Отцеубийца Казбеги Александр

ПРОЛОГ

Легенда о перстне

В давние времена в славном городе Константинополе жил некий ювелир. История не сохранила имени его, но известно, что равных этому мастеру не было во всей Византии. Самые прекрасные женщины почитали за честь носить украшения, изготовленные ювелиром, и сам император не раз обращался к нему, заказывая то одну безделушку, то другую. Деньги рекой текли в карман к ювелиру, и всего у него было в достатке. Не было одного – семьи. Жил мастер затворником, а годы шли и шли, и молодость уходила. Но однажды в его мастерскую пришла молодая девушка, желавшая заказать себе скромное украшение. Спокойно выслушал мастер ее просьбу, но когда девушка сняла покрывало, чтобы рассмотреть образцы – какое ангельское личико открылось его потрясенному взору! Гостья была прелестна, обворожительна, безупречная гармония сияла во всей ее фигуре, в каждом движении, голубые глаза искрились, как алмазы, а локоны блестели, как расплавленное золото. Ей нельзя было дать более пятнадцати лет. Улыбкой неизъяснимой прелести пленила она ювелира, и тот запылал страстью, как безрассудный юнец. И – о чудо! – она ответила ему столь же пылкими чувствами.

Ничего не зная о своей избраннице, ювелир поспешил со свадьбой, ибо препятствий к ней не было. Только после того, как Господь соединил их навеки, несчастному мастеру раскрылся характер его супруги. Под ангельской оболочкой скрывался дьявольский нрав, но ювелир продолжал любить свою супругу.

Он терпел и прощал все ее злобные выходки, решив со смирением нести свой крест и на зло отвечать добром.

Время шло, ювелир проводил дни в трудах и заботах, а его молодая жена, предоставленная самой себе – в блаженной праздности. Святые обеты были нарушены ею с первого же дня брака – не стала она опорой и помощью своему супругу, но ежечасно отравляла ему жизнь.

Лишь одним смогла она порадовать мужа – вестью о своей беременности. Ювелир, будучи уже человеком преклонных лет, не смел и надеяться на такое счастье, потому был сам не свой от радости. Кроме того, полагал он, что рождение ребенка смягчит нрав его супруги.

В положенный срок жена разрешилась чудесной девочкой, и семейная жизнь нашего героя стала понемногу входить в спокойное русло. Конечно, жена ювелира не стала образцом добродетели, но присутствие невинного младенца удерживало ее от злобных выходок.

Как-то раз жена попросила ювелира отпустить ее погостить у родителей. Добрый муж, который ни в чем не препятствовал своей супруге, с радостью согласился. С той поры такие поездки вошли в обычай. Каждый год жена уезжала на несколько дней, и возвращалась такой довольной, что даже с супругом обращалась почти ласково.

Одно огорчало доброго ювелира – ни разу жена не взяла с собой дочь. Однако она указала ему причины такого поведения – отец ее, говорила она, не может смириться с тем, что на свет появилась девочка, а не мальчик, наследник, и потому и не желает видеть внучку.

Ювелир слепо верил всем словам супруги, и невдомек было ему, что не к родителям ездит его обожаемая супруга. Увы! Она погубила свою бессмертную душу, связавшись с врагом рода человеческого, и каждый год отлучалась из дома, чтобы присутствовать на богопротивных Черных Мессах.

Дочь подросла и стала такой же красивой, как мать, и доброй, как отец. Душа ее была чиста и невинна, как у настоящего ангела, сошедшего с небес на грешную землю.

Всякий раз, когда мать готовилась к отъезду, дочь просила взять ее с собой. И как-то раз она согласилась…

На этот раз поездка затянулась немного дольше, чем обычно. Через месяц к ювелиру вернулась жена и, проливая притворные слезы, сказала ему, что их единственная дочь скончалась у родственников от лихорадки.

Ювелир был безутешен, но ни на минуту не усомнился в правдивости слов жены, только лишь изъявил желание как можно скорее посетить могилу дочери. Жена не сопротивлялась открыто, но каждый раз находила все новые поводы для того, чтобы отложить поездку.

Наконец ювелир заподозрил неладное, и, не сказав жене ни слова, уехал к ее родителям один. Каково же было его недоумение, когда он обнаружил, что родители жены скончались несколько лет назад. Сначала он не поверил этому, но сам посетил кладбище и нашел их могилы. Могилы же дочери ему найти так и не удалось.

Вернувшись домой, ювелир не сказал жене ни слова о том, где он был и что обнаружил. Та, испугавшаяся сначала, постепенно успокоилась и пришла к выводу, что ее супруг ездил по каким-то своим делам.

Но с того дня ей больше не удавалось обмануть бдительность мужа. Куда бы она ни шла, что бы ни делала – за ней следили его глаза. Когда же она в очередной раз собралась погостить у родителей, ювелир сказался больным и не поехал с ней. Жена с легким сердцем уехала, а он тайно последовал за ней, стремясь докопаться до разгадки зловещей тайны.

Как тень следовал он за вероломной женой, и видел тот адский притон, где служили мессу, видел окровавленный алтарь, и волосы зашевелились у него на голове – он понял, что дочь его была принесена в жертву Сатане.

Но в этот раз нечистый не получил своей добычи. Черная месса была прервана в самом разгаре – ювелир собрал многих вооруженных людей и священников. Все участники дьявольской секты были преданы пытке и смерти, а жена ювелира была признана одержимой дьяволом.

В уединенном монастыре был произведен обряд экзорцизма.

Несколько суток подряд над одержимой читались молитвы, пока дьявол не покинул ее тело. Несчастная успела покаяться и причаститься, после чего с миром скончалась.

