Вперед Вейер Энди

FORWARD: A Collection Edited By Blake Crouch ARK by Veronica Roth © 2019

SUMMER FROST by Blake Crouch © 2019

EMERGENCY SKIN by N.K. Jemisin © 2019

YOU HAVE ARRIVED AT YOUR DESTINATION by Amor Towles © 2019

THE LAST CONVERSATION by Paul Tremblay © 2019

RANDOMIZE by Andy Weir © 2019

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

© С. Саксин, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Ковчег. Вероника Рот

Veronica Roth

Ark © 2019

Осталось два месяца

С мороза руки Саманты были все еще красными, кожа обтянула пальцы и высохла. Утром она относила припасы на «Наоми», небольшую рыбацкую шхуну, которую купила на последние деньги, пока деньги не потеряли всякий смысл.

Саманта научилась вязать морские узлы за несколько месяцев до того, как купила шхуну. В первую очередь булинь, беседочный узел, который начинается с петли на канате, а конец протягивается сначала вверх, затем вниз и сквозь нее. Как утверждалось в интернете, самый полезный узел в мире. Интернет исчез через несколько недель после этого, прямо перед самой эвакуацией.

В Библии Ной построил лодку, чтобы спастись от потопа, остаться в живых. «Наоми» не станет спасаться. У нее другая задача.

Саманта уселась на причале и подула на руки, согревая их.

* * *

– Я, – сказал Дэн, отрываясь от экрана компьютера, – был бы не прочь покурить.

Саманта была поглощена изучением образца клеточной ткани. Она рассматривала в мощную лупу крохотные листочки комка торфяного мха, стараясь сопоставить их с картинками на экране компьютера перед ней. Ей нужно было сделать выбор между Ambuchanania и Sphagnum. Листы Sphagnum, говорил ей экран, должны иметь крупные мертвые клетки, перемежающиеся с живыми. Нужно будет посмотреть на образец в микроскоп.

– Ты же ведь не куришь, – сказала Саманта, вставая, чтобы взять предметное стекло.

– Я больше не курю, – поправил ее Дэн. – Бросил в двадцать лет.

Взяв чистое стекло, Саманта снова села и потянулась за йодом.

– И вот теперь, когда ты работаешь в замкнутом помещении вместе с другими людьми, тебе вдруг захотелось начать снова?

– Ну ты сама подумай, – сказал Дэн. – Мало того что курить на кораблях Ковчега запрещено; табака там просто не будет. По крайней мере свежего. Так что разве мы не обязаны попробовать все, что могут нам предложить земные растения, пока у нас есть такая возможность?

С помощью скальпеля Саманта соскоблила образец с крошечного листочка. Раньше у нее дрожали руки, когда она выполняла такие деликатные действия, но теперь, после не поддающегося счету количества образцов от бесконечного множества растений, она к этому привыкла. Саманта окунула образец в йод, дважды нажала на него, чтобы он стал мягким, и накрыла стеклышком. Пропитанный йодом зеленый кусочек расплющился под стеклом.

Саманта положила предметное стекло на столик микроскопа и закрепила его зажимами. Ее рука автоматически потянулась к колесу грубой регулировки, приближая столик к объективу. Прильнув глазом к окуляру, она вдруг поняла, что Дэн ждет ответа.

– Я никогда не курила, – сказала Саманта.

– Что ж, – сказал он, – сейчас лучший момент, чтобы попробовать.

Сегодня утром Дэн побрился, и у него на шее до сих пор был прилеплен кусочек туалетной бумаги с красным пятнышком, там, где он зацепил себя бритвой. Широкоплечий, розовощекий, Дэн безостановочно ел с тех самых пор, как с Земли эвакуировали большинство жителей. Впереди будет достаточно времени снова прийти в форму, сидя на голодном пайке на борту космического корабля, несущегося к «Земле часть 2», как любил он говорить.

– Ну да, – неожиданно для самой себя сказала Саманта. – А почему бы и нет?

* * *

Когда ей было семь лет, сильный ветер сорвал все листья с клена, растущего во дворе их дома. Проснувшись, Саманта увидела голые ветки и лужайку, покрытую оранжево-желто-красным ковром. Ее отец все воскресенье сгребал листья в огромную кучу в дальнем конце двора, а затем, когда солнце село, поджег их.

Саманта весь день держалась от отца подальше – неблагоразумно приставать к нему, когда он занят важным делом, точнее, занят вообще чем-либо, – но когда она увидела, что он просто стоит перед кучей листьев, она накинула на себя его старую куртку и присоединилась к нему. Рукава куртки доставали ей до кончиков пальцев, согревая их, а эластичная манжета снизу гладила колени.

– Не подходи слишком близко! – сказал отец, увидев ее.

Саманта высунула руки из рукавов, чтобы ощутить ладонями тепло костра. Деревья в небольшой рощице за домом также остались без листьев, кроме сосен, отягченных иголками. Год назад отец сказал ей, что каждая зима, которую она увидит, будет одной из последних в истории Земли. После чего вскоре заснул, держа на коленях стакан виски.

Саманта подняла взгляд на силуэты ветвей на фоне раскрашенного сочными красками неба. Ветер переменился, и ей в лицо полетели хлопья пепла, попадая в глаза. Один комок пепла упал Саманте на губы, и она слизнула его языком. У него был вкус горящих листьев, корчащихся в языках пламени, вкус старой поношенной куртки, вкус раскрывающегося в воздухе дыхания.

Вот такой же, думала Саманта, стоя укутавшись за дверью рядом с Дэном, такой же вкус и у сигарет.

