясо втридорога, как мясо свободных животных, оно хорошо идет…[20]

– Разумно…

Дона Онофрио мы нашли во дворе. Он был одет в старую рабочую одежду синего цвета, большую соломенную шляпу, он давал задание стоящим перед ним черным пастухам на чистейшем сицилийском диалекте итальянского, и те слушали его с большим почтением. И кажется, даже понимали его…

Закончив давать указания и отправив пастухов властным жестом руки, дон Онофрио повернулся к нам. Его загорелое лицо было счастливым… возможно, на склоне лет человек все-таки понял, как приятно заниматься честным трудом.

– Алессандро! Микеле! За стол, за стол…

В тени большой веранды – стоял стол, за который мы и сели – у веранды не было пола, и ножки стола и стульев, на которых мы сидели, стояли прямо на земле. Какая-то девчонка из местных, чистенько одетая и очень даже недурно выглядящая, – принесла нам лимонад. Лимонад здесь – это не то, что обычно пьют из купленной бутылки, – а напиток с настоящей водой из колодца, с настоящим соком только что выжатого местного лимона и с настоящим льдом из ледника. Приносившая напиток девушка лукаво подмигнула мне и улыбнулась…

Микеле толкнул меня локтем.

– Мы зовем ее heartbreaker, разбивательница сердец. Отец, конечно же, хочет подобрать нам невест с Сицилии…

– Микеле! – провозгласил дон. – Веди себя, как подобает.

Микеле замолчал.

– Что вы скажете о нашей ферме, синьор? – спросил дон Онофрио, потягивая напиток.

– Скажу, что нет ничего лучше, чем работать на земле, дон Онофрио.

Дон Онофрио просветлел лицом.

– Вот! – наставительно сказал он, подняв палец. – Все эти акции, облигации, учет векселей и валютный обмен, все это не стоит коровьего дерьма, вот так то! Люди всегда будут хотеть есть! Люди всегда будут пить молоко, есть мясо и апельсины, пить лимонад, как это делаем сейчас мы! И земля… пока она продается, ее надо покупать, потому что Господь не даст нам другой земли! Слышишь, Микеле, что я говорю?

– Слышу, дон Онофрио… – смиренно отозвался Микеле.

– А все эти бумажки… что сейчас стоит Уолл-стрит? Плевка не стоит…

Дон Онофрио прошептал какое-то проклятье, и я понял, что потери семья все-таки понесла.

– Это чрезвычайные обстоятельства, – сказал я.

– Это жадность! Жадности до земли… до денег… до власти. Каждый из нас должен кушать свой кусочек хлеба с оливковым маслом и говорить Господу: спасибо за прожитый день и за пищу, которую он послал нам. Кто откусит большой кусок и будет есть его жадно, как свинья, – тот подавится и умрет!

За лимонадом последовало кое-что более серьезное, уже настоящая еда. Куски серого, ноздреватого, явно домашней выпечки хлеба, который надо было есть, предварительно обмакнув краем в мисочку с натуральным оливковым маслом, и еще было мясо. Мясо было копченым и нарезанным тонкими ломтями, оно было похоже на испанский хамон, но если хамон едят, отрезая от окорока, – то тут оно было нарезано.

– Вкусим плоды сей благословенной земли, – сказал дон Онофрио, – и возблагодарим Господа за пищу, которую он послал нам.

Дон Онофрио, как старший за столом, прочитал молитву, после которой мы хором сказали: «Аминь» – и принялся за еду. Мы последовали его примеру.

После этого – нам принесли тарелку риса с морепродуктами, которые были выловлены недалеко отсюда: рис был приправлен какими-то местными африканскими специями, он не был похож на тот, что я ел на Ближнем Востоке. После этого – мы выпили еще холодного лимонада. После чего, увидев, что дон Онофрио распоряжается об очередном блюде, я запросил пощады. Итальянцы очень много едят, и просто удивительно – как не толстеют…

– Здесь не растут оливки, – сказал дон Онофрио. – Матерь Божья, здесь не растут оливки. Что бы я ни делал, как бы ни поливал их, они растут какими-то жесткими и без сока. Как может хозяйство настоящего итальянца быть без оливок, вот скажите мне…

– Вероятно, каждому фрукту своя земля, дон Онофрио.