Отпускать демона бродить по земле было бы весьма неосмотрительно, но погубить его было невозможно. Потому монахи решили заточить демона, чтобы не мог он навредить людям. Для этого ювелир изготовил кольцо – простой серебряный перстень с черным опалом. В него-то стараниями монахов и был загнан демон.

Но могущество духа тьмы было столь велико, что и из недр камня мог он строить свои козни. Монахи, опасаясь грядущих бед, наложили на него несколько заклятий и отчасти преуменьшили его силу.

Результат был таков: демон, заключенный в перстне, будет помогать своему хозяину (а именно ювелиру, всем его родственникам и потомкам), пока хозяин его не совершит три преступления. После этого чары заклятья рухнут, и демон волен будет расправиться с владельцем перстня, и ничто не сможет ему помешать.

Для того чтобы попасть под губительную власть демона, хозяину достаточно было совершить следующие преступления: стать виновником смерти женщины, содеять грех лжесвидетельствования и заставить голодать ребенка.

Монахи не думали, что перстень еще когда-нибудь окажется в руках кого-нибудь из мирских людей, ибо мастер, потеряв свою семью, остался в монастыре и в скором времени постригся в монахи. Кольцо он всегда носил на среднем пальце правой руки, как вечное напоминание о собственной неосмотрительности и проистекшем от нее несчастье. Он завещал похоронить зловещее кольцо вместе с ним, тем самым навсегда избавив людей от напасти, но судьба распорядилась иначе.

Ювелир и в монастыре не оставил своего ремесла. Вскоре при его участии монастырь разбогател и процвел, а самого монаха-мастера стали приглашать в другие обители с тем, чтобы он украсил их плодами своего труда.

Однажды мастер отправился по своим делам в соседний монастырь. По пути на него напали разбойники. Ювелира убили, сняли с шеи золотой крест, а с пальца – дешевое серебряное кольцо с черным опалом. С тех пор проклятый камень начал странствовать по свету, принося добродетельным людям удачу, а грешным – горе и смерть.

ГЛАВА 1

Июль 1235 года.

День, впрочем, как и все лето, выдался жарким. Солнце еще не поднялось в зенит, а зной уже стоял невыносимый. Вся живность попряталась в укромные уголки, дабы избежать палящих лучей солнца, и только куры как ни в чем не бывало разгребали лапами пыль, отыскивая в ней зернышки, да еще стрижи черкали крыльями бездонное небо.

Роман сидел на крылечке рядом с дедом Макаром, который старательно вырезал из куска дерева забавную игрушку для своего любимца. Дед Макар был молчалив и неулыбчив, но Роман знал его всю жизнь и успел убедиться в том, что под кажущейся суровостью скрывается доброта.

Было очень тихо. Казалось, что все живое вымерло от зноя. Из дома иногда доносились звуки, свидетельствующие о том, что прислуга занимается хлопотами по дому.

В то время семья Романа была еще довольно богата. Отец его некогда служил у князя в дружине, но в одной из стычек с половцами он потерял руку и теперь к воинской службе был не пригоден. Поэтому семейство переехало в отцовский небольшой надел, состоящий из маленького селения, которое, однако, полностью обеспечивало невеликую их семью.

Жизни в городе Роман и не помнил вовсе. Когда стали жить они в деревне, был он еще сущим младенцем. И не было у Романа иного дома, кроме этого рубленого из смолистой сосны невеликого, но уютного жилища, за окном которого день и ночь полоскали в прозрачном воздухе свои ветви плакучие ивы и тихо шелестели рябины.

Плохо было только то, что отец, став калекой, впал в уныние и запил горькую. Он и раньше-то не был особенно ласков с матерью, теперь же ей не стало от отца никакого спасения. Как только отец напивался, а случалось это почти каждый день, он начинал хаять мать и, всегда найдя повод для расправы, таскал ее за косы. Мать кричала истошно, но некому было прийти бедной женщине на помощь. Так уж повелось – муж – князь и господин, и волен делать с супругою своею все, что только душа его пожелает.

Роман, как только подрос и стал понимать, что к чему, каждый раз кидался мать защищать и не единожды бывал отшвырнут в угол, как напроказившая собачонка. За это неуместное заступничество недолюбливал отец собственного сына, хотя в редкие трезвые минуты бывал с ним ласков.

Роман же, напротив, смотрел на отца волчонком и не питал к нему никаких нежных чувств. Зато мать он любил всей душой и готов был сделать все, что угодно, лишь бы она была счастлива. Вот только сделать он почитай что и не мог ничего…

Время шло, отец пил все сильнее, и мать плакала все чаще. Теперь уж отец нашел за супругою своею неоспоримую вину. Заключалась она в том, что, кроме Романа, не родила супруга более ни одного ребенка. Мать плакала пуще прежнего, но ничего не могла возразить супругу, и потому не искала от него защиты…

Вот и сейчас из-за дверей дома послышался горький, захлебывающийся плач и причитания. Роман поднялся с крылечка и опрометью кинулся внутрь дома. Посреди горницы стоял отец, и по тому, как он пошатывался, ясно было, что он хмелен.

Мать забилась в дальний угол и заливалась слезами. Платок ее сбился на плечи, волосы растрепались и жалкими прядями свисали вдоль покрасневшего от слез лица. Увидев сына, она вздрогнула всем телом и замахала рукой, отсылая его вон.

Но Роман видел багровое пятно на материнской щеке, видел и кровоточащую царапину на левом виске, и не собирался уходить. Ярость всколыхнулась в нем. Он кинулся к матери, заслонил ее и отважно взглянул в лицо отцу.

Павел был сильно пьян, но соображение еще не оставило его. Увидев сына, он изумился – вздернул кустистые брови. Чаще всего, заслышав плач матери и пьяную брань отца, отрок забивался в самый укромный уголок терема, и долго не решался выйти оттуда.