* * *

Ее глаз прильнул к холодному окуляру микроскопа. Все было холодным на Шпицбергене, архипелаге к северу от Полярного круга, формально принадлежащем Норвегии. За последние несколько лет, пока обитатели Земли готовились к эвакуации, на Шпицберген хлынули ученые со всего мира, так как именно здесь находилось Всемирное хранилище семян, в котором к моменту известия о грядущем апокалипсисе было собрано уже больше миллиона образцов.

После того как двадцать лет назад был обнаружен астероид Финиш, границы потеряли какое-либо значение. Теперь все были просто землянами.

Глобальное научное сообщество принялось за работу сразу же после открытия Финиша: спасти как можно больше генетического материала с Земли до того, как произойдет катастрофическое столкновение. По всему миру разъехались исследователи, вооруженные новыми технологиями сохранения живых растений и животных, и начали собирать сотни тысяч образцов. В то же время были построены два огромных корабля-хранилища, один в Австралии, другой на Шпицбергене, получившие названия «Ковчег Флора» и «Ковчег Фауна», – и ученые начали каталогизировать всю информацию, уже полученную и ту, которая должна была поступать до самого конца. В самом начале были разговоры о том, чтобы просто загрузить все образцы на корабли, а изучить их потом. Однако пространство на кораблях было ограниченным, а очень многие образцы повторялись. Как сказал руководитель проекта «Ковчег», лучше получить сто уникальных образцов, чем три сотни дубликатов.

«Ковчегу Флора» и «Ковчегу Фауна» предстояло стартовать через два месяца, в узком окошке времени перед самым столкновением с астероидом. Они присоединятся к остальным беженцам с Земли, направляющимся к «Земле часть 2» (официально известной как «Терра»). Никому из находящихся на борту этих кораблей людей не суждено будет увидеть новую планету, но ее увидят их дети.

Саманта подключилась к проекту «Ковчег» не с самого начала и, если честно, даже не с середины. Она пришла только тогда, когда объявили набор «рабочих Последних дней». Требования были следующие: высшее образование в соответствующей сфере деятельности, отсутствие криминального прошлого, отсутствие психических заболеваний и отсутствие близких родственников. Чтобы некому было переживать об их гибели, если Финиш объявится слишком рано или ракета не взлетит.

– Сиротки, собираемся! – Этот призыв раздавался из дверей лаборатории каждый день в одно и то же время: 11.45. Выкрикивала его молодая женщина по имени Аверилл, миниатюрная, с узкими плечами, но округлыми бедрами. Еще в раннем детстве она научилась говорить грудным голосом, чтобы перекрывать голоса двух своих братьев, и эта привычка так у нее и осталась.

Ее братья, как и родители, погибли в автомобильной катастрофе, когда Аверилл было восемнадцать лет. Здесь все знали о жизненных трагедиях всех остальных. Разговоры об этом были таким же обычным делом, как и разговоры о погоде.

Перед Аверилл стояла тележка с двумя рядами пакетов с обедом. Эти пакеты нужно было отнести настоящим ученым, работающим в отдельных лабораториях, где они выполняли более тонкую работу, чем простая сверка образцов с изображениями на экране: обеспечивали необходимые условия консервации для сохранения максимального количества видов.

– Для всех это самое любимое время, – широко улыбнулась Аверилл. – Доставка обеда. Сегодня соревнуются между собой Брендан, Алиса и Саманта.

Оторвавшись от микроскопа, Саманта подошла к тележке. Брендан, по-мальчишески крепкий, и Алиса, с зачесанными за уши сияющими черными волосами, уже стояли там. Аверилл протянула кулак с зажатыми тремя соломинками. Сначала вытянул Брендан, затем Алиса, последней Саманта.

Саманте досталась самая короткая соломинка. Она вздохнула. Практически все ученые размещались в одном здании, их лаборатории вытянулись в длинную цепочку, но для того чтобы добраться до отдаленной теплицы, принадлежащей доктору Нильсу Хагену, требовалось полностью облачаться в арктические доспехи. Сам по себе этот человек был безобидным, но дорога к нему занимала больше часа.

Аверилл вручила ей единственный термопакет, подписанный прописными буквами «ХАГЕН», и Саманта подняла его, приветствуя лабораторных батраков. Те приветственно загудели в ответ, и она отправилась за своей курткой.

* * *

Первое же дыхание ветра заставило Саманту почувствовать все те места, которые она не прикрыла: полоску кожи над щеками и ниже очков-маски, узкий тоннель с одной стороны капюшона, затянутого недостаточно туго. Она потянула вниз рукав куртки, закрывая пятно кожи на запястье, не защищенное рукавицей, и двинулась в путь.

Хаген проводил утро в теплице вместе со своими орхидеями. Все от простых рабочих до руководителя проекта «Ковчег» пытались убедить его перебраться в главное здание к остальным ученым, но он отказывался. А поскольку специалистов, способных выполнять ту работу, которой занимался Хаген, было раз-два и обчелся – а теперь из них вообще никого не осталось, все, кроме него, уже покинули Землю, – его приходилось обслуживать. Впрочем, всю свою работу он выполнял сам, поэтому жаловаться можно было разве что на неудобства.

Все вокруг было белым-бело. Даже островерхие горы вдалеке сквозь снег и туман проглядывали лишь бледными пятнами. Саманта впервые прилетела на Шпицберген на вертолете, вечером, поэтому поселок показался ей паутиной светящихся оранжевых ниточек, тропинок, соединяющих невысокие здания. Земля сияла голубизной – зрелище прекрасное, как полотна Ротко[1], потому что все вокруг было таким пустым, что могло смять человека в крохотный комок, а затем проглотить.

