Уход - Крелин Юлий

Уход
Юлий Зусманович Крелин


Хроники одной больницы
Окончание истории, начатой самым известным романом великолепного писателя, врача, публициста Юлия Крелина «Хирург».

Доктор Мишкин, хирург от Бога, не гоняется за регалиями и карьерой, не ищет званий, его главная задача – спасение людей. От своей работы он получает удовлетворение и радость, но еще и горе и боль… Не всегда все удается так, как хочется, но всегда надо делать так, как можешь, работать в полную силу.

О нравственном и этическом выборе жизни обычного человека и пишет Крелин. Повесть рассказывает о болезни и последних днях жизни хирурга Мишкина – доктора Жадкевича.

Прототипом главного героя был реальный человек, друг Ю. Крелина доктор Михаил Жадкевич. О нем рассказывается в книге – «Очень удачная жизнь»





Юлий Крелин

Уход



©Юлий Крелин, наследники, 2013

©Илья Лиснянский, фотография, 2013

©Генеса Неплох, оформление, 2013



Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.



©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru/))


Человек тридцать – тридцать пять сидели вокруг стола. Поминали старую еврейку, ушедшую три дня назад вслед за всеми своими родственниками: то ли те поторопились, то ли она припозднилась. Если, конечно, такие слова годятся, когда речь идет о смерти… К смерти почему-то вообще принято относиться с большим почтением, чем к жизни. Поминки, например, всегда и шикарнее, и шумнее крестин. И ничто по помпезности не сравнится с похоронами и гробницами.

Вообще-то у евреев никаких поминок не бывает. Просто семь дней траура – столько же, сколько понадобилось Ему на создание мира и отдых после. И люди приходят индивидуально – в течение семи дней: вместе с осиротевшей семьей и попечалятся, и помолятся. Можно и выпить, и поплакать. Но без коллектива – индивидуально. А у евреев до их ассимиляции обряды при рождении были как раз шумнее и ярче, чем быстрые похороны. Да кто об этом теперь помнит?! Ушел еще один цвет, пусть и не яркий, российского общества, создававшегося столетиями. И сегодня евреи, по древней языческой традиции, дружно и без особых неожиданностей гуляли тризну. Во всяком случае, русские евреи, атеистировавшиеся и ассимилировавшиеся бездумно и бессмысленно и так же бездумно и бессмысленно растерявшие большую часть своей культуры.

…Мишкин прихлебывал вино, поглядывал на соседей и размышлял, размышлял дальше.

Век ХХ – век разрушения казавшихся незыблемыми традиций. Наверное, это естественно при столь бурном развитии науки и всяких технологий. Новое не укладывается в старые привычки и правила. Вот и в медицине старики не всегда могут усвоить новое. Новому порой больше не нужны и многие умения, наработанные врачами, особенно хирургами, за прошлые… даже не века, а годы. Настоящей-то хирургии всего ведь чуть больше века. Когда-то незаменимы были «умные руки хирурга», а теперь, в середине 80-х, подавай оборудование, особые нитки да иголки, компьютеры – слово, которое он еще толком и не выучил. Раньше искали, у кого оперироваться, а нынче – где. Не руки и головы – инструменты да аппараты. Не личность, а коллектив – команда, как сейчас чаще говорят. Ох, как все сильно разрушено…

…Мишкин смотрел на собравшихся, думал о том, что старые традиции безвозвратно уходят, и вспоминал книги, описывавшие прошлое. Несмотря на занятость, он много читал.

Нет, пожалуй, в медицине не так все разрушительно – потому хотя бы, что он сам, Евгений Львович Мишкин, хирург с тридцатилетним стажем, еще кому-то нужен. Да и за религиозные обряды люди пока держатся, да только ведь не религией определяется сущность народа: религии-то у нас интернациональны. Вот разрушили сидящие здесь свои еврейские традиции, да только православие от этого не укрепилось… Скорее что-то общее засасывает и иудеев, и христиан… Глобализм…

(Впрочем, наш герой в своих мыслях вряд ли употребил именно это слово. Термин «глобализм» тогда еще не появился, но новая технология, развитие цивилизации уже работала. Вначале было дело – слово возникло потом.) Так мысли Мишкина и метались между родной медициной, конфессиями и судьбами наций. Впрочем, ко всему, кроме родной хирургии, он относился с известным безразличием. Он и сам не знал, что это накатило на него сегодня: с чего это вдруг потянуло оплакивать традиции и правила всего своего родного. Может, под влиянием выпитого? «Ох, традиции, традиции, – думал он, – смешно все это. Похороны, скорбь – а я: „смешно“. Напился, что ли?»