Неожиданная помеха в расправе с женой еще больше разгневала отца.

– Поди прочь, гаденыш! – рявкнул отец и добавил еще несколько бранных слов.

Роман не ответил, но и с места не двинулся. Так и стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. В той же позе стоял против него отец.

– Кому говорят? Ну, беги, а то и тебе достанется, щенок!

Роман снова ничего не ответил. Тогда отец, не долго думая, схватил парнишку за шиворот и со всей силы швырнул в дальний угол.

Все потемнело в глазах у Романа. Чувство было такое, будто вышибли из него дух, перед глазами поплыли радужные круги, и разум на миг застлало туманом. На некоторое время он впал в беспамятство, а придя в себя, увидел, что отец продолжает мучить мать.

Дикая злоба зародилась в сердце мальчишки. Раньше он, как ни боялся отца, но и помыслить не мог ему зло причинить. Теперь же накипевшая ярость прорвалась наружу. Роман вскочил на ноги и после мгновенного раздумья со всех ног кинулся в поварню. Там нашел он длинный острый нож и с ним уж вернулся в горницу. Не раздумывая более ни секунды, он бросился на отца. Не имея полного понятия о том, что делает, размахнулся Роман и со всей силы ударил отца ножом в бок. Острое лезвие вошло глубоко, плоть была невеликим препятствием для наточенного железа, и тотчас на рубахе начало расплываться ярко-красное кровяное пятно.

Отец, почувствовав острую боль, развернулся, желая было накинуться на наглого щенка. Увидел свой вспоротый бок и торчащий оттуда нож и замер в ужасе, а потом начал медленно оседать на пол.

Мать перестала плакать и со страхом взирала на происходящее. Когда отец с тяжелым стуком повалился на пол и замер недвижим, мать набралась смелости покинуть свой угол и подойти к нему. Отец был жив, хотя опытный лекарь, определив рану, сказал бы, что он наверняка не жилец.

Отец тем временем открыл глаза, в которых в кои-то веки ярость сменилась вполне человеческими чувствами. С трудом подняв мгновенно ослабевшую руку, он дотронулся ею до растрепавшихся материных волос. Она вздрогнула от прикосновения этой руки, которая в последнее время не сулила ей ничего, кроме мук, но не отстранилась.

– Вот и все, – прошептал отец, и Роман с ужасом заметил, что с губ его закапала кровь, – конец мне пришел…

– Что ты, что ты, – запричитала мать, – на кого ж ты нас покинешь?

– Да давно уж пора! И так я зажился, – слабо улыбнулся отец. – Это ж надо! Сын, родная кровь… Отца… Родителя…

– Что ж теперь будет-то, – продолжала стонать мать, – ведь пропадем мы! Как есть пропадем!

– Ничего, у тебя защитник вон ведь какой растет, – криво усмехнулся отец.

Тем временем на крики и плач в горницу сбежалась немногочисленная дворня. Слуги столпились возле дверей, в немом страхе наблюдая за происходящим. Какая-то служанка начала рыдать в голос, за ней начали причитать и выть остальные. Словно вступая в поминальный хор, завыл в трубе ветер.

– Ну, чего расшумелись, глупые бабы? – глухим голосом спросил умирающий. – Пошли бы вон отсюда, да поскорее… Повыть еще успеете. – А ты, вот что, – обратился он к жене. – Позови, пока не поздно, мужа судейского. А то, как помру, мальчонку-то засудят…

Истекающего кровью отца перенесли в опочивальню. Позвали знахарку, жившую неподалеку. Кровь та остановила, но по скорбному выражению морщинистого лица ее было ясно, что не оправится раненый, с минуты на минуту отойдет в мир иной. Не мешкая, мать послала слугу за судейским в город.

Потянулись тягостные часы ожидания. Отцу становилось все хуже. Временами он впадал в беспамятство и бредил прошлыми военными походами, крича что-то глухо и неясно, отчего на губах его то и дело выступали и лопались кровавые пузыри. Приходя в себя, каждый раз спрашивал слабеющим голосом у не отходящей от его одра матери, не приехал ли судейский. Мать только качала головой и, как могла, пыталась облегчить его страдания.

День уже клонился к вечеру, и бедная женщина потеряла всякую надежду. Отец все реже приходил в себя, все глуше стонал и бредил. Почти не оставалось сомнений в том, что он не доживет до утра.

Роман, всеми забытый, все это время просидел на сеновале, предаваясь невеселым думам. Его почти не мучили ни стыд, ни чувство вины, если и было ему кого жалко, то только мать. Роман даже и подумать не мог, что будет она так убиваться по своему мучителю. Был еще страх перед той расплатой, что теперь его, отцеубийцу, ожидает. Но несмотря на ужас, который охватывал мальчишку при мысли о скором возмездии, размышлял он, что будь у него выбор, он все равно сделал бы то же самое.

Роман и сам пугался своих мыслей, но внутренний голос вновь и вновь повторял ему, что всякое зло должно быть наказано, а в том, что отец зла сотворил предостаточно, никаких сомнений у отрока не было.

Роман первый услышал в предвечерней тишине топот конских копыт. Потом залаял Пят – огромный рыжий цепной пес. Залаял заливисто, звонко. Так он встречал лишь незнакомых людей. Раздался скрип отворяемых ворот. То в неурочный вечерний час приехал долгожданный судейский.

Роман тихонько слез с сеновала и крадучись пробрался в сени, откуда было слышно все, что происходило в передних покоях дома.

Судейский оказался немолодым уже человеком маленького роста с лицом, напоминающим мордочку хитрого зверька. Он неспешно слез с коня и направился к крыльцу. Навстречу ему выбежала мать.

– Слава Богу, – только и смогла сказать она и повела невозмутимого судейского в опочивальню.