Вокруг не было ни души. Здесь, на Шпицбергене, трудно было поверить в то, что миру скоро настанет конец.

Саманта добралась до теплицы; стеклянные стены отражали белизну, одновременно сверкающие и невидимые. Маленький домик Хагена стоял рядом – бурое пятно у подножия одной из гор, обнимающих небольшой поселок со всех сторон. Саманта открыла наружную дверь, скрипя снегом, и всмотрелась в наполненную теплым влажным воздухом теплицу в поисках Хагена. По большей части ученый сам приходил за своим обедом, так что Саманте даже не приходилось снимать очки. Она сомневалась в том, что он знает ее в лицо, несмотря на то, что последние несколько месяцев она раз в неделю бывала здесь. Однако сегодня его нигде не было видно.

Саманта сняла рукавицы, очки, капюшон. Развязала шарф, ощутив вкус мокрой шерсти, и расстегнула молнию куртки. Оставив все на земле у входа, она открыла дверь в теплицу.

Влажность тотчас же облепила ей щеки и ресницы. Растения росли в три ряда, с двумя проходами между ними. Куда бы ни обращала свой взгляд Саманта, она видела листья, стебли и цветки практически всех цветов радуги. Кроваво-красная Cymbidium с полудюжиной цветков стояла на нижней полке, губы между нижними чашелистиками тронуты белым. Рядом с ней Oncidium, с нежными веточками, развернувшимися в крошечные цветки, размером не больше ногтя. А за ними еще более необычные и пестрые орхидеи, чудовищного вида, с разбухшими губами и тонкими лепестками, похожими на иглы.

– Они бывают всех цветов, кроме синего и черного.

Сквозь листья и цветки Саманта разглядела согнутую спину и бледную руку Нильса Хагена, обхватившего цветок орхидеи.

– Но…

Саманта шагнула в теплицу и, забыв про пакет в руке, указала на ближайший цветок, еще одну Cymbidium, с малиновым центральным стержнем. Она показалась ей практически черной.

– Это просто очень-очень темный пурпур, – покачав головой, возразил Хаген. Он поднял один цветок к свету, и Саманта увидела, что он действительно темно-бордовый, цвета молодого бургундского. – И то же самое верно в отношении так называемой черной Paphiopedilum.

– И блистательной Thelymitra yorkensis, солнечной орхидеи, – добавила Саманта. Она улыбнулась, увидев недоумение Хагена. – Моя мама их обожала, они всегда росли у нас дома. Наверное, это она подтолкнула меня к занятиям биологией.

– А ваша мать сейчас…

– Ее нет в живых, – ответила Саманта. – Вы же знаете, здесь ни у кого нет в живых близких родственников.

– Ах да. – Хаген наморщил лоб. – Это постоянно вылетает у меня из головы.

Саманта протянула ему пакет с обедом.

– Ваш сандвич с тунцом.

– Я надеялся, вы сначала поможете мне кое с чем.

Хаген оглядел ее с ног до головы, и она отплатила ему тем же. Он был в годах, но еще не старый, волосы у него были с серебристыми прядями, а лоб пересекали глубокие морщины. Высокого роста, Хаген имел покатые плечи и оставался довольно подтянутым, хотя кожаный ремень брюк перетягивал небольшое брюшко.

– По-моему, у вас для этой работы хватит силы. Просто она требует две пары рук.

– Конечно, – улыбнулась Саманта. – Это лучше, чем весь день щелкать картинки на экране.

– А, так, значит, вы работаете над определением образцов, – сказал Хаген. – В таком случае у вас должно быть хорошее цветовосприятие, иначе бы вас не запихнули в хранилище «Ковчега Флоры» играть в навороченный «Тетрис» с неустановленными образцами.

– Тем лучше, потому что с головоломками у меня всегда были проблемы, – рассмеялась Саманта. – Но я внимательна к деталям. И усидчивая. Очень усидчивая.

– Для ученого это важные качества.

– Я не ученый, – с улыбкой поправила его Саманта. – Я агроном.

– У вас высшее образование, как и у всех остальных, кто в настоящий момент остается на Земле, – сказал Хаген. – И вы принимаете участие в самом последнем научном проекте, который будет осуществлен на этой планете. Так что вы самая настоящая ученая. А теперь подойдите сюда и помогите мне с этой полкой.

В дальней части теплицы стоял старый деревянный письменный стол, придвинутый вплотную к стене. Прямо над ним висели две полки, одна с книгами, другая пустая, завалившаяся на одну сторону, так как сломалась петля. Горшочки, судя по всему, стоявшие на ней раньше, теперь громоздились на столе, на книгах, тетрадях и бумагах. С краю на столе стояла кружка, разрисованная виноградными лозами. Она была кособокая – несомненно, ручной работы, с впечатавшимися в поверхность вмятинами от пальцев.

– Итак, если вы подержите эту полку – она деревянная и гораздо тяжелее, чем кажется с виду, – сказал Хаген, – я закреплю новую петлю. Снимать полку мне не хочется, потому что было очень трудно повесить ее ровно.

Он говорил с едва заметным акцентом, но медленно, запинаясь, к чему Саманта уже привыкла, общаясь с теми, для кого английский язык не был родным.

Перегнувшись через стол, она взяла полку и прижала ее к стене, одновременно поднимая вверх. Хаген взял отвертку, и когда он открутил петлю, Саманта обнаружила, что полка действительно тяжелее, чем она ожидала. Удивленно крякнув, она дрожащими руками крепче прижала ее к стене.

