Любитель сладких девочек Романова Галина

– Да как я ее уговорю-то? Одно дело на ночлег напроситься и представление перед всеми разыграть, а другое вытащить ее на мороз бог знает куда и бог знает под каким предлогом! Что я ей скажу? Что?

– Не ори!..

Донеслись звуки какой-то возни, сдавленный женский вскрик. Потом она всхлипнула и сквозь всхлипывания попросила:

– Ну отстань ты от нее! Чего она тебе?

– Заткнись, дура! Заткнись, пока я тебя головой в этот бак не сунул. Чего она мне? Давай, замени ее. Мне все равно, кого…

И тут он добавил такое, что Володя молниеносно позабыл обо всем. И о боли в левом боку, и о том, что валяется в приступе почечной колики на бетонном полу, да и вообще о том, что у него в организме где-то присутствует такой орган, как зашлакованная почка. Он снова покрылся потом, только теперь уже совсем по другой причине, и постарался дышать потише.

Чего это его второй раз выносит не в то место и не в то время? Или как раз наоборот?.. Или судьба нарочно посылает его, чтобы он сумел-таки вмешаться и защитить ее… Ой, вот только снова этого не надо! Никаких слабых и беззащитных! Никаких милых завитков на затылке и нежного чистого дыхания! Никаких хрупких ключиц и сексуальных родинок под одной из них! Не надо, не надо, не надо!!!

– Приведешь ее, как только все в столовку потянутся, поняла?

Снова и снова вклинивался в Володины мозги голосовой шелест. Гвоздил туда, разрушая всю его защитную броню, которой он отгородился от всего этого адского племени «милых и беззащитных».

– Ума не приложу, как я это сделаю?! – снова всхлипнула женщина, которая всего лишь каких-то несколько часов назад увещевала свою напарницу уехать, скрыться от неприятностей. – Туалет, что ли, забейте!

– Чего-чего?

– Мы всегда перед тем, как идти в столовую, с ней в туалет бегаем. Дверь забейте, тогда у меня будет хоть повод предложить ей пройтись туда…

– Ну вот! – почти в полный голос обрадованно произнес мужчина, и Володя без труда узнал в нем сменного электрика. И даже вспомнил, что именно ему одалживал сверла, которые так безрезультатно проискал перед тем, как свалиться.

Н-да… Дела… Что же делать-то? Играть в благородство или постараться списать все на собственное равнодушие и подлость? Заманчиво, конечно, но не в его стиле. И поэтому спустя полчаса Володя, словно закланный ишак, как он сам себя поименовал, поплелся в противоположную от столовой сторону. Туда, куда пошла влекомая своей напарницей Маша…

Место «авторитетными мстителями» было выбрано верное. Туда никто и никогда без лишней нужды не заходил и не забегал, на то кладбище старой, давно отработанной тары и оборудования. «Отстойником» именовал его каждый вновь заступающий директор, и каждый поочередно пенял тому, кто сподобился начать это гиблое дело – складировать там отходы. Но каждый следующий упорно и последовательно отвоевывал у пустоши все новые территории.

Об этом месте ходила дурная слава. Поговаривали, что оно было разбито на сектора и каждый из них принадлежал кому-то, а уж потом этот кто-то использовал каждый свой сектор по назначению. Кто торговал паленой водкой. Кто травку сбывал. Кто в покер резался на большие ставки. А может, во всем этом не было и доли правды, но тем не менее Машу ждали именно там…

Володя еле дотерпел до начала обеденного перерыва, одним из первых выскочил на улицу и почти тут же, невзирая на боль в боку, согнулся в три погибели и для отвода глаз принялся мусолить шнурки на ботинках.