Через краткий промежуток времени она вышла оттуда и, пав на колени перед иконами, начала с жаром молится. Роман, перебравшийся к тому времени поближе к горнице и подглядывающий за происходящим в щель, некоторое время наблюдал за матерью с каким-то странным безразличием. Потом словно перевернулось у него что-то в груди, и он, вбежав в горницу, рухнул на колени возле матери. Мать, заметив сына, потянулась к нему и, прижав его голову к своей груди, заговорила жарким быстрым шепотом:

– Помолись, помолись, сыне, Господу нашему и Пресвятой Богородице, чтобы простили они тебе великий твой грех! Помолись, и, может, кара Божья не обрушится на твою неразумную голову!

Слезы брызнули из глаз Романа и потекли по щекам. Он принялся вместе с матерью творить молитву, отбивая поклоны и шепча святые слова непослушными губами. Но не за себя молился Роман. Не искупления грехов просил он у Бога. Просил он за мать свою, чтобы не стала она еще несчастнее, чем прежде, и за столь нелюбимого отца, от всего чистого своего сердца желая ему добра и прося у Господа успокоения его грешной душе.

Неизвестно, что происходило в опочивальне, ни звука не доносилось из-за крепкой дубовой двери, но вот она отворилась. Судейский вышел из опочивальни спокойным и благодушным.

– Думаю, хозяйка, что волноваться вам не о чем, – сказал он, уловив в материнских глазах немой вопрос. – И хотя дело темное, супруг ваш предоставил мне веские доказательства к тому, что никто в нынешнем плачевном состоянии вашего мужа не повинен, кроме него самого.

Мать стояла тихо и только кивала головой. Слезы стояли в ее глазах, и грудь тяжело вздымалась и опадала.

– Ну, а теперь мне пора. Уже поздно, а еще до города путь неблизкий предстоит, – подытожил судейский и направился к выходу. Вскоре послышался дробный перестук копыт его коня.

Как только судейский покинул дом, мать бросилась в опочивальню, откуда и не выходила до середины ночи.

Роман забыл про сон и еду. Он сидел на лавке в самом темном углу горницы и только одна мысль свербила его мозг: «Что такого сказал отец судейскому? Отчего не сочли его, Романа виновным?» Но ответов на вопросы не было, сколько отрок ни ломал себе голову.

В доме повисла тягостная тишина, хотя никто не спал. Все слуги собрались на кухне, где перешептывались, обсуждая произошедшее и гадая о будущем хозяина, хозяйки, да и их самих. Мать так и не выходила из опочивальни, только кликала раз или два девку, чтобы та принесла воды да свечей.

Роман еще долго сидел в своем углу, таращась невидящими глазами на строгие лики икон, освещенные тусклым светом лампады, и сам не заметил, как задремал. Проснулся он оттого, что хлопнула дверь. Посмотрев в окно, Роман понял, что проспал довольно долго, потому что на улице уже брезжил серенький рассвет. Тем временем в горницу вошла мать. Лицо ее было бледно, под глазами залегли темные круги, весь вид ее был воплощением скорби.

– Иди, отец зовет тебя проститься, – сказала она Роману, и он увидел, как по щекам ее заструились слезы.

Роман подошел к тяжелой дубовой двери родительской опочивальни и почувствовал, что не может открыть ее и переступить порог, до того ему вдруг сделалось страшно. Что увидит он там? Как посмотрит в глаза отцу, родному человеку, который находится теперь одной ногою уже в могиле, и все по его вине? Как сможет он жить с этим жутким чувством вины потом, когда отца не станет? А в том, что он умрет, Роман почти не сомневался.

Долго простоял Роман перед дверью, собираясь с силами, но, наконец, толкнул ее и вошел в опочивальню. Там было темно, лишь огарок свечи догорал на столе. В воздухе витал непонятный, тяжелый запах. Потом, когда Роман повзрослеет и ему придется не раз находиться рядом с погибающими людьми, он узнает, что это запах смерти, необратимости, конца… Пока что Роман лишь чувствовал, что его мутит, и голова наливается свинцовой тяжестью.

Отец лежал на широком супружеском ложе, и дыхание с хрипом вырывалось из его груди. Роман подошел поближе и изумился тому, как изменился отец. За несколько часов этот сильный, здоровый, крепкий еще человек превратился в настоящего старика. Глаза его глубоко запали, восковая кожа обтянула кости лица, так что нос стал неестественно тонким, а скулы острыми. Если бы не тяжко вздымающаяся грудь и страшное прерывистое дыхание, можно было подумать, что этот человек уже мертв.

Но вот отец открыл глаза. Они были тусклыми, и не осталось в них блеска жизни.

– Подойди ближе, – прохрипел отец.

Роман послушно приблизился, хотя ноги плохо подчинялись ему, и для того, чтобы передвинуть их, Роману пришлось напрячь все силы. Краткий путь от двери до ложа Роман будет помнить как самую длинную дорогу в своей жизни.

– Что ж, видно пора прощаться, сын…

– Не говори так, отец! Бог даст, ты еще поправишься, – пролепетал Роман, хотя и сам-то не верил в то, что говорил.

– Да уж, как же! – криво усмехнулся отец и тут же поморщился от боли. – Рука-то у тебя крепкая…

– Я не хотел… То есть я не мог… Я…

– Не оправдывайся, – сурово оборвал его отец, приподнявшись на локтях. – Что бы ты ни сделал, прав ли ты был или неправ, никогда не оправдывайся. Это не достойно мужчины. – Силы изменили ему, и он рухнул на подушку. – Я не виню тебя, – продолжил он совсем слабым голосом. – Я сам виноват – жил не по правде, сам себя позабыл. А уж коли ты виноват, то Бог тебе судья, а не я. – Отец вздохнул и вновь застонал от боли, – да я не для того тебя позвал. Мне сказать тебе надо…

– Что, отец? – переспросил Роман. – Чего прикажешь?