– Да, да… Но я не могу вернуться на родину, там меня ожидает ордер на арест. Бедные дети, они не заслужили того, чтобы навещать отца в тюрьме…

Уважительная причина.

Без помощи сына дон Онофрио поднялся и заковылял к дому. Воздух буквально звенел от жары…

– Как он? – Я показал взглядом на дона Онофрио.

– Нас с тобой переживет… – несколько непочтительно ответил Микеле.

Внутри большого, полностью перестроенного поместья, все было так, как и в домах на Сицилии, – только пол все же деревянный, а не земляной. Простая, грубоватая мебель, белые, чистенькие занавески на окнах, в которых даже не было стекол, – только ставни, чтобы закрывать их на ночь. Фотографии на стенах…

Дон Онофрио сел за стол, чуть отставив ногу, в которой была искусственная коленная чашечка, со стуком прислонил к стене палку.

– А вот теперь можно поговорить о делах… – сказал он.

– Я приехал издалека и нуждаюсь в дружеском совете, дон Онофрио… – сказал я.

– Друзья на то и существуют, чтобы дать дружеский совет, коли в том будет необходимость.

– И возможно, за помощью, но сначала за советом…

– И помощь… какой разговор между настоящими друзьями.

Слова про дружбу не должны были обманывать – здесь просто так ничего не делается, и за любую помощь придется расплачиваться потом. Но если тебя считают другом – то помочь, конечно же, помогут…

– Моя страна страдает от террористических нападений, дон Онофрио. Взрываются бомбы, гибнут люди, вся вина которых заключается в том, что они оказались не в том месте и не в то время. Разве это не infamia?[21]

Дон Онофрио показал рукой знак, разрешающий продолжать.

– Государство, точнее, государства – могут позволить себе наличие анклавов, таких, как Танжер. Анклавов, в которых нет четко установленных правил и выигрывает самый сильный и самый хитрый – как зверь в джунглях. Но государство может себе позволить существование таких анклавов только до тех пор, пока оттуда не исходит системной угрозы самому существованию государства и общества. Если она есть – государство просто обязано вмешаться.

– Это угроза?

– Нет, это констатация факта. И призыв к самоочищению. Нужны ли вам – хавала и исламские экстремисты в вольном городе, скажите мне, дон Онофрио?

– В Городском совете нет ни одного из тех, о ком ты говоришь.

– А вне его? Разве Городской совет не должен заботиться о том, что происходит за стенами ратуши?

Дон Онофрио немного помолчал, собираясь с мыслями и подбирая слова для ответа.

– Видишь ли… мы знаем о том, что что-то происходит. Что-то – потому что мы не хотим знать, что именно. В нашем государстве действуют правила: ты можешь заниматься всем, чем угодно, пока это не мешает другим. Мы знаем о том, что в городе есть люди, которые… недолюбливают власти. Но они не приносят никакого вреда нам, и мы – не приносим никакого вреда им. Мирное сосуществование.

– Один человек, дон Онофрио – и это был мудрый, повидавший жизнь человек, сказал: «Нельзя позволить ядовитым змеям свить гнездо в твоем саду даже при наличии молчаливого соглашения о том, что вместо ваших они будут кусать соседских детей. Рано или поздно они вернутся и покусают вас и ваших детей»[22]. Я не пытаюсь вам угрожать, потому что это бесполезно, и я знаю об этом. Я взываю к вашему здравому смыслу. Эти люди – к ним нельзя относиться, как к обычным людям, потому что это религиозные фанатики и террористы. Религиозные фанатики и террористы! Вы, дон Онофрио, и те люди, которые давно живут в этом городе, – в своей жизни руководствуетесь деловыми и христианскими мотивами, поэтому с вами можно договориться. Мы, русские – руководствуемся теми же самыми мотивами, а вот эти – нет. Эти люди ненавидят мир, в котором живут, с ними бессмысленно о чем-то договариваться – это все равно, что договариваться с собственным палачом: смерть, мучительная или не очень – все равно неизбежна. Эти люди не руководствуются деловыми соображениями, для них все, кто не такие, как они, – подлежат смерти, если дать им волю, они убьют всех нас. Посмотрите, что они натворили в Бейруте, в Тегеране, в Кабуле. Это были нормальные города, в них жили люди, может – хорошие, может – не очень. Но они ради достижения своих целей, своих идеалов – а они идеалисты – убивали всех, кто попадал под руку. Вы хотите, чтобы это произошло с Танжером? Подумайте, кто придет вам на помощь? У вас нет армии, нет полиции – Бейрут и Тегеран живы только потому, что мы, русские, пришли и выгнали их оттуда силой оружия. Посмотрите, что было в Кабуле несколько лет? Разве этого вы хотите? Разве такой мир вы строите для своих детей?