Народ повалил ровно в двенадцать, беспрестанно молотя тяжеленной дверью о железную притолоку. Маша с напарницей вышли в общей толпе, но тут же отделились и, энергично трамбуя снег подошвами резиновых спецовочных сапог, заспешили за угол. Им предстояло пройти метров двадцать вдоль корпуса завода, затем выйти через северные ворота проходной, которая именовалась так чисто символически, поскольку не имела ни турникета, ни охранника. Потом преодолеть метров десять неогороженной незахламленной территории. За ней начиналась территория отстойника с вбитыми в промерзшую землю покосившимися кольями, кое-как обмотанными давно проржавевшей колючей проволокой. С целым разветвлением пешеходных тропок и огромными грудами разного хлама, образующего высокие, почти двухметровые стены вдоль этих дорожек. Жутковатое местечко! Нормальный человек в доброй памяти вряд ли туда пошел бы добровольно. А Машка тем не менее шла.

Володя, осторожно следуя за ними, поражался ее тупоумию. Неужели так тяжело понять, зачем ее туда тащат? Ни одна естественная нужда не заставит плестись в отстойник, тем более что большая половина заводских барышень нашла для этого дела места и поближе. А она идет! Идет и даже головы не повернет! Хотя все может еще и обойтись и все его страхи, невзирая на подслушанный разговор, могут оказаться надуманными.

И снова непонятный жалостливый укол в сердце заставил его поморщиться. Ладно бы просто из благородства волочился следом, так еще и это. Жалость-то тут при чем? Что она ему – эта нескладная деваха с мучнисто-белым лицом и неуклюжими, заплетающимися одна за другую ногами? Благо была бы красавицей…

Две головы в серых платках мелькнули на фоне груды ржавого железа и изодранного в клочья потемневшего картона и тут же исчезли. Володя прибавил шагу. Теперь главное не упустить их из виду, что запросто может случиться в этом лабиринте.

Он тут же побежал и уже через несколько минут беспомощно метался по истоптанным человеческими следами дорожкам. Кто бы мог подумать, что сие место столь посещаемо! А он так надеялся отыскать девушек по следам… Теперь же оставалось только бегать и прислушиваться. И снова бегать. Но сколько Володя ни напрягал слух, он так ничего и не уловил. Прошло уже почти пять минут, секундная стрелка немилосердно ползла к шестой, а кругом стояла та же тишина, ни крика, ни стона, ни скрипа снега под ногами. Может, и правда все обойдется. Может, и в самом деле его страхи беспочвенны…

– Черт! Черт! Черт! – шептал он, покрываясь ледяным потом от мысли, что сейчас может происходить в недрах этого жуткого места.

И тут снова – хрясь ему в левый бок! Да так, что в глазах разом померкло. Он почти навзничь упал в снег и, боясь дышать, замер. Нет, с этим надо что-то делать. Еще парочка таких приступов – и он может не подняться. И это в тридцать-то лет! Нет, пора… пора здоровьем заниматься основательно, а не играть в Робин Гуда и не хлестать пиво на ночь. Второй приступ за день, это уже… это уже… И тут, чуть повернув голову вбок, он в который раз похолодел душой и телом. Все-таки это уже того… действительно перст судьбы. И не просто так он второй раз за день валится с ног. Это все же рок какой-то укладывает его на обе лопатки, с тем чтобы дать возможность расслышать…

Не дураки были наши далекие предки, что припадали ухом к земле, выслеживая вражескую конницу, ох не дураки. Владимир услышал не только отчетливые звуки борьбы и сдавленных ругательств, но и увидел суетливое мельтешение чьих-то ног в соседнем с ним ряду. В узкую, почти у самой земли, щель в ржавой автомобильной двери отчетливо просматривались четыре пары мужских ног, которые без устали сновали взад-вперед. Они словно исполняли ритуальный танец, кровавый смысл которого был слишком понятен.

Куда опять подевалась его боль, одному богу было известно. Но в соседнем ряду он очутился минуты три спустя.

– Эге-гей! – крикнул он громко и для чего-то захлопал в ладоши. – Господа, попрошу внимания!