– Приказать не прикажу… Но есть у меня последняя к тебе просьба… Ты вот что… Мне мой отец рассказывал, а ему… его… Был в семье перстень – талисман. Приносил он счастье и богатство невиданное… Передавали его из поколения в поколение от отца к старшему сыну, и в конце концов ушел он из семьи, а с ним и счастье и удача ушли… Ты найди перстенек… Он у кого-то из наших родичей… Как мне отец сказывал – в земле Новгородской… Обретешь перстень – получишь и блага земные, и власть над людьми…

– Да как же я узнаю его, как найду? – удивленно воскликнул Роман, не принимая еще всерьез услышанное.

– Я скажу тебе… Сам никогда не видел, но как выглядит – знаю. Перстень большой, серебряный, камень в нем ничем не примечательный – серый, как небо осеннее.

– Отец! Сотни таких перстней на свете белом! Разве сыскать мне его?

– Если ты его увидишь, то сразу поймешь, что это он и есть… Огонь в нем горит немеркнущий, да только никто из чужих его не видит… Лишь те, у кого в жилах кровь старого варяга течет, то пламя в камне заметить могут…

Отец так разгорячился, что забыл на время о своей смертельной ране. Глаза его заблестели, и щеки будто даже окрасились слегка бледным румянцем. Словно неведомая сила вселилась в этого человека и не отпускала до тех пор, пока не передаст он своему потомку нужные слова.

– Кто такой старый варяг, отец? – спросил Роман. Спросил не потому, что ему было так уж интересно это узнать, а потому, что видел он, что, говоря о перстне, отец будто оживает, и новые силы вливаются в его ставшее немощным тело.

– Старый варяг – это твой пращур, сын… Прибыл он на Русь с дружиной самого Рюрика. Да так на Руси и остался… Привез он собой перстень заговоренный… Благодаря ему, не было переводу казне варяга… Был он знатным, уважаемым человеком… И потомки его тоже немалыми людьми стали…

– Отец, сколько уж лет прошло, видать, с тех пор, как затерялось кольцо. Верно, давно оно у чужих людей, – воскликнул Роман. – А ежели так, то ввек не сыскать мне его.

– В том-то и дело, сын, не уходит перстень надолго из семьи. Коли попадает к чужим людям, то, так или иначе, обратно возвращается… Был я молод – искал его, да не судьба была найти… Узнал даже имя владельца, да отбыл он в далекие страны заморские… Но ты поезжай в Новгород, чует мое сердце, что там перстень заветный…

– Как же, отец? Как я поеду туда? Как мать брошу, да и даль какая великая!

– А я и не сейчас тебя посылаю… Подрастешь, тогда в странствие и пустишься… – прохрипел отец. Силы его вновь стали убывать, и лицо приобрело прежний мертвенный цвет. – А теперь, сын, подай икону, я тебя благославляю… – Добавил он.

Роман прошел в угол опочивальни, где висела старинная икона Богородицы византийского письма, и, сняв ее со стены, подал отцу. Тот перехватил ее и чуть не выронил из совсем ослабевших рук. На то, чтобы приподняться, у отца сил уже не было, и он попросил Романа склонится над ним.

Благословив сына, отец вернул ему икону и утомленно откинулся на подушки. Видно было, что это усилие совсем подточило его силы.

– Ступай, сын. И помни, что я хотел, чтобы ты вырос достойным человеком…

Роман почувствовал, как к глазам его поступают горячие, жгучие слезы, а в горле застрял комок. Он послушно направился к двери, но голос отца вернул его с полпути.

– Погоди… сын.. Я тебе… еще сказать… должен… – торопливо заговорил умирающий прерывающимся голосом. – Перстень этот… на нем заклятье… отец говорил… Не греши… Нельзя… Погибнешь… – Тут силы совершенно покинули отца, и он впал в забытье.

Роман пулей выскочил из опочивальни и побежал разыскивать мать. В ушах его все еще звучал шепот отца: «Не греши! Нельзя! Погибнешь! Не греши! Нельзя!»

Словно молитву, повторял про себя Роман те слова, мечась по темным покоям в поисках невесть куда запропастившейся матери, и казалось ему, что какая-то жуткая угроза нависла над ним, и нет от нее ни спасения, ни пощады.

Павел, бывший дружинник князя Мстислава, скончался тем же утром, когда первые лучи восходящего солнца озарили мир. Его похоронили, по христианскому обычаю, на третий день, на маленьком деревенском кладбище. Мать Романа была безутешна – словно и не было в ее жизни тех тяжких лет, что прожила она с этим суровым, безжалостным человеком, словно не терпела она от него великих мук. Она не обвиняла ни в чем своего сына – словно отец погиб от собственной руки, как было сказано судейскому. Роман узнал об этом позже, и с недетской серьезностью подумал, что так оно и есть. Если бы отец не пил, если бы не поднимал руки на свою безропотную жену – разве ожесточилось бы сердце его сына? Да и теперь мать не слишком-то тосковала по супругу – просто молодой, здоровой женщине тягостно было вдовство.

Со временем она совсем пришла в себя. В доме снова начал звучать ее звонкий голос, она даже научилась смеяться – Роман и забыл уже, когда слышал материнский смех последний раз. А тут он начал замечать, что мать становится веселее день ото дня – на щеках заиграл румянец, стан округлился, и даже глаза заблестели совсем по-молодому. Такая резкая перемена в матери не могла не удивлять отрока.

Однажды, поймав на себе пристальный взгляд сына, Дарья подозвала его к себе и, потрепав непослушные вихры, улыбнулась.