– Знаете, – сдавленным от напряжения голосом промолвила она, – возможно, не имеет смысла закреплять полку, которую вам через два месяца придется бросить.

Улыбка Хагена смягчилась.

– Я ее не брошу, – сказал он.

До Саманты доходили слухи о том, что Хаген собирается остаться на Земле после того, как все остальные улетят, но совершенно другое – услышать подтверждение этого от него самого. В том, как ученый произнес это, не было никакой меланхолии; Хаген был чуть ли не влюблен в эту мысль, словно это была старая бродячая кошка, которую он накормил.

Саманта подумала о «Наоми», которая покачивалась на волнах, удерживаемая булинем.

– Что ж, – сказала она, – полагаю, в таком случае хорошо, что мы ее чиним.

Первые оценки показали, что астероид, по расчетам, имеющий в диаметре по меньшей мере пять миль, расплющит территорию размером с Соединенные Штаты. Поднявшиеся от удара в атмосферу обломки и пыль перекроют дорогу солнечным лучам, и уже это затем уничтожит всю жизнь на планете. Поэтому, рассудила Саманта, человек, запасший достаточно продовольствия, сможет еще продержаться какое-то время, если только астероид не упадет поблизости от него.

Хаген приложил к месту новую петлю и начал ее прикручивать. По мере того как петля закреплялась, от Саманты требовалось все меньше сил, и наконец она смогла отпустить полку и начала расставлять на ней горшочки.

– Вы ничего не имеете против, если я спрошу, почему? – сказала она.

– Вы не будете первой, – ответил Хаген, стряхивая пыль с рук. Он снял очки и положил их на стол. Саманта обратила внимание, что в уголках глаз у него были морщинки, придающие ему такой вид, будто он постоянно смеется, даже когда он серьезный.

– Я не боюсь показаться неоригинальной, – ответила она.

Похоже, ее ответ очаровал ученого. Он хмыкнул.

– На то много причин, – сказал Хаген, – но достаточно всего одной: я просто не могу покинуть свой дом.

Саманта кивнула. Взяв пакет с надписью «ХАГЕН», она поставила его на стол рядом с самодельной кружкой.

– Приятного аппетита, – сказала она.

– Если желаете узнать больше про орхидеи, – сказал Хаген, – подумайте о том, чтобы в следующий раз захватить обед и для себя. – Он склонил голову набок. – Я хочу сказать, если вы любите их так, как их любила ваша мать.

Помахав ему на прощание, Саманта вышла из теплицы и натянула рукавицы.

* * *

«Орхидейный лазарет», как называла его мать Саманты, находился у нее в комнате, вдоль окна. После того как съежившиеся цветки опадали, мать ставила растение на подоконник и оставляла его на непрямом свете до тех пор, пока оно снова не зацветало. Раз в неделю она подкладывала в горшки кубики льда, чтобы талая вода пропитывала землю.

– Зачем ты поддерживаешь чью-то жизнь, – спросила как-то у матери Саманта, – если ее все равно уничтожит Финиш?

Мать пожала плечами.

– Зачем принимать душ, если все равно испачкаешься? Зачем есть, если все равно проголодаешься? Каждое растение умрет в свое время, Сэм. Но не сейчас.

В детстве Саманта ходила в «орхидейный лазарет» каждый день, стояла в дверях ванной, когда мать делала макияж, и поспешно убегала, прежде чем от рева фена у нее начинало колотиться сердце. Если у Наоми было хорошее настроение, она, закончив заниматься собой, пудрила дочери щеки или подкрашивала тушью ресницы. Однажды она даже повязала Саманте голову своим шарфом, шелковым с фиалками.

Когда Саманта стала старше – достаточно взрослой, чтобы красить губы блестящей розовой помадой, как у Барби, и наносить на веки блестки, – она уже больше не наблюдала за утренним ритуалом матери, но все равно заходила к ней в спальню, чтобы проверить, не высохла ли почва в горшках с орхидеями, открыть гардероб и вдохнуть аромат материнских духов, померить ее туфли, по мере того как ее нога росла, дюйм за дюймом, пока наконец туфли не стали ей впору. А потом, возвращаясь домой из колледжа, Саманта проводила руками по баллону с кислородом, проверяла маску, которую вынуждена была носить ее мать, когда тело начало ей отказывать.

Первая вечеринка была у нее в восьмом классе, когда ей было тринадцать лет, и мать отправилась вместе с ней в магазин за платьем. Саманта стеснялась, что без лифчика ее еще не оформившиеся груди не будут иметь формы, поэтому они отказались от бретелек и обратились к более закрытым моделям. Самым обещающим вариантом оказалось прямое черное платье, хотя девочка, примерив его, и попыталась примять растущие бугорки ниже ключиц, но мать отдернула ее руки, назвав ее глупышкой: иметь красивое тело – это не преступление. И Саманта, стоя в примерочной и глядя на свое отражение в зеркале, думала, что ее тело идет волнами, подобно песчаной пустыне, поднимается барханами, опускается ложбинами, ветер заметает песком изгибы и острые углы.

Но еще лучше платья были сережки. Как сказала мать, они принадлежали бабушке Саманты, которая умерла, когда матери не исполнилось и двадцати, от каких-то невыявленных проблем с сердцем. Сережки представляли собой маленькие серебряные листочки с вставленными в них жемчужинами. Отпуская Саманту в школу вместе с матерью ее подруги Кары, мать предупредила ее относиться к сережкам очень бережно.