Именно так он входил в свой офис в той, прежней, благополучной жизни. Именно так всегда смотрел на своих подчиненных: чуть свысока, чуть иронично и почти всегда снисходительно. Даже когда ему совсем нечем было их порадовать, даже когда новости были из разряда «плохих» и «очень плохих». Он всегда смотрел на них так. И это всегда срабатывало. Ему даже не нужно было повышать голоса. Упаси бог кричать! Персонал смотрел ему в рот и ловил каждое слово. Это всегда срабатывало тогда. Как-то пройдет это сейчас?..

Их было четверо. Здоровенные ребята. Распаленные и возбужденные, они на мгновение отступились от своей жертвы и теперь, выталкивая из ходивших ходуном легких клубы воздуха, настороженно взирали на непрошеного гостя.

Тот самый электрик, что забрал у него сверла да так и не вернул. В распахнутом на груди бушлате, с непокрытой головой и почти расстегнутыми штанами.

Двое незнакомых парней, совсем еще молодых, с испещренными татуировками запястьями. С ними все понятно…

И еще один. Этот был охранником. Их заводским охранником. Ему Володя собственноручно подписывал табеля. Ловил на себе его подобострастные взгляды и улыбки, когда закрывал глаза на его прогулы и опоздания. Теперь он был в стане врагов и, видно, перетрусил больше всех. Это было много хуже первых трех.

Маши он за их спинами не увидел. Но, судя по ее отчаянным судорожным всхлипываниям, она была жива. Это уже хорошо.

Ее напарница, почти свернувшись клубком, присела на корточках в метре от него. Плечи ее вздрагивали то ли от страха, то ли от рыданий. Володя склонялся к первому.

– Ходи мимо, – сдавленно пробормотал один из молодцов в наколках. – Не твой базар, не лезь.

– Ты бы это… правда… Николаич, шел бы от греха подальше, – встрял второй скрипкой охранник, облизнув судорожно подрагивающий рот.

Вот эти судорожно подрагивающие губы и были по-настоящему опасны. И еще его пальцы, вцепившиеся в каркасину старой железяки. Те – другие – его не боялись, и с ними можно было попробовать договориться, но вот этот мгновенно струхнувший перед возможным разоблачением мужичонка мог наворотить дел.

– Мне ваш базар без надобности, – спокойным и ровным голосом пояснил Володя, сделав пробный шаг им навстречу. – У меня просто возникла одна проблема и, подозреваю, вы мне можете помочь.

– Что за проблема? – Электрик метнул настороженный взгляд себе за спину и приник плечом к ребятам в наколках.

– Да и не проблема даже, а так… пустячок. – Володя полез в карман и вытащил початую сигаретную пачку. Он всегда держал ее там на всякий случай. Сам не курил, а для любителей пострелять держал. – Покурим, братва?

Не то чтобы атмосфера разрядилась, но все же что-то дрогнуло в их лицах. Пропала настороженность, испуг в глазах охранника стал пожиже. Клубы воздуха, вырывающегося из их луженых глоток, стали поразряженнее. И тут – о чудо! – электрик поддернул на себе штаны, застегнул верхние две пуговицы и потянулся к пачке со словами:

– Можно и курнуть. Чего же… А то в глотке пересохло, пока эту лярву брыкастую ломали…

Володя сделал вид, что не расслышал, и тут же без промедления принялся угощать мужиков сигаретами. И пальцы его при этом абсолютно не дрожали, хотя внутри все вибрировало, словно плохо зажелированное заливное. Маша так и не показалась из-за их спин, продолжая всхлипывать, что-то там с ней… Ее напарница странно как-то подхрюкивала, все так же подергивая плечами. И тут еще этот охранник…

Все четверо дружно закурили, молчаливо сверля Володю глазами.

Понятно… Настала пора приступить к объяснениям. Его уважили, оторвавшись от своего дела. Закурили, тем самым соблюдя приличия. Теперь он, как говорится, должен был и честь знать.