– Что смотришь неласково, сынок? – с некой затаенной нежностью спросила она, погладив его по голове. – Радость ведь у нас. Отец твой, покойник, оставил мне на память подарочек! Так что, Бог даст, к весне будет у тебя братик или сестричка.

Роман некоторое время не мог понять, о чем это таком мать говорит. Когда же дошло до него, он не на шутку испугался. И страх этот мучил Романа еще долгое время. Рождение ребенка представлялось ему чем-то по-настоящему страшным. А вдруг мать помрет от родов, и останется он, Роман, один-одинешенек на всем белом свете? Как тогда жить, что делать?

Лето сменилось осенью, за ней пришла, принеся с собой снега и морозы, зима. Мать была по-прежнему весела и довольна. А Роман старался встречаться с ней как можно реже. Огромный материнский живот наводил на него дрожь, и страх с новой силы овладевал отроком.

Март 1236 года.

Все кончилось в начале весны, когда матери внезапно стало плохо, и она, крикнув служанку, послала ее за повитухой. Бабка не заставила себя долго ждать, и вскоре уже заперлась в опочивальне, куда прежде удалилась мать.

Роман не находил себе места. Сперва он сидел в доме, но, не в силах слышать доносящихся из опочивальни криков и стонов, выскочил на двор.

Промотавшись там несколько часов, он вернулся обратно в надежде, что уже все кончилось, но крики стали еще более душераздирающими. На улицу Роман больше не пошел – там было холодно и ветрено. Он иззяб до костей, и, казалось, уже никогда не отогреется. Роман вбежал в свою опочивальню, повалился на постель, зажал уши руками. Крики стали слышны меньше, но все равно каждый стон словно когтями терзал душу отрока.

Где-то в середине ночи вопли стали уж совсем невыносимыми, и у Романа не осталось никаких сомнений в том, что предстоит ему остаться круглым сиротою. Однако через некоторое время крики матери смолкли, а вместо них раздался истошный детский плач. Прошло еще некоторое время, и стоны возобновились. Потом же началось вовсе какое-то светопредставление. Роману показалось, что он сошел с ума, так как детский плач, казалось, раздвоился и раздавался с невероятною силой.

Не в силах более выносить неизвестность, отрок выскочил из комнаты и побежал в сторону материнской опочивальни, откуда доносился громкий, торжествующий детский плач.

Он без стука отворил дверь и влетел в комнату. Увиденное ошеломило его. Мать лежала на постели, прикрытая покрывалом, и мирно спала, а рядом суетилась бабка-повитуха с двумя младенцами на руках.

Едва глянув на вошедшего Романа, бабка кивнула на младенцев и сказала:

– Ну, что, малец, мамка-то твоя расстаралась – братишку да сестренку тебе принесла.

– Как, сразу двоих? – тихо переспросил Роман, не отводя взгляда от крошечных краснолицых младенцев, которые яростно извивались в крепких руках повитухи, никак не желая успокоиться.

– Да уж, вот что значит судьба, – покачала головой старуха. – Теперь тяжело вам придется без отца-то! Ты ведь за старшего будешь.

Роман не сразу осознал груз ответственности, легший на его еще детские плечи. То, что он стал главой семьи, Роман понял только тогда, когда мать начала советоваться с ним в разных делах. И то, что он, отрок, на правах взрослого высказывает свое мнение и решает вопросы, невероятно льстило самолюбию Романа.

Сам того не сознавая, Роман старался походить на своего покойного отца. Он и внешне становился похожим на него. Мать видела это, и порой, при взгляде на сына, при разговоре с ним, бледнела, и лицо ее приобретало прежнее, усталое и затравленное выражение.

Однако ж Роман, конечно, не был копией отца своего. Он был много мягче и покладистей. Не чувствовалось в нем той напористой грубости и разгульной жестокости. Но еще очень юн был новый хозяин, и никто не мог бы сказать, каким он станет, когда достигнет возраста своего отца. Случается так, что горечь ошибок и неудач озлобляет даже самых кротких…

Брата с сестрой первое время Роман почти и не видел, да и не стремился. Потом, когда они подрастут, с ними можно будет играть, особенно с братцем, а пока – что интересного в двух ревущих без конца человечках? А рев их приходилось слушать частенько. Под него Роман засыпал и под него просыпался. Изредка он видел, как нянька или мать проносят куда-то два туго спеленутых кулька, но особого интереса к младенцам несмышленым не проявлял. Заметил только, что с их появлением мать стала меньше обращать на него внимание, и оттого даже ревновал.

Однако время шло, младенцы подрастали, и вскоре дом наполнился их агуканьем, визгом и смехом. Это были на редкость дружные малыши. Как это всегда и бывает с близнецами, они были неразлучны, их всегда посещали одни и те же желания и помыслы.

Чем взрослее становились они, тем больше любил их Роман. Теперь он уже чувствовал себя частью большой семьи, где в нем нуждаются, где его любят. Оба они, и сестра, и брат, были вылитые мать, с покойным отцом не было у них ни малейшего сходства. Наверно, оттого мать и носилась с ними, как курица-наседка со своими желторотыми цыплятами.

Жизнь в деревне шла своим чередом. Семья по-прежнему ни в чем не нуждалась. Роман привык к плавному течению жизни и думал, что уже ничто не сможет поколебать ее устоявшийся, размеренный ход.

ГЛАВА 2

Январь 1238 года.

Роман ошибся. Прошло два года, и он понял, насколько непредсказуемой бывает жизнь и как круты ее неожиданные повороты.

Недавно справили веселое, шумное Рождество, только что прошло Крещенье. После веселых праздников с ряжеными и колядой вновь потянулись тихие зимние дни, когда солнце недолго освещает закованную во льды и одетую в снега землю. Когда вечера длинны и коротаются за рассказыванием сказок и прочей небывальщины. Жуткие истории про вурдалаков, что выходят по ночам из своих могил, чтобы сосать кровь живых, про волков-оборотней и прочую нечисть и пугали, и забавляли мальчика.