Девочке потребовался целый час, чтобы хоть как-то справиться со страхом перед танцевальной площадкой, но даже и после этого ее движения оставались скованными, она стеснялась крутить бедрами и поднимать ноги от пола. По большей части Саманта и другие девочки подпевали слова знакомых песен, встав в круг и качая головами, отчего блестки с волос незаметно осыпались на пол актового зала. Один раз Саманта решилась на медленный танец с Дэвидом Шахом, вместе с которым занималась в хоровой студии. От Дэвида пахло потом, но у него была милая застенчивая улыбка, и он пел чистым тенором.

Когда Саманта вечером вернулась домой, она поднесла руки к ушам, чтобы снять сережки, и обнаружила, что правой нет.

Саманта обыскала коридор второго этажа, лестницу, кухню и прихожую, понимая, что сережка, скорее всего, была потеряна еще в школе. Наконец она вся в слезах прибежала к матери и протянула единственную оставшуюся сережку.

Мать помолчала, забрала у нее сережку, затем улыбнулась, погладила девочку по голове и сказала, что это пустяки.

Когда ночью Саманта встала, чтобы попить воды, она увидела в коридоре мать, которая в белом махровом халате ползала на четвереньках, ища на ковровой дорожке то, что обронила дочь.

Сейчас, возвращаясь в научный комплекс, чтобы продолжить свою работу, Саманта оказалась в редкой на Шпицбергене полосе солнечного света. В ярких лучах снег искрился, подобно осыпавшимся блесткам с волос и жемчужинам, вставленным в серебряные листья.

Осталось две недели

Когда в лаборатории появился цветок, все собрались вокруг.

Образец оказался на столе у Саманты. Это было целое растение: цветок, стебель, листья и корни, помещенное в прозрачный раствор, в котором сохранялись все образцы. По большей части они попадали на Шпицберген уже подписанными учеными, которые собрали их в естественной среде обитания еще много лет назад; однако иногда подписи терялись, или же руководство находило, что они не соответствуют истине. В просторных подземных хранилищах под лабораторией по-прежнему оставались тысячи образцов, многочисленные ряды баночек с растениями, чьи названия быстро забудутся во время длительного космического путешествия. Но Саманта и ее коллеги как раз трудились над тем, чтобы успеть зафиксировать как можно больше информации.

Этот конкретный цветок был желтый и круглый, с десятками лепестков, оборками окруживших середину. Стебель был мохнатый и светло-зеленый, листья у основания вытянулись длинными гладкими полосками. Какое-то время все молча смотрели, как Саманта печатает первые параметры внешнего осмотра: «желтый, высота 28,2 м, листья: пять, происхождение: Великобритания».

– Похоже на одуванчик, – сказал Дэн, когда Саманта прильнула к экрану с картинкой, которую ей предложила база данных.

– И что? – возразила Аверилл. – И одуванчики тоже нужно занести в каталог.

– Послушайте, мы не успеем разобрать все образцы до отлета, – сказал Дэн, – и лично я предпочел бы сохранить генетический материал какой-нибудь редкой африканской фиалки, чем простой одуванчик. Разве это преступление?

– Нельзя отбирать образцы по собственной прихоти, – возразила Аверилл. – Кому-то дороже африканская фиалка, а кому-то – одуванчик.

– Я не могу принять то, что не существует объективных стандартов красоты и ценности.

– Это не одуванчик, – наконец сказала Саманта. Она указала на листья у основания растения. – У одуванчика листья… какие-то убогие. А у этого растения они гладкие и красивые. Видите?

– Это официальный ботанический термин? – заглянув ей через плечо, спросил Джош. – «Убогий»?

– Помолчи, – сказала Саманта. – Кажется, я нашла совпадение.

Она прочитала перечень отличительных особенностей растения, которое, как ей казалось, лежало сейчас перед ней. Дойдя до конца, Саманта улыбнулась.

– Это сноудонская ястребинка, – объявила она. – Значится как «редкая».

– О, я слышала о ней, – с ярко выраженным ирландским акцентом произнесла где-то у нее за спиной Алиса. – Считалась практически исчезнувшей вследствие чрезмерного выпаса домашнего скота, но затем какая-то эпидемия выкосила в Уэльсе поголовье овец, и бац! – цветы вернулись.

– Вот видишь! – торжествующе заявила Аверилл. – Это скорее африканская фиалка, а не одуванчик. Я же тебе говорила.

– Ты говорила мне другое, – возразил Дэн.

Саманта отнесла растение в тележку, оставив отпечатки своих пальцев на стеклянной банке.

* * *

Саманта могла обозначать свои детские годы любимыми цветами. Когда ей было пять лет, это был пурпур; в семь – зеленый; а в десять лет ей больше всего нравился темно-синий. Цвет ночного неба сразу после захода солнца, сказала она своей матери, и они вместе снова перекрасили ее спальню. Сверившись с картой звездного неба, мать разместила на стенах светящиеся в темноте звезды, закрепив их кнопками.

Саманта была в темно-синей рубашке, когда отец как-то вечером в июле взял ее с собой в заповедник Уоррен-Филд. Им пришлось оставить машину на стоянке у входа и дальше идти пешком по петляющим дорожкам, прихлопывая комаров. Саманта до сих пор помнила сладковатый медицинский запах репеллента, которым ее обрызгал с ног до головы отец перед тем, как они тронулись, сказав сначала задержать дыхание и зажмуриться.

В дороге они не говорили. Отец не объяснил, зачем они шли в глубь заповедника, в безлунную ночь. Саманта с раннего детства уяснила, что чем больше она разговаривает с отцом, тем с большей вероятностью он ее чего-нибудь лишит. В основном сладкого, но иногда, бывало, каких-нибудь поездок, которые он ей обещал, – в кафе-мороженое, в зоопарк, в гости к дедушке. А вот молчание, как правило, приносило вознаграждение.