Он обвел глазом стол. Как бы искал подтверждения своих полупьяных размышлений. Кто пил водку, кто вино. Автолюбители – воду разных видов и сортов. Всё вокруг было обычно, стандартно, как всегда. Сначала произносили речи об ушедшей бабушке, потом вспомнили ее покойного мужа, потом стали обращаться ко всем с призывами что-то и кого-то не забывать, потом потребовали помнить о чьем-то неизбывном желании хранить память, помогать, ну и так далее. Потом было разрешено чокаться, поскольку стали пить за здоровье живых. Потом пошли тосты, не много имеющие общего с причиной, собравшей их всех за этим столом.

У Евгения Львовича не было машины, а потому пить ему было можно. Он предпочел красное сухое вино. Вообще-то непьющий, он был человеком книжным и когда-то вычитал, что к мясу подают красное сухое вино, а впереди было мясо. И он приготовлялся.

Отдав покойной положенные слова и чувства, собравшиеся просто пили без оглядок на ушедшее… ушедшую и без мыслей о будущем. Грех понятие относительное, к тому же понимаемое по-разному – в зависимости от тех воззрений, которых в силу разных исторических причин придерживались твои предки. А разве не грех жить праведно в расчете на будущую награду за безгрешность – вечный там рай или что-либо подобное? Нет, надо просто жить безгрешно – не потому что на что-то надеешься, а потому что просто знаешь, что «нельзя» – и всё… Вот как родители любят своего ребенка, даже плохого – ни на что уже не надеясь… Может, и Бог нас так же любит… Любит и плохих, и… Но счет ведет…

Евгений Львович почувствовал, что запутался. Думая о своем, он совершенно отвлекся от общего шума и пустых застольных разговоров и теперь с досадой осознавал, что его собственные мысли не менее пустопорожни, чем окружающий словесный мусор. Кажется, он все-таки выпил больше, чем позволял себе обычно. Да-да, почти бутылку сухого красного вина, стало быть около семисот грамм… Многовато, надо же!

Закончив подсчет выпитого, Мишкин заметил, что гости понемногу расходятся. Стало быть, можно откланяться и ему. Разумеется, он оставался трезвым и домой уехал во вполне нормальном состоянии. И думал уже только о том, что день прошел и охота спать.


* * *

Однако утром…

Нет-нет, утром он был в полном порядке. И, приняв душ, наскоро выпил чашечку кофе и, привычно быстро переставляя непомерно длинные ноги, хирург Мишкин двинулся в место своего истинного существования – в больницу.

Сегодня предстояла большая операция – резекция поджелудочной железы. В головке поджелудочной – рак, вследствие чего у больного желтуха, а стало быть, одновременно придется удалять и часть желудка с двенадцатиперстной кишкой, соединять желчные протоки с кишкой, так что ожидается большое количество сложных сшиваний – желчных путей, желудка, железы с разными участками кишки. Работы много и опасностей на пути ее предостаточно.

Евгений Львович шел быстро и, конечно, не обдумывая по дороге будущий свой оперативный подвиг, ибо все давно известно и размышлять придется по ходу дела – в зависимости от находок, которые заранее не могут быть предвидены. Мишкин очень страшился, когда операция становилась действом, а то и священнодействием, в самом деле превращаясь в подвиг. У настоящего профессионала операция любой тяжести не должна ассоциироваться с героизмом. Нормальная работа, нормальная жизнь чураются подвигов – жизнь и работа тогда полноценны и хороши, когда построены на рутине, а не на эксцессах. Иные хирурги говорят, будто перед большой операцией они ночами думают о предстоящем и будто волнуются при этом безмерно. Может быть, может быть… Может, так и бывает в начале пути, но Евгений Львович уже значительно понаторел в своей родной стихии и время на пустые размышления и переживания не тратил: рутина. Опыт… Простой личный опыт превращает в рутину когда-то бывшие героическими деяния. С другой стороны, опыт – это и шоры; привычка – не надежда, а точная уверенность в тропе, на которую ступил. Даже если дорожка это лишь на сегодняшний день – раньше-то уже ходил по ней. А более, так сказать, глобально, опыт – это когда раньше было хорошо и впредь надо так же, как раньше. А раньше «хорошо» было много, ибо тогда был молод, полон сил, а то, что сейчас… Нынешние недовольства – чаще всего ностальгия по молодости.

Размышляя, Евгений Львович, как всегда, укатился от первоначальной заботы. И опять от мировых проблем вернулся к их первоисточнику – проблемам сегодняшним.