Ничто не предвещало беды. Однако однажды Роман проснулся среди ночи от неясного гула, доносящегося с улицы. Прислушавшись, Роман различил крики, стоны, плач. Он вскочил с постели и начал в спешке одеваться. Вылетев во двор и распахнув ворота, Роман замер в оцепенении.

Дом их, поставленный в молодые годы покойным отцом, стоял на высоком холме. Как не раз говаривал отец: «Чтобы весь белый свет было видать!» Деревня же, напротив, приютилась внизу, в самой излучине реки, и видна была с холма, как на ладони.

Сейчас над деревней полыхало зарево пожара. На фоне бушующего пламени метались неясные тени. Оттуда доносились страшные крики, вопли, женский плач, топот копыт, собачий лай и визг.

Еще не разобравшись толком, что к чему, Роман бросился обратно в дом, будить слуг. Заспанные, они выползли из дому и с ужасом взирали на происходящее внизу. От поднявшейся суматохи проснулась и мать Романа. Оставив близняшек мирно посапывать в колыбельках, спустилась вниз и остановилась, обомлев.

– Помочь им надо, сыне, – наконец проговорила она, обращаясь к Роману. – Вся ведь деревня погорит – как есть вся! Пошлю-ка я холопов – лишние руки им там никак не помешают.

Слуги, не мешкая, начали спускаться с холма. Роман двинулся за ними следом.

– А ты куда? – вскричала мать.

– Я тоже пособлю, – ответил Роман и продолжил свой путь.

– Не пущу! Сгоришь ведь! – завыла мать, хватая Романа за руку.

– Не сгорю, – буркнул Роман, вырываясь из цепких материнских рук. – Пусти, не маленький я!

Тем временем фигуры слуг уже растаяли в густой темноте, озаренной лишь багровым заревом пожара.

Роман едва вырвался из цепких рук матери и зашагал в сторону горящей деревни. Дарья осталась стоять возле ворот, прижав руки к груди и глядя вслед удаляющемуся сыну сквозь горючие слезы, застилавшие глаза.

Роман лишь наполовину спустился с холма, когда путь ему внезапно преградила чья-то неясная тень.

– Кто тут? – крикнул Роман.

– Не шуми, отрок, беду накличешь! – послышался в ответ старческий голос.

– Дед Макар, ты? Что ты здесь шастаешь, ровно тать какой? – удивился Роман.

Тень приблизилась, и в отсветах пляшущего внизу огня стали различимы черты дедова лица. Роман испугался, увидев, что лоб деда Макара пересекает неглубокая рваная рана, из которой тоненькой струйкой стекает на лицо кровь. Гримаса боли исказила знакомые с детства черты, и в неверном свете дед Макар стал похож на одного из тех вурдалаков, про которых сам он не единожды рассказывал Роману, коротая зимние вечера.

– Что стряслось, дед? – дрогнувшим голосом спросил Роман.

– Беда! Беда пришла, внучек! Налетели на нас проклятые вороги! Деревню пожгли, всех, кто на пути попался, поубивали! Спаслись те токмо, кто в лес убежать успел. Да немного их, ой, немного.

Старик задыхался, видно, ранен он был не только в голову, и теперь силы покидали его.

– Что ты говоришь? Какие вороги? – не в силах поверить в произошедшее, вопросил Роман.

– Не знаю, какого племени. Никогда таких видеть не приходилось. На конях все, как половцы… Но не они… Глаза у них узкие, да раскосые… Сами они в чудных халатах, в руках копья с крюками, да сабли кривые, да луки со стрелами острыми! Все, все в деревне погибли! Кто от сабли уберегся, тот копьем заколот, кто копья убежал, того стрела догнала! В темноте они ваших хором не увидели, но скоро светать начнет – и до вас доберутся.

– Что же делать теперь, дед? Мы-то думали – пожар случился в деревне, всех мужиков из дому вам на подмогу послали. Этак они прямо к ворогам в руки и попадут!

– Их ты уже не спасешь. Беги в дом, собирай мать да младенцев. Бегите скорей в лес. Там укроетесь, авось и минует вас страшная участь.

– А как же ты, дед?

– Мне уж недолго осталось…

Тут только Роман заметил, что все это время дед прикрывал рукой грудь.

– Стрела в меня попала. Почитай, что насквозь прошила. Стрелу-то я выдернул, да рана, видать, смертельная.

– Все равно, пойдем со мной, дед! Негоже тебя здесь помирать одного оставлять.

– Говорю тебе, спешить надо, а со мной далеко не уйдешь, – увещевал Романа дед.

– Без тебя и с места не сдвинусь, – с непонятно откуда взявшейся твердостью ответил отрок.

Поняв, что спорить с Романом бесполезно – только драгоценные минуты упустишь, – дед Макар сердито тряхнул окровавленной, спутанной бородой и начал медленно взбираться на холм. Роман пошел следом.

Мать все еще стояла на том же месте, где оставил ее Роман, когда убежал за слугами тушить пожар. Она жадно вглядывалась вдаль и не заметила тихо подошедших деда Макара и Романа. Оттого испуганно вздрогнула, увидев вышедшие из тьмы фигуры, но поняв, кто перед нею, успокоилась.

– Что так скоро? – удивилась она, и в глазах ее засветилась радость оттого, что сын жив и здоров. – Али помощь не нужна?

– Беда, мама! Быстрей в дом беги, малышей разбуди, вещи собирай самые нужные! А я пойду служанок подниму.

– Да что случилось-то? – не поняла мать.

– Вороги на деревню напали, мать. С рассветом к нам нагрянут, надо думать, – скороговоркой произнес Роман и метнулся в дом.