Когда они наконец добрались до просторного поля, Саманта была мокрой от пота. Раздвигая высокую траву, отец прошел в середину поля, так, что по обеим сторонам был виден лишь край леса. После чего начал собирать телескоп, прикручивать линзы, складывая в карман снятые с них колпачки. Он достал телефон, чтобы узнать точные координаты, и Саманта увидела его лицо, озаренное голубым сиянием экрана. Глубокие морщины на лбу, проседь в бороде.

– Я хочу, чтобы ты посмотрела в окуляр, вот сюда, очень внимательно, потому что эта штука промелькнет за одну секунду, – сказал отец. – Я скажу, когда именно.

Саманта прильнула к окуляру и стала ждать, старательно следя за тем, чтобы не навалиться вперед и не сбить настройку телескопа или не отклониться назад и пропустить нужный момент. У нее затекла спина, ноги ныли, но наконец отец сказал:

– Пять… четыре… три… два… один – сейчас!

Саманта увидела – полоску света, белое сияние среди звезд.

– Ну что, видела? – спросил отец.

– Да, – подтвердила она. – Что это было?

– Финиш, – объяснил отец. – Тот самый астероид, который вскоре столкнется с Землей. Астероиды обыкновенно выделывают на орбите пару петель, подобно преступнику, бродящему вокруг ювелирного магазина перед тем, как украсть из него бриллианты. Я подумал, тебе нужно посмотреть на него, так как, будем надеяться, когда он в следующий раз подлетит так близко, ты уже будешь жить где-нибудь в другом месте.

От этой мысли Саманта ощутила прилив тепла. Эта редкая штука Финиш пролетела мимо Земли, и папа подарил это мгновение ей, вместо того чтобы воспользоваться самому.

Отец присел на корточки рядом с ней. В темноте невозможно было рассмотреть черты его лица, но Саманта различила широкие скулы и провалы под ними.

– Извини, – пробормотал отец.

Он опустил взгляд на кроссовки дочери. Один шнурок развязался, и отец стал его завязывать, своими толстыми пальцами неловко управляясь с короткими концами, мокрыми от грязи.

– Ничего страшного, – сказала Саманта, хотя и не понимая, за что попросил прощения отец. Страх перед Финишем прочно засел у нее в голове. Приближающийся астероид был первым сюжетом вечерних выпусков новостей, главной темой всех новостных сайтов и обязательным анекдотом любого комика.

Теперь, став взрослой, Саманта понимала, что можно было вести до Финиша и другую жизнь. Жизнь без висящего на холодильнике плана эвакуации, без сумок с предметами первой необходимости, сложенных в кладовке. Жизнь, полную планов на учебу и домашние дела, с детьми и домашними животными, пенсией и поминками. И эта жизнь не была прожита в тени Финиша. А отец, заводя дочь, знал, что такой жизни у нее не будет.

Так что, возможно, он просил прощения в первую очередь за то, что дал Саманте жизнь, сознавая, что жизнь эта будет наполнена страхом.

Саманта жалела о том, что не может сказать отцу, что жизнь и так наполнена страхом, кем бы ты ни был. Все, что человек имеет, он может потерять. Осень всегда уступает место зиме, но это ее самое любимое время года – мимолетные порывы красоты перед тем, как ветви становятся голыми.

Когда Саманте в следующий раз пришлось вытягивать соломинки, она поменялась своей длинной с короткой Джоша и в четвертый раз за этот месяц отправилась смотреть орхидеи Хагена.

* * *

– Какая из них ваша любимая?

Хаген недоуменно посмотрел на нее.

Они сажали в горшки принесенные из лаборатории образцы, лишние, которые не понадобятся для «Ковчега». Саманта разровняла на дне горшка камешки, чтобы корни не гнили при чрезмерно обильном поливе. Лишь закончив работу, она вдруг поняла, что это, скорее всего, не понадобится. Оставалось всего четыре недели до отлета «Ковчега», еще через несколько дней после этого астероид врежется в Землю, и тогда, даже если Хаген не погибнет при столкновении, у него вскоре закончится продовольствие. Растение погибнет от недостатка солнечного света до того, как успеет укорениться.

Саманта хмуро посмотрела на горшок.

– Любимой у меня нет, – сказал Хаген.

– Знаете, – заговорщически склонилась к нему Саманта, – они вас не услышат.

– Я говорю совершенно серьезно! – рассмеялся Хаген. – Я вижу ценность в каждой из них, и, следовательно, я беспристрастен.

Саманта закатила глаза.

Хаген снова рассмеялся. Крохотные морщинки появились в уголках его глаз. Только сейчас Саманта обратила внимание на то, какие же у него яркие глаза. Они были бы холодными, словно блеклое зимнее утро, если бы профессор не улыбался так часто.

– Ты считаешь меня полным дураком, – сказал он.

– Нет, совсем нет. – Взяв маленький росток с подноса, Саманта схватила его за самую крепкую часть стебля и, поместив в середине горшка, засыпала со всех сторон землей. – Ну хорошо, да, есть немного. – Она хитро улыбнулась. – Но я также не нахожу в беспристрастности ничего хорошего – только и всего.

Хаген занялся своим растением.

– Нет?

– Ну нельзя любить всё одинаково, – сказала Саманта. – Просто нельзя – а если у вас это так, значит, на самом деле вы вообще ничего не любите. Значит, что-то должно быть вам особенно близко, потому что именно это и есть любовь. Разборчивая. Конкретная. – Она помолчала, прокручивая свою следующую мысль, прежде чем высказать ее вслух. – Как вы любили свою жену.