Да, именно: рак так рак, желтуха так желтуха, железа так железа… Он любил операции в этой области тела и всегда с удовольствием без излишних треволнений приступал к привычному, более того, любимому делу. Ни чувства жалости, ни каких-либо дум о судьбе больного не было. И во время операции он, хирург-виртуоз, будет наслаждаться красотой работы – красотой отделения пораженных органов и участков от целого организма, красотой нарушения целостности этого самого организма и предчувствием новой – высшей на этот момент красоты – красоты и радости от восстановления утраченной целостности, но уже без пожарного очага, грозившего недалекой смертью. От восстановления гармонии. Красота тоже должна быть (хотелось бы!) рутиной нашей жизни. А вот если неудача, если невозможно будет удалить этот злополучный рак – вот тогда и родятся стенания, жалость и думы о дальнейшей судьбе больного. Еще перед операцией это был пациент, если хотите, даже клиент, объект действий хирурга; а после – если не сумеешь ему помочь, вот тогда и появляется страдающий человек, которого жалко, которого надо нежить и ласкать, отвлекая от грядущих тягот, боли и неминуемости. Вот тут-то кончается для врача рутина, кончается нормальное, обычное течение жизни (что же касается больного, для него рутинное существование кончилось уже давно – с первыми признаками болезни). Тут уж патронов не жалеть – тут уж нечего бояться сделать из него наркомана. Но вот теперь-то и начнется борьба с разными инстанциями – от медицины до МВД, которые будут сетовать на слишком часто применение наркотиков. К сожалению, и это стало рутиной. «У нас так рьяно следят, как медицина работает с наркотиками, – невесело усмехнулся Мишкин, – будто главный источник наркомании в стране – это мы».

Евгений Львович был сторонником легализации наркотиков. Пожалуйста, колитесь! Разреши наркотики, считал он, и уйдут наркодельцы, наркоконтрабандисты, а значит, и охранники правопорядка, гоняющиеся по всему миру в поисках всех перечисленных, исчезнут высокооплачиваемые сторожа полей, где растут разные зелья, прекратят свое существование тайные заводы. Уйдет сладость запретного плода. Сохранятся деньги, которые уходят на бессмысленную борьбу. Получат несчастные наркоманы возможность пользоваться отдельными шприцами, а стало быть, уменьшится вероятность заражения СПИДом и гепатитом. Но ведь сколько людей кормится на запретах! На всех уровнях. Разве они дадут всю их выгоду бросить кошке под хвост?.. Эти люди будут вести самоотверженную борьбу за свои карманы. Тут уж все жаждут героических деяний. Обе стороны. А нужна спокойная, взвешенная рутина… И ведь известно, что «сухой закон» приводит лишь к обратному от, казалось бы, разумеющейся пользы.

Да уж ладно! Евгений Львович – уже в операционной, уже «намытый», уже подходит к столу. Все его помощники, как обычно, уже стоят на подставочках, потому как с ростом хирурга Мишкина трудно тягаться, и, чтобы быть с ним вровень, приходится становиться на скамеечки – ведь больной, что уже введен в наркоз, тоже поднят на столе слишком высоко – в соответствии с долговязостью хирурга.

Операция длилась около трех часов. Чуть больше или меньше, какая разница, больной-то все равно спит. Это зеку каждая минута несвободы горька и тяжела, а спящему страдальцу… Операция прошла удачно, и Евгений Львович уже говорил, что пациента сейчас нужно уложить так-то и так-то, сделать ему то-то и то-то и прочее, что казалось ему важным для укрепления их общего успеха – его, ассистентов, анестезиологов и вообще всех находившихся в операционной.



Читать бесплатно другие книги:

«Комната Берлаги. Портреты родственников в котелках и пасхальных цилиндрах. Телефон. Зеркало. Письменный стол…»...
«1. Фотограф-репортер, отчаянно щурясь, подносит к глазу маленький фотоаппарат, нацеливается и снимает. Объекта съемки н...
Лучший исторический сериал о борьбе славян против хищных варягов за два века до князя Рюрика! Захватывающий боевик от ав...
«Серебряный век» стал для России временем нерешительных мужчин и роковых женщин. Ослабление воли правящего класса предре...
Вангелия Пандева Димитрова, известная всему миру как Ванга, – знаменитая болгарская ясновидящая и предсказательница. Одн...
«Это еще в те годы было, когда тут стары люди жили. На том, значит, пласту, где поддерново золото теперь находят.Золота ...