Увидев деда Макара с лицом и грудью, залитыми кровью, мать охнула, колени ее подогнулись, и она начала медленно садиться на землю.

Дед Макар, казалось, позабыл о том, что малое время назад собирался умирать от смертельных ран, проворно подскочил к Дарье и, подхватив ее на руки, бойко зашагал к дому.

Роман тем временем уже поднял на ноги всю прислугу, которая тотчас начала вязать хозяйское добро в узлы и выносить во двор. Дед Макар осторожно примостил Дарью на скамейку возле входа и опрометью кинулся в конюшню, откуда почти сразу же донеслось тревожное конское ржание.

Роман подбежал к матери. Она все еще была в беспамятстве. Роман сбегал до колодца и, принеся с собой холодной колодезной воды, брызнул ею в лицо матери. Средство оказалось верным. Дарья вздрогнула и открыла глаза.

– Что? Что случилось, сынок?

– Мама, беги за малышами. Спасаться надо, а не то поздно будет, – прокричал Роман и, не дожидаясь матери, сам побежал в дом. Дарья, совершенно уже пришедшая в себя, поспешила вслед за ним.

Близняшки, не подозревая о том, какая опасность нависла над их неразумными головами, мирно посапывали в своих колыбельках. Роман взял на руки сестренку Настю. Та проснулась и с перепугу начала громко плакать. К ней тотчас присоединился Егор. Роман стоял посреди комнаты в растерянности, не зная, как успокоить не на шутку разошедшихся детей. Но тут на помощь ему пришла мать. Подхватив Егора на руки, она устремилась к выходу, попутно стянув с ложа покрывало. Чуть помешкав, она сноровисто обернула в него младенца, после чего продолжила свой путь. Роман последовал ее примеру, схватил одеяло, закутал, как умел, Настеньку, и кинулся на двор.

К тому времени, когда Роман снова оказался во дворе, два коня, бывшие в хозяйстве, уже стояли оседланными, и к спинам их приторочены были тюки со всевозможным барахлом, которое служанки впопыхах успели собрать. Только потом станет ясно, что в суматохе-то собрали совсем не то, что нужно…

Служанок было трое – старая стряпуха Прана и две молодки, мужья которых были посланы на тушение пожара и, по всей видимости, сгинули навсегда. Видно, молодки тоже это чувствовали, потому что заливались горючими слезами.

Кто совершенно не потерял спокойствия духа, так это дед Макар. Окончательно позабыв о своей якобы смертельной ране, он вовсю руководил сборами, прикрикивая на уревывающихся молодок и цыкая на ворчащую Прану.

– Ну, наконец-то, – сердито буркнул он, заметив Дарью и Романа, с малышами на руках выходящих из дома. – Я уж было подумал, что вы решили татей дождаться, знакомство с ними завесть. Ну, пошли, а то вот-вот рассветет, а нам еще до леса добраться нужно, – подытожил он и, взяв обоих коней под узцы, вывел их через открытые ворота.

– Дай я хоть перевяжу тебя, Макар, – догнав старика, предложила Дарья.

– Не время, того и гляди вороги нас заприметят, – отмахнулся было Макар.

– Нет, уж Макар, погоди! Куда хуже будет, коли ты совсем ослабнешь! Как мы тогда тебя потащим, – продолжала настаивать Дарья.

Ее слова возымели свое действие, и Макар остановился. Перевязка много времени не заняла, и вскоре беглецы снова двинулись в путь.

До леса было довольно далеко – нужно спуститься с холма, пройти через заснеженное поле, миновать светлую березовую рощу, в которой и спрятаться-то нельзя – голая стоит, насквозь видно. А вот за рощею уже начинается настоящий лес, в чаще которого водятся волки, лоси и кабаны. Бывало, выходил на охоту отец Романа, на веселую молодецкую забавушку… Теперь-то все иначе стало, не до веселья.

Вскоре снег под ногами стал так глубок, что для того, чтобы сделать шаг, приходилось прикладывать немалые усилия. Как раз в это время сквозь голые ветви деревьев пробились первые утренние лучи восходящего солнца и рассыпались по снегу пригоршнями разноцветных искр. Но постепенно лес становился все темнее и сумрачней. Даже сейчас, зимой, когда деревья лишились своих зеленых уборов, было заметно, как густеет лес, как сплетаются в вышине голые ветви, образуя на фоне голубого рассветного неба сплошную черную сеть.

Женщины уже начали выбиваться из сил, а дед Макар упорно шел все дальше и дальше, углубляясь в лесную чащу. Мороз был не слишком силен, но все же покалывал щеки и леденил руки. Наконец беглецы вышли на укромную полянку, затерявшуюся в лесной чащобе.

– Может, здесь остановимся? – не выдержала наконец Дарья. – Уж наверное, сюда-то вороги не доберутся! Не будут же они нас по всему лесу искать?

– Кто их знает – доберутся, али нет? – пробурчал дед, но все же остановился и начал распрягать коней, освобождать их от тяжкой поклажи.

Вскоре между деревьями весело заплясали языки костра. Дарья послала девок собрать еще хвороста, а сама принялась кормить мальцов прихваченной из дому снедью.

– Пойду я в обратный путь, – заявил вдруг дед Макар. – Надо разведать, что там и как… Да заодно и следы, нами оставленные, замету. Ежели там все спокойно, то я за вами тут же вернусь.

Страницы: 123 »»

Читать бесплатно другие книги:

«Наш корабль уже был в виду берегов Италии, и я весь был занят одной мыслью, что скоро увижу Рим, «з...
«В семидесятых годах прошлого века самым безлюдным местом в Москве была Театральная площадь, огороже...
Писательское дарование и гражданская мужество Александра Казбеги особенно ярко проявились в его твор...