– Мужики, гм-мм, – Володя прокашлялся, наподдал ногой какую-то жестянку и, подняв к сумрачному небу подбородок, как бы нехотя обронил: – У меня тут с Витебским встреча была пару дней назад… Просил его помочь в одной моей проблеме. Он обещал… Да, обещал… Только, думаю, опоздает…

Все, кто стоял сейчас напротив него, замерли с поднесенными к губам сигаретами.

Личность Витебского в поселке была известна каждой бродячей кошке. Его побаивались даже такие закоренелые отморозки, как покойный Федор. И не потому, что Витебский был ментом при звании и курировал местное поселение. А потому, что ходили слухи, и Володя небезосновательно предполагал – верные, о том, что тот был смотрящим региональной бандитской диаспоры. О такой крыше можно было только мечтать, и далеко не каждому оказывалась такая честь, но здесь его боялся каждый.

Сейчас, опираясь на зловещий авторитет Витебского, Володя блефовал лишь наполовину. На самом деле он имел беседу с этим господином, называть которого товарищем либо гражданином у него не повернулся бы язык. И они даже пришли к консенсусу, но вот только… совсем по другому вопросу, который к теперешнему имел такое же отношение, как земляной червь к межпланетному кораблю многоразового использования.

– Ну и че? – первым опомнился один из за татуированных поселенцев. – Мы-то че?

– Заткнись, Слав, – сурово оборвал его охранник, что совсем не показалось Володе странным. Слава проглотил невысказанные вслух слова. – Николаич… ты это… Хорош темнить. Говори по существу.

«Ага! Вот кто, оказывается, у нас главный! Недаром ты мне с самых первых минут не понравился больше всех…» – Володя мысленно похвалил себя за ловкий психологический маневр и, решив, что опасная стадия в переговорах осталась позади, огляделся.

Н-да… Не его бы величество случай, искал бы он Машу в этих трущобах еще дней десять. С трех сторон перевернутые на бок проржавевшие в труху кабины грузовых автомобилей. Они давно обросли горами рваного картона, ветоши и дровяных щепок, образовав почти уютную гавань в этом море разливанном отжившего хаоса. Это был своего рода маленький тупичок, попасть в который, петляя по длинным рядам мусорного кладбища, было очень затруднительно. Нужно хорошо ориентироваться здесь, чтобы догадаться откинуть брезентовый полог, закрывающий собой вход сюда. Хорошо все же, что ему снова прострелило левый бок. Хотя хорошо или нет, ему еще предстояло узнать…

– Я говорил, что у меня одна малюсенькая проблемка? – Володя дернул губами, пытаясь изобразить улыбку. – Так, мизер какой-то.

– Стал бы ты по малюсенькой проблемке с Витебским балакать! – не оценил по достоинству его юмор парень, названный Славиком, но тут же снова осекся, поймав на себе предостерегающий взгляд заводского охранника.

– Что за проблема? – устал ждать электрик и нервно придавил окурок в утоптанный их ногами снег. – Мы-то тут при чем?

– А проблема моя – вон, за вашими спинами носом хлюпает, – как можно спокойнее пояснил Володя, хотя внутри у него все затрепетало пуще прежнего. Сейчас или никогда, и если не сейчас, то уже и никогда… И он зачастил, зачастил, плохо подбирая правильные слова, но не сворачивая с выбранного пути ни на шаг: – Устал уже, честное слово, из всяких передряг ее вытаскивать. То одно, то другое. Так не то что до золотой, до самой первой свадьбы с ней не доживешь, честное слово! Машка, ты чего там притихла? Иди сюда немедленно! Я уже устал! Только-только с Витебским перетерли насчет тебя. Только-только на свадьбу его успел пригласить, как ты опять по уши вляпалась. Чего там хлюпаешь, иди сюда немедленно!

Все, кто стоял сейчас на этом крохотном пятачке, остолбенели. Монолог свалившегося им на голову – словно черт из табакерки – Николаича, как величал его заводской охранник, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Парни ошалело хлопали глазами, поочередно переводя взгляд друг на друга. Электрик что-то беззвучно бормотал, опустив глаза на носы своих тупорылых спецовочных ботинок. Охранник был единственным среди них, кто смотрел прямо на Володю. Противно так смотрел, недоверчиво, с омерзительной кривоватой ухмылочкой. Да еще Машкина напарница подняла голову и перестала наконец трясти плечами. Все молчали. Молчали минут пять, никак не меньше. Даже всхлипывания за их плечами прекратились.

