Скажи что-нибудь хорошее - Огородникова Татьяна

Скажи что-нибудь хорошее
Татьяна Андреевна Огородникова


История, рассказанная Татьяной Огородниковой – это не очередной роман, это новая философия счастья, это возможность почувствовать себя Человеком, у которого все будет хорошо. Попробуйте – и у вас обязательно получится.





Татьяна Огородникова

Скажи что-нибудь хорошее


Если бы на одно мгновение Бог забыл, что я всего лишь тряпичная марионетка, и подарил бы мне кусочек жизни, я бы тогда, наверно, не говорил все, что думаю, но точно бы думал, что говорю.

    (Габриэль Гарсиа Маркес)




Книга Татьяны Огородниковой относится к жанру мейнстрим, однако не стоит обманываться. Просто развлечься занимательным сюжетом читателю не удастся. Роман рождает гораздо больше и несет в себе черты классической русской литературы. А именно: изучение человеческой души, попытку осознать такие понятия, как «счастье», «долг» и многое другое…

    Михаил Швыдкой



История, рассказанная Татьяной Огородниковой, – это не очередной роман, это новая философия счастья, это возможность почувствовать себя Человеком, у которого все будет хорошо. Попробуйте – и у вас обязательно получится.

    Сергей Шакуров



Скажу честно, в наши дни очень хочется говорить что-то хорошее и доброе. Обычно с языка срывается что-то не очень печатное. После этой книги я подарила светлое настроение сразу нескольким близким мне людям. Просто сказала добрые слова. Татьяна, спасибо!

    Екатерина Стриженова



Совершенно невероятный роман, в конце я был совершенно ошеломлен. Абсолютно неожиданная развязка. Ну а истинный смысл книги раскрывается через пару дней после прочтения. Рекомендую.

    Андрей Малахов




1. Матвей


– Да пошла ты! – выругался Матвей, стараясь не смотреть цыганке в глаза. Он стремительно уходил прочь, почто бежал. Не потому, что боялся, просто было неприятно и как-то неуютно под ее испепеляющим, почти говорящим взглядом. Матвей уже давненько не встречал цыган у входа на центральный рынок, куда-то они подевались, может, нашли места получше, а может, просто выехали из города. И вдруг откуда-то взялась эта – красивая, жгучая, молодая, с ребенком на руках, вольная, независимая и… страшная.

– Эй, красавчик, подойди, погадаю! – Нежный и одновременно заигрывающий взгляд черных глаз будто гипнотизировал, не давая шансов пройти мимо без предсказания. Матвей не любил цыган в принципе, никогда не верил в их обещания и в этот раз не остановился бы, если бы девка не была так хороша. Она, заметив мгновенное замешательство, сжала руку Матвея мертвой хваткой.

«Ничего себе, силища в таком тщедушном тельце, – подумал Мотя. – Еще и ребенка умудряется держать в другой руке!» Для него, Гоши Матвеева (он же Матвей, он же Мотя), спортсмена-пятиборца, бабника и беспредельщика, хрупкая женская ручка никогда не являлась предметом уважения и почитания. Однако он задержался, чтобы получше рассмотреть красивую цыганку. «Ну и глазищи, хоть дрова поджигай», – думал он про себя, пока та бормотала какие-то заклинания. На какое-то мгновение Моте вдруг стало неуютно. Он резко отдернулся.

– Эй, подожди, красавчик, я главное не сказала! – Она так и осталась стоять с протянутой рукой, вперив горящий взгляд в Мотину переносицу.

Вот тут-то Матвей и послал ее:

– Да пошла ты… – Он развернулся и быстро двинулся прочь. Цыганка засеменила за ним следом.

– Стой, красавчик, не торопись. Только одно скажу: тебе хорошо жить нужно, твой сын повторит твою судьбу. Мне от тебя ничего не надо, ты мне верь. А если не веришь, посмотришь, что сегодня с твоей машиной будет…

– Пошла ты! – с угрозой в голосе почти крикнул Матвей и буквально отпихнул цыганку от себя. Та не стала больше приставать, она просто присела на корточки и долго, минуты две, наверное, смотрела под кузов Мотиного автомобиля.

До сих пор на бордовый триста двадцатый «мерседес» Матвея произошло только одно посягательство. Машина была не новая, но до того, как досталась Матвею, работала в немецкой авиакомпании представительским средством передвижения. Немцы тщательно оберегали автомобиль, ухаживали за ним со свойственной им пунктуальностью, поэтому пятилетний «мерседес», попавший под списание, выглядел и ездил как новенький. Именно этот факт ввел в заблуждение четырех обкуренных кавказских парней, развалившихся в стареньком «форде», который, похоже, тоже попал под дым и вихлялся по дороге вправо-влево. Водитель не скрывал пагубного пристрастия или просто уже не мог скрывать, дымя самокруткой прямо в открытое окно. Но он изо всех сил пытался не сбиться с курса и держаться за бордовым «мерседесом». Мотя давно заметил дымящуюся колымагу, которая откровенно близко мотылялась вокруг его машины. Он пару раз перестроился из ряда в ряд и сделал несколько рывков, чтобы проверить, насколько серьезно настроены обкуренные пацаны. Стало очевидно, что отрываться они не собираются, потому что «форд» судорожно дергался вслед при каждом маневре. Мотя криво усмехнулся и резко вырулил в левый ряд, сделав вид, что торопится повернуть под мигающую стрелку. «Форд» коряво метнулся за ним и чудом остановился в пяти сантиметрах от бампера «мерседеса». Матвей, не глуша мотор, быстро выскочил из машины, сделал прыжок к водительской двери колымаги и рывком распахнул ее. Он вытащил водителя, как тряпичную куклу, и ткнул его носом в асфальт.