Было видно, что дон Онофрио напряженно думает. Мои слова – все-таки дошли до него.

– Мы знаем, русский, что это за люди. Не сказать, что мы звали их сюда, но они пришли, и пришли достаточно давно. В этом мире… погрязшем в грехах, должно быть место вере…

– Но такой ли вере?!

– Ты меня не дослушал. Наш город – вольный город. В него может прийти любой. Если в него – придешь, скажем, ты – мы примем и тебя так же, как приняли их. Это все, о чем я могу сказать тебе, русский. Это все.

Обратно – мы возвращались уже по ночи. Микеле был мрачен.

– Это отказ? – поинтересовался я.

– Нет… – сказал он. – Я уверен, что отец заведет этот разговор во время следующего собрания Копполо[23]. Не думаю, что ему сильно нравится то, что происходит в городе. Но никто из нас не имеет права начинать здесь бойню, за это – убьют нас же самих.

– А что происходит в городе? – спросил я.

– Те, о ком ты говоришь, в городе есть, и их все больше и больше. В Танжере – не хватает рабочих рук, и когда-то – эти рабочие руки поступали из Британской Индии. С ее северных провинций. Никто не хотел знать, что думают эти люди и во что они верят, на них смотрели, как на рабов, только и всего. Как на бессловесных рабов. Их завозили французы, их завозили испанцы… в свое время – вообще были мусульманами. Но теперь становится все хуже и хуже. Почему я езжу с таким эскортом, скажи мне?

– Хороший понт дороже денег?

Микеле недоуменно уставился на меня.

– Что есть понт?

Я объяснил, что такое «понт» в Одессе. Микеле расхохотался.

– Это хорошее слово… пусть и трудное для меня. Но нет, дело не в этом. На французских территориях есть Касба, на испанских – Арма де либерасьон. Они нападают… убивают… в Танжере этого нет, но здесь, на французской территории, становится все менее спокойно. Я больше опасаюсь их, чем кого-то другого.

– Почему же не опасается дон Онофрио?

– Он считает, что его авторитета будет достаточно.

– А ты, как считаешь, Микеле?

Вопрос был опасным. Сын не мог идти против воли отца и дона. Но идти – можно было и по-разному.

– Я считаю, что авторитет ничто, если он не подкреплен силой оружия и добрыми друзьями за спиной… – глядя мне в глаза, сказал Микеле.

Я протянул ему руку. Соглашение, хоть и частичное, состоялось.

– Я хочу, чтобы меня здесь правильно поняли. Мы все равно будем заниматься этой проблемой, хотите вы этого или нет. Только из уважения к дону Онофрио и к другим жителям этого города – я навестил вас и рассказал о своих намерениях вместо того, чтобы просто начать действовать. Эти люди – вам не родные, они чужие. Если вы думаете, что Танжер огорожен высокой стеной от всего остального мира… что же, так думал шахиншах Мохаммед, который разместил вокруг своей столицы сорок процентов своей армии. И что произошло с Тегераном? Гнилое яблоко надо выбрасывать из корзины, пока не сгнила вся корзина.

Страницы: «« 1234 »»

Читать бесплатно другие книги:

Размеренную жизнь Сергея Вадбольского, профессионала, устраивающего зубодробительные сафари охотника...
Видели ли вы, как на ринге низкорослый, но шустрый боксер прорывается к огромному увальню, спокойно ...
Эта книга расскажет, как деньги могут работать на вас, а не только вы – на них. Поможет поменять мыш...
Харри Холе оказался в затруднительном положении  и это еще мягко сказано. У себя в квартире застрели...
Беззаботный холостяк Райдер Монтгомери предпочитает флиртовать с Хоуп Бомонт, безупречным администра...
Настя Новицкая в один день потеряла мужа и их еще не родившегося ребенка. После выписки из больницы ...