Через пять минут беззвучного кривоватого похмыкивания охранник сунул руки в карманы форменного бушлата и, разом посуровев лицом, процедил сквозь зубы:

– Если я правильно понял, то эта паскуда, что порешила Федьку, твоя баба?

– Про Федьку не будем. – Володя напрягся, не сводя глаз с его крепко сжатых кулаков: кто знает, что он может извлечь из этих карманов. Здешний народ на запреты о ношении холодного и огнестрельного незарегистрированного оружия плевал с высоты своих авторитетов. – А девушка моя…

Потом мысленно обмахнул себя крестным знамением и, как в омут головой, брякнул:

– Жениться собираемся…

– А чего же с Витебским-то перетирал? Благословения, что ли, испрашивал? – Опять отвратительная ухмылка исказила далеко не совершенные черты охранника. – Так его по такой мелочи может разве что дурак беспокоить. И вообще, Николаич, не верю я тебе. Свадьба какая-то… Хм-м, первый раз слышу! Чего же я тебя ни разу вместе с ней не видел? И в тот день, когда Федор ее тискал в столовке… Чего же не вступился-то, жених?!

– Я не видел! – совершенно искренне возмутился Володя, а между лопаток предательски взмокло. – Разве же я бы позволил?!

Он видел. Он все видел от начала и до конца. Но не знал, видел ли кто его там, потому что его взгляд в тот момент был прикован к контуру ее груди, который очертили порочные Федькины руки. Он уповал на то, что внимание присутствующих в тот момент было сконцентрировано на том же.

– К тому же наше с ней решение мы держали в тайне в связи с обстоятельствами, которые тебе знать совсем не обязательно. – Володя начал злиться. Объяснение с этим человеческим отребьем жутко действовало ему на нервы. А тут еще Машка не откликнулась на его призыв, притихла там чего-то, и даже ее дыхания не стало слышно.

– Но если я захочу… – Охранник все еще продолжал держать стойку, но уже без былого напора. А его дружки как-то так, боком-боком, отодвинулись, и стало заметно, что ситуация их явно тяготит и что они совсем даже и не против смыться отсюда подобру-поздорову.

– А мне плевать на то, что ты захочешь! – обнаглел окончательно Володя, поняв, что первую партию он выиграл и теперь оставалось только вытащить из снега Машку. Какого черта она там притихла?.. – Я пришел за своей женщиной и уйду отсюда только с ней! Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было.

У него самого, правда, к самому себе вопросов появилась уйма, но задаваться ими сейчас было не время. Нельзя было позволить, чтобы взбороздило лоб морщинами неудовольствия собственным труднообъяснимым благородством, чтобы губы сами собой начали выдавать бранные слова в свой адрес. Потому самым благим делом было доиграть свою роль великодушного идиота до конца.

– Ладно… – с плохо завуалированной угрозой процедил сквозь зубы охранник и, едва не задев его, пошел следом за своими подельщиками. Потом все же не удержался, притормозил и ткнул Панкратова в плечо. – Ты это, Николаич, не сильно надейся на то, что тебе это сойдет с рук. Я и на Витебского выйти могу, будь уверен. И уж ежели ты мне сбрехнул, то… сам знаешь…

Они все ушли, не забыв на прощание пробормотать еще что-то угрожающее.

Володя мог об этом только догадываться, но плохо вслушивался в угрозы. Все его внимание сейчас было приковано к свернувшейся клубком на снегу Маше.

Черт знает что происходит с этим миром! На дворе двадцать первый век, а здесь такое средневековое варварство!