Это было очень опасное высказывание. У них пару раз уже заходила речь о жене профессора, во время предыдущей встречи. Она умерла от той же самой болезни, которая отняла жизнь у матери Саманты, – от рака поджелудочной железы. У Хагена на столе стояла ее фотография. На ней его жена, склонив голову набок, смеялась над какой-то шуткой, обнажив неровные зубы. Особой красотой жена Хагена не отличалась, и все же было в ней нечто такое, что притягивало взгляд – высокая дуга носа, глубокая складка в полной верхней губе, морщины на лбу, созвездие старческих пятен на щеках.

– О. – Улыбка Хагена была мягкой – отлично, значит, она не переступила черту. – Да, кажется, я понимаю, что ты хочешь сказать.

Насыпав в горшок земли, Саманта осторожно примяла ее, чтобы корни маленького ростка укрепились на новом месте. Мясистые зеленые листья у основания стебля свесились через края глиняного горшка. Воткнув в землю палочку, Саманта привязала к ней растение, чтобы оно держалось прямо. Цветочных почек еще не было; может быть, они успеют появиться до того, как растение погибнет, может быть, не успеют.

– Моя любимая, – сказал Хаген, – наверное, та, что была ее любимой. Ophrys speculum. Зеркальная орхидея. Хочешь на нее посмотреть?

Он проводил девушку ко второму ряду цветов, к растению на столике высотой по пояс, придвинутом к стене. Это растение вовсю цвело. Цветы на вид казались неземными, третья губа дольчатая и блестящая, с бахромой красных волосков по краям. Средняя часть губы казалась синей.

– Эта орхидея очень хитрая, – объяснил Хаген, прикасаясь пальцем к губе. – В процессе эволюции она приобрела такой вид, чтобы приманивать одно конкретное насекомое-опылитель, осу. Dasyscolia ciliata. Самец садится на цветок в надежде спариться и при этом набирает пыльцу. Даже запах похож на феромоны осы-самки. – Профессор хитро усмехнулся. – Алиса это очень любила – невозможность такой специфической идеальной кооперации между видами. В эволюции она видела руку Господа. Ее вера редко вступала в противоречие с ее научным мышлением – тут мы, разумеется, расходились во взглядах, поскольку я уже давно законченный атеист.

Продолжая улыбаться, ученый задержал палец на цветке.

– Орхидея не является самодостаточным растением, – продолжал он. – В своих семенах она не несет эндосперм, поэтому для продолжения жизни ей требуется симбиоз с грибом. Но орхидеи находят этот симбиоз повсюду. Почти на всех континентах, почти во всех климатических зонах. На деревьях, на камнях и даже под землей. Растение привередливое, но в то же время, в противовес этому, очень живучее. – Хаген пожал плечами. – Наверное, говоря о своей беспристрастности, я на самом деле имею в виду то, что я пристрастен – но ко всем орхидеям. Разумеется, в перечне генетических образцов, подлежащих сохранению, они были далеко не на первом месте. В конце концов, в пищу орхидеи не используются, и, следовательно, брать их на первых кораблях посчитали необязательным. Что, пожалуй, справедливо. И все же…

Он посмотрел на Саманту.

– Что является обязательным? – спросил Хаген. – Я больше в этом не уверен. Я считаю, Алисия была чем-то обязательным, для меня.

– Значит, в таком случае вы постоянно чувствуете, будто также умираете, – сказала Саманта. – И ваше тело просто еще не привыкло к этому.

– Возможно. – Профессор как-то странно посмотрел на нее.

Саманта наклонилась к зеркальной орхидее, чтобы рассмотреть линию волосков, окаймляющих губу. Она мысленно отметила, что цветок внешне больше напоминает не растение, а какого-нибудь жука или таракана. Точнее, напоминал бы, если бы не синяя выпуклость посредине, не столько пигмент, сколько отражение.

– Я не собираюсь улетать на «Ковчеге», – сказала Саманта, не глядя на Хагена. Все это время она хранила тайну «Наоми», от Дэна, Аверилл и остальных «сирот» из лаборатории, от руководителя проекта «Ковчег», регулярно интересовавшейся о том, какие лекарства понадобятся Саманте во время путешествия на борту «Ковчега Флора». Начнем с того, что она ни словом не упомянула об этом в своем заявлении о приеме на эту работу, хотя уже тогда знала, как поступит. Возможно, Саманта знала это с того самого дня, когда впервые увидела Финиш в телескоп, установленный посреди поля, стоя рядом со своим отцом, в воздухе, наполненном запахом репеллента.

– Я выведу в море шхуну, – продолжала Саманта. – Я умею ею управлять; у меня была такая в детстве. Я не буду отходить далеко от берега и осмотрю полуостров, сколько смогу. А затем брошу якорь и буду смотреть на конец света.

Лицо Хагена оставалось непроницаемым.

– Все свободное время я готовила шхуну к отплытию. Полагаю, она подойдет для того, что я задумала. Я назвала ее «Наоми» – в честь своей матери.

Саманта заставила себя остановиться. Если она продолжит говорить дальше, незаметно для себя она расскажет о том, что у нее нет суицидальных наклонностей и никогда не было, даже в минуты страшного горя. Вместо этого вся ее жизнь просто была прожита в ожидании утраты, поэтому ни смерть отца, ни смерть матери нисколько ее не удивили, показавшись чуть ли не сбывшимися обещаниями.

Хаген не отрывал от нее своих бледно-голубых глаз. Выбившаяся серебристо-черная прядь упала ему на лоб отчетливым завитком.