– Дорогой товарищ, если не отстанешь прямо сейчас, будешь ездить за реанимацией, куда твоих братанов заберут. Понял?

– Да, – просопел хач, удивленный отсутствием солидарности у братьев, которые затаились в своей побитой тачиле. Смелость кавказских бандитов была известна Матвею не понаслышке. Они могли постоять за себя, если численное и боевое превосходство было примерно 20 к одному. На сей раз кворума не было, тем более что одного бойца потеряли без боя. Трое остальных в силу одурманенности мозга и слабости в членах не нашли в себе сил дать отпор огромному мужику, который в считаные секунды расправился с их боссом. С тех пор с Мотиной машиной не случалось неприятностей, и никакие бандформирования не посягали на бордовый «мерседес».

Так вот эта сука-цыганка смотрела своими глазищами под кузов любимой машины Моти, а он яростно матерился в салоне, стараясь убедить себя в том, что не верит в цыганские байки, гадания и предсказания. Матвей резко дернул с места, чуть не задев цыганку, сидящую на корточках. Он был почти уверен, что сверток под мышкой гадалки служил неудачной имитацией младенца, слишком уж небрежно она с ним обращалась. В зеркало заднего вида Мотя продолжал наблюдать, как та поднялась, отряхнула юбку, не отрывая взгляда от машины, и, пока он мог ее видеть, все стояла и смотрела вслед.

Матвей держал путь на теннисный корт. Он играл в мультиспорте почти каждый день, корты были зарезервированы на полгода вперед, и даже место для парковки у Матвея было свое. Его никто никогда не занимал, связываться с Мотей было небезопасно для здоровья. Вот и сейчас, подъехав к привычной парковке, Мотя с удовлетворением отметил, что его место уважительно пустует, несмотря на заполненную стоянку. Из-за этой твари-цыганки Матвей немного опоздал, но злость и досада испарились под голос Лепса, которого Мотя просто обожал. Уверенно заехав одним колесом на бордюр, Матвей заглушил мотор, но одновременно с поворотом ключа вдруг услышал глухой удар в днище автомобиля. У Моти слегка засосало под ложечкой, он выругался нехорошим словом, но потом улыбнулся и отогнал мрачные мысли.

«Ерунда», – подумал он, будучи уверенным, что на проверенном месте не может случиться ничего плохого. На всякий случай он вышел посмотреть, что это было. Вот тут-то ему и пришлось вспомнить жгучую цыганку.

Бордюрный камень, на который наехал (и всякий раз до этого наезжал) Матвей, чтобы припарковаться, именно в этот день, час и минуту раскачался до такой степени, что выпрыгнул одним краем из своей земляной могилы и пробил дно бордовой машины, не спросив, кто ее хозяин. Масло из двигателя вытекало не по капле, оно ухнуло мощным потоком в огромную, размером с кулак, дыру, которую проделал бордюр в картере автомобиля.

– Вот сука, – выругался Матвей и присел на корточки, анализируя размеры бедствия. Мимоходом отметил, что неспроста обозвал бордюр женским ругательством. Конечно, на ум сразу пришла черноглазая гадалка. Мотя изо всех сил гнал прочь мысли о ней. Ему вдруг стало страшно, он изо всех сил постарался убедить себя в том, что дурацкая неприятность с машиной – чистая случайность, совпадение, нелепость. Полностью смоделировать достоверную картину не удавалось, в свободные очаги лезли плохие мысли – Матвей пытался вспомнить, что еще говорила цыганка, прежде чем пообещать проблемы с машиной. Тщетно.

Матвей вызвал эвакуатор, дал дежурному охраннику денег, чтобы тот проконтролировал загрузку изуродованного автомобиля, и без всякого настроения поплелся играть в теннис с тренером по кличке Калач.




2. Георгий


Пламя догорающей свечи трепетало от малейших колебаний воздуха. Вот оранжево-желтый язычок отклонился влево, и яркое прозрачное острие испуганно задрожало в попытке удержать равновесие. Через мгновение, вернувшись на место, пламя колыхнулось в другую сторону и вновь обрело покой. Георгий пристально вглядывался в огонек и медленные капельки свечных слезинок, стекавшие на причудливый айсберг застывшего воска. Георгий привык узнавать по свечному пламени, кто и куда метался в коридоре за его спиной. Впрочем, когда у него пропадало зрение и мир погружался в кромешную тьму, Георгий все равно чувствовал дуновения сквозняка и знал, что творится вокруг. Просто в такие моменты он не работал. Не хватало сил. Он ждал, когда зрение вернется, и был уверен, что это произойдет. Рано или поздно, в зависимости от того, насколько и кому он нужен.