Маша была почти голая. От тех вещей, в которых она вышла в обеденный перерыв с завода, на ней не осталось почти ничего. Обрывки серой ткани, едва прикрывали ее белое, очень белое – о черт! – тело. Мерзавцы ухитрились стянуть с нее даже резиновые сапоги. Они валялись в стороне, перекрестившись друг с другом резиновыми трубами негнущихся голенищ. Спецовочные штаны, куртка, платок – все было изодрано в клочья. Невредимой оставалась лишь телогрейка, видимо, ее они стянули в первые минуты нападения либо просто сил не хватило разодрать еще и ее. Хорошо хоть, пока Владимир проводил с четверкой негодяев непринужденное психологическое облапошивание, Маша догадалась подтянуть к себе телогрейку и кое-как накинуть ее на свои вздрагивающие плечи.

– Поднимайся! – Володя подошел к ней, не решаясь нагнуться и поднять со взрытого их ногами снега. – Промерзла совсем.

Маша никак не прореагировала. Сидела, содрогаясь всем телом, и тупо смотрела в одну точку перед собой. Колени крепко сжаты и подтянуты почти к подбородку. Руки с посиневшими костяшками пальцев судорожно вцепились в фалды телогрейки, скрестились локтями на груди. И абсолютно никакой реакции. Бездумный взгляд, устремленный в груду ржавого металла. Почти безжизненное тело, сведенное судорогой страха. С этим нужно было незамедлительно что-то делать.

Володя перевел взгляд на ее напарницу и с плохо скрытой брезгливостью попросил:

– Давай-ка помоги мне. А то, чувствую, она тут еще полдня просидит, пока окончательно не закоченеет.

Нинка цепным Шариком подкатилась к его ногам, судорожным движением подняла свое мосластое тело со снега и, заискивающе улыбаясь, пробормотала:

– Мы это мигом… Ей переодеться бы, так я сбегаю, принесу чего-нибудь.

– Ну давай тогда, беги. А я тут постараюсь сам справиться. Одна нога здесь, другая уже там. Бегом!

Нинка упорхнула огромной молью, и Володя почувствовал вдруг, что ему стало легче дышать.

Надо же, как на него все еще давит человеческая подлость! Сколько лет живет, сколько лет его жизнь учит, а вот поди ж ты, никак не привыкнет к ее липучей лицемерной въедливости. Всякий раз у него в носу свербит от ее близкого присутствия и хочется вымыть руки. Он и в самом деле опустился коленями в снег и глубоко зарыл в его вспененном крошеве кисти рук. Потом отряхнул их и полез было за носовым платком в карман, но вспомнил, что забыл его утром на туалетной полочке перед зеркалом. Когда брился и нечаянно порезался. Промокнул порез платком, положил его рядом с пеной для бритья, там он и остался.

– Вот, возьмите…

Он поднял глаза и оторопело уставился на кружевной, кипельно белый четырехугольник, который протягивала ему синюшная от потрясения и холода Мария.

Надо же, ожила! И за платком в карман телогрейки успела слазить, и даже голосом вполне натурально владеет.

– Спасибо, Маша. – Он принужденно улыбнулся, взял платок из ее ходящей ходуном руки, отер пальцы и тут же попросил: – Ты бы встала, что ли. Простудишься, свалишься, что мне потом с тобой делать прикажешь?

Маша, дернув шеей, согнала с лица длинную челку и уставилась на него темно-серыми – точь-в-точь сизое небо над их головами – глазами и, еле разжимая бескровные губы, спросила-таки наконец:

– А что именно вы собрались со мной делать?..