– Ты уверена? – спросил он.

Саманта молча кивнула.

– Ты молодая, – продолжал профессор. – Ты могла бы завести семью, у тебя вся жизнь впереди. – Он нахмурился.

Саманте хотелось сказать ему, что она больше не видит света в конце этого тоннеля. Не может представить себе, что любит кого бы то ни было так крепко, как любил свою Алисию Хаген, что прикасается ладонью к своему округлившемуся животу, жаждая почувствовать первый слабый удар ногой растущего зародыша, или даже что она, седая и сморщенная, спрыскивает листья орхидей в какой-то далекой теплице, не позволяя им высохнуть.

– Жизнь, целиком прожитая на борту корабля, – наконец сказала Саманта. – Мне это кажется бледным подобием настоящей жизни.

– Значит, вот в чем дело? – задумчиво почесал затылок Хаген. – Ты не хочешь жить на борту корабля?

Покачав головой, Саманта взяла другой росток, широко распространенной белой Phalaenopsis, которую она однажды купила в бакалейной лавке. Верхняя часть губы была тронута розовым.

– Когда астероид столкнется с Землей, он разорвет в клочья нашу атмосферу, – сказала Саманта. – Финиш слишком большой, чтобы она создала для него помеху. Остановить его сможет только земная кора. Скорее всего, он упадет в воду, хотя полной уверенности быть не может. Нынешняя траектория приведет Финиш далеко от Шпицбергена – куда-то в Южное полушарие, так что непосредственно момент удара мы не увидим даже издалека. Но в небо поднимется катастрофическое облако пыли, которое затмит солнце. Возможно, обломки прольются огненным дождем. Все живое сгорит, съежится, почернеет и рассыплется. – Девушка склонила голову набок. – История нашей планеты будет прожита в обратном порядке, – продолжала она. – Мы были рождены из сгустка материи, из хаоса, в извержениях вулканов, землетрясениях и громе. – Она слабо улыбнулась. – Это будет все равно что… увидеть рождение нового мира. Вы можете представить себе что-либо более прекрасное, что-либо более стоящее быть увиденным?

Хаген протянул руку над белым цветком с толстыми лепестками. Его пальцы обвили пальцы Саманты.

* * *

Саманта лежала на полу у Дэна в комнате, покачивая головой в такт музыке. Дэн сидел на узкой койке рядом с Джошем, который скручивал у себя на коленях самокрутку с марихуаной. Аверилл, прижимающая к груди бокал с вином, примостилась рядом со сложенной на полу коллекцией грампластинок Дэна. Их было всего четверо, но они заполнили всю комнату, своим теплом разогнав холод от сквозняка з окна.

Саманте казалось, будто она снова учится в колледже. Зловоние «травки», грубый ковер под головой. Вид одинокого забытого носка у Дэна под кроватью. Да и комнаты в маленьком комплексе были похожи на одноместные спальни в общежитии, кровати приподняты, чтобы запихнуть под них дешевые шкафчики, общие туалеты с однообразной бежевой плиткой и чужие волосы в сливном отверстии душа. Казалось, время повернуло вспять.

– Самые старые – это моей бабушки, – сказал Дэн. – Она их берегла.

– Сколько можно захватить с собой? – спросил Джош голосом, хриплым от дыма. Он протянул «косячок» Дэну, тот передал взамен пачку крекеров и засунул самокрутку в рот.

– Я не могу поверить, что ты берешь проигрыватель, – рассеянно заметила Аверилл, вытаскивая из стопки один из альбомов и изучая список композиций.

– Всем будет выделен одинаковый объем, – объяснил Дэн. – Вы берете с собой альбомы с фотографиями, разные безделушки и эротические романы…

– А почему, – съев крекер, Джош передал пакет Саманте, – ты при этом посмотрел на меня?

– А почему ты смутился, когда я это сказал?

Дэн протянул самокрутку Саманте, та ее взяла, потому что им оставалось провести на Земле две недели и не было причин этого не делать.

Девушка осторожно затянулась. Вкус у марихуаны был как у навоза. Она закашлялась и сунула руку в пакет с крекерами, после чего передала самокрутку Аверилл.

– В любом случае, поскольку у меня нет ни фотоальбомов, ни безделушек, – сказал Дэн, – я беру с собой пластинки. Я уже отобрал те, которые мне больше всего нравятся, но я хочу, чтобы и вы, ребята, выбрали свои любимые, раз уж нам придется слушать их – хо, до конца наших дней. Так что пусть каждый выберет по одной.

Это было великодушно, подумала Саманта. На самом деле несказанно великодушно делиться своим самым драгоценным сокровищем – пространством – с друзьями, с которыми познакомился всего несколько месяцев назад. Стараясь не обращать внимания на резь в глазах, девушка переключилась на рассыпанные по полу пластинки.

Страницы: 1234 »»

Читать бесплатно другие книги:

Заклятие «Медовый месяц» действует наверняка. Шутка ли, тридцать дней подряд просыпаться в одной пос...
Как женщине без проблем кормить свою семью, если она постоянно занята? В наше время это сделать наст...
"Магистр хаоса" – фантастическая роман Александра Седых, четвертая книга цикла «Демон».Корабля на ст...
Спутник-зонд падает на землю и приземляется в пустынном районе на северо-востоке Аризоны. Ближайший ...
Это саммари – сокращенная версия книги «Одураченные случайностью. О скрытой роли шанса в бизнесе и в...
Максим Серов врач, участвующий в миссии на МКС вместе с напарником Михаилом. МКС пролетает через стр...