Массивная деревянная дверь в комнату Георгия всегда оставалась приоткрытой – так, на всякий случай, чтобы было понятно: он с ними. За много лет, проведенных в добровольном изгнании, Георгий выработал четкую и ни при каких обстоятельствах не нарушаемую систему правил: его подопечные всегда, в любое время дня и ночи должны были знать, что он на месте. Комната не запиралась, даже когда Профессор спал. Он знал, что может понадобиться в самый неожиданный момент, за исключением тех, когда он посещал детский корпус. Тогда тревожить и отвлекать Георгия было строго запрещено, да и не смели. Никто не смел. Потому что все, кто прошел эту школу и остался жив, понимали: малейшее вмешательство извне может стоить жизни ребенку. Кстати, никаким профессором Георгий не был, да и не стремился, это малые из соседнего дома прозвали его так. Может, их смешил задумчивый вид, длинная седеющая пакля растрепанных волос, допотопные очки, болтающиеся на кожаной веревке с множеством узелков, отстраненный взгляд голубых, почти прозрачных глаз странного человека пугающе огромного роста с лицом инопланетянина. Со спины Георгия можно было принять за гигантского неандертальца, чудом прижившегося в этих глухих местах. Впрочем, где, как не здесь, мог еще выжить неандерталец… Стоило только посмотреть в странные прозрачные глаза, а тем более перемолвиться словом, становилось ясно – неандерталец совсем не тот, за кого его принимают с первого взгляда.

Пламя медленно затухало. Острие огонька притупилось и робко подрагивало в такт падающим восковым каплям. Через несколько секунд в комнате наступила полная темнота. Георгий еще немного посидел за столом, вдыхая смешанный с серым огарочным дымком воздух. Профессор вдруг почувствовал, что совсем скоро кромешная темень снова станет его нормальным миром. Он уже давно не пугался этого состояния – привык. Поначалу предчувствие слепоты вселяло в него животный страх, но природа этого страха была особенной. Георгий не боялся потери зрения, он и без глаз мог свободно передвигаться в своем мире, узнавать каждую травинку, чуять весенний бередящий дух, ориентироваться в несложной деревянной постройке, определять людей по собственным параметрам… отсутствие зрения было чревато другой проблемой – в это время Георгий был бессилен, его предназначение теряло смысл, и время останавливалось ровно на тот промежуток, пока свет не возвращался в глаза. Этот процесс всегда имел разную протяженность, но, по сути, этапы восстановления делились на три равнозначных части: сначала темная пелена просветлялась до туповато-болезненной белизны, затем в белизну начинали пробиваться размытые очертания и смазанные цвета предметов и лиц, и, наконец, когда очертания и цвета становились определенными и ясными, можно было начинать работать. Правда, для Георгия понятия видеть, да и слышать, были не так однозначны, как для простого смертного. Полное прозрение профессора наступало в тот момент, когда он мог различать малейшие колебания в энергетической системе человека, не просто видеть, а чувствовать его, переноситься в чужое, закрытое для прочих, пространство и перемещаться в другом, непонятном для обыкновенного человека, измерении.

Скудная обстановка комнаты, в которой проживал Георгий, вовсе не являлась подтверждением его приверженности к аскетизму. Просто ему было все равно, какие предметы интерьера окружают то, что называется жизнью. Это ведь, по существу, отдельные понятия. Для жизни нужно не так много: люди всегда переедают, перекупают, перепивают, а потом переживают, переделывают, переносят… Георгий любил пофилософствовать, особенно его задевали нестыковки в словообразовании. При том, что Профессор великолепно знал английский и французский, он не терпел в русской речи неологизмов иностранного происхождения. Ему казались нелепыми чужие слова, вторгающиеся в язык предков. Как можно подменить слово убранство антуражем или аксессуарами… Убранство звучит фундаментально, ответственно, торжественно. Что такое антураж и аксессуары – временные финтифлюшки, отдающие свою недолгую жизнь моде или просто текущему моменту… Комната, где Георгий проводил большую часть времени, служила ему одновременно и столовой, и кабинетом, и гостиной.



Читать бесплатно другие книги:

Такой книги еще не было! Это первое серьезное исследование службы фольксдойче (этнических немцев, проживавших в других с...
ТРИ бестселлера одним томом! Новые разведрейды корректировщиков истории в кровавое прошлое – не только на Великую Отечес...
Многие заявляют «Хочу стать номером 1 в своей сфере деятельности», но мало кто действительно делает что-то для этого, те...
«ОГПУ постарается расправиться со мной при удобном случае. Поживем – увидим…» – так завершил свои воспоминания Георгий А...
«Rattenkrieg» («Крысиная война») – так окрестила беспощадные уличные бои в Сталинграде немецкая пехота. А наши бойцы про...
– Идите ко мне! – раздался хриплый голос, и в пустых глазницах загорелись зловещие зеленоватые огоньки. – Я как раз вас ...