Глава 5

Этот вопрос волновал ее с той самой минуты, как этот человек возник в поле ее зрения. Сначала она услышала его голос. Так, ничего себе голос, хотя особенной мужественности в его вальяжных перекатах при слове «господа» она не услыхала. Потом появились его ботинки на толстой подошве, добротные и наверняка дорогие. Брюки… хм-м, аккуратно выглаженные, но почему-то все в снегу. Как если бы он долгое время катался по земле, имитируя лошадиные забавы. Теплая пуховая куртка… Ну, конечно же, «Блок Бастер», и не из тех, что на рынке по полторы тысячи рэ. В этом Маша разбиралась неплохо. Стильная вязаная шапочка, низко надвинутая почти на глаза. Рассмотреть их цвет не представлялось возможным: перед ней постоянно метались тени ее мучителей. И этот непонятно откуда взявшийся человек то появлялся, то вновь исчезал из поля ее зрения. Они закурили, потом что-то обсуждали. Говорили даже что-то о ней. Пару раз недоуменно ударило по ушам патриархальным словом «свадьба», непонятно, конечно же, в какой связи. Ей удалось незаметно ото всех за рукав подтянуть к себе отброшенную ими телогрейку и кое-как пристроить ее на своем почти обнаженном теле. Холодно было до зубовной ломоты. Еще больше стыдно – за свою беспомощность и глупость. Мелькали же в мозгу подозрения, что Нинка неспроста отлучалась пару раз, а потом вдруг ни с того ни с сего поволокла ее бог знает куда по мизерной нужде. Нет, поперлась. И вот, пожалуйста… Хорошо, что этот добряк вовремя появился, а то бы разнесли ее клочки по закоулочкам этого кладбища разлагающегося хлама. Хотя кто его знает – такой ли уж он добряк?..

Она стала вслушиваться, и когда тот внезапно отвердевшим голосом начал требовательно называть Марию своей женщиной, ей снова сделалось жутко.

Почему, спрашивается, каждый считает своим долгом вмешиваться в ее жизнь и корежить там все, выворачивать наизнанку, навязывать ей что бы то ни было? Это что, епитимья такая на нее наложена вкупе с традиционными именем, фамилией и отчеством? Когда же ей будет дозволено, наконец, сделать хоть что-то самостоятельно? Принять какое бы то ни было решение? Устроить все так, как хочется ей и только ей одной. Без вмешательства пап, мам, мужей, друзей…

Но тут он упал перед ней на колени. Зарыл свои длинные, совсем не рабоче-крестьянские кисти рук в грязный снег и принялся тереть их друг о друга.

Маша поняла это по-своему. Потому и протянула ему свой платок. Скользнула быстрым взглядом из-под упавших на лоб волос по его лицу и подивилась темным кругам у него под глазами. Сами же глаза были совершенной, нетронутой ни единым вкраплением прозрачной голубизны. Девчоночьи длинные ресницы, бровей видно не было из-за нижнего края шапки, но ресницы были приятного темно-русого оттенка. Голубые глаза, пушистые ресницы, яркий, совсем не властный рот, далекий от совершенства хрящеватый нос и эти темные полукружья… Нет, что-то с ним все-таки было не так, с этим парнем. Вроде на первый взгляд приятен и презентабелен: одежда, манеры, опять же глаза смотрят достаточно открыто, пусть с легкой самоиронией, но безо всякого зла на самом их дне.

Но вот как раз это-то и настораживало…

С чего бы такому славному парню оказаться в их захолустье? Что он забыл на их консервном заводишке? Пускай платят неплохо, но совсем недостаточно для того, чтобы носить на мизинце золотую печатку с россыпью бриллиантов по черному полю оникса… И уж совсем-совсем непонятен его рыцарский порыв, затащивший его в этот отстойник. Она же не была дурочкой и знала, что бесплатный сыр может быть только в мышеловках. А отсюда следует: если он взялся вытаскивать ее из дерьма, значит, что-то ему от нее нужно.

Об этом она у него прямо и спросила.

Первое мгновение, самое первое крохотное мгновение, он озадачился враждебностью, с которой Маша задала вопрос. Но тут же беспечно пожал плечами и совсем уж беззаботно брякнул:

– А черт его знает! Сам не знаю, что на меня накатило! Ладно, поживем-увидим. Ты бы это… встала все же. У вас ведь, женщин, там всякого добра внутри полным-полно. Застудишься, начнутся какие-нибудь осложнения, потом рожать не сможешь.

– А нужно, чтобы я рожала? – подивилась она такому повороту и сделала попытку приподняться со снега.

Заледеневшие ноги плохо слушались и расползались в разные стороны, колом торчали посиневшие коленки, руки не хотели разжиматься. Тут ведь еще нужно было заботиться о том, чтобы никакая часть ее тела не стала предметом достояния его пристального внимания. А смотреть, да как пристально, он умел. Серьезный, ничем не замутненный взгляд. Смотрит, как на копошащегося под микроскопом паука и гадает, наверное, как долго еще протрепыхается ее приплюснутое обстоятельствами тельце.

«Упрямая…» – думал Володя, наблюдая за тем, как Маша пытается подняться на ноги.

Его помощь она отвергла сразу, не позволив даже подхватить за локоть. Отчаянно затрясла заострившимся подбородком и пискнула что-то жалобно-беспомощное. При всем при том старательно пыталась скрыть от его глаз свою наготу. Чудачка!.. Пока она куталась в свою уцелевшую телогрейку, он предостаточно натаращился на все, что плохо скрывали разодраные в клочья ее тряпки. Все рассмотрел и с прискорбием констатировал, косясь на нежно-розовый сосок груди, что девочка-то, оказывается, очень-очень даже ничего. Почти даже в его вкусе. Поразительно белая и, невзирая на крупные пупырышки мурашек, гладкая кожа. Длинные ноги. Странно, что он этого не заметил раньше. Хотя такие порты да сапожищи любое совершенство изуродуют. Объем груди – к чести его надо отметить – Володя определил навскидку еще в столовой. Как только Федька облапил ее, выставив на всеобщее обозрение, так он сразу, почти автоматически его и засвидетельствовал. И сейчас удовлетворенно хмыкнул, поняв, что не ошибся: конкретный третий, сомневаться не приходилось. В этот момент, поймав его взгляд, сопровождающийся удовлетворенным похмыкиванием, Маша как раз в очередной раз съезжала по бортику ржавого автомобильного кузова в снег. Руки ее, словно крылья, инстинктивно разлетелись в разные стороны, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Телогрейка свалилась с голых плеч, и ее белые крупные груди, словно ошалевшие голодные поросята, вывалились наружу, розовыми пятачками сосков целясь прямо в него.

«Черт, черт, черт! – мысленно простонал Володя, едва не дав отсюда деру. – Вот влип так влип! Гарик меня повесит за одно место, если узнает! Могу представить его вселенский вопль по этому поводу! Черт, но хороша же… Ну так хороша… Хотя при таком теле мордашка могла бы быть и поинтереснее… Нет, надо срочно спасать ситуацию!»

Как это ни странно, спасти ситуацию удалось Нинке. Словно и не она являлась участницей подлого тайного заговора против своей напарницы. И вовсе не она завлекала ее в ловко расставленные отщепенцами сети. Она ворвалась с накрашенным возбуждением лицом и, рухнув перед Машей на колени прямо в снег, принялась натягивать на нее принесенную одежду. Чьи-то гигантских размеров спецовочные штаны и растянутый до размеров ветряной мельницы неопределенной расцветки свитер.

– Давай, Машунь, – хлопотала благочестивая Нина, терпеливо втискивая негнущиеся Машкины ноги в широченные штанины. – Твоих вещей что-то в шкафу не оказалось. Вот, принесла что сыскалось. Застыла совсем, беда какая…

О том, что беда с той могла произойти порядков на сотню покруче, Нина благополучно подзабыла. Прямо как подключилась к акции по спасению, так все напрочь из головы и вылетело. Ухлопотала Машу едва не до обморока, не поленившись даже завязать концы платка у той на затылке.

– Все, Мань, порядок, – с воодушевлением пробормотала Нинка и любовно оглядела напарницу с головы до ног. – Будто ничего и не случилось. Только это… Чего же дальше-то теперь будет?

И тут ее взгляд переметнулся на Володю. И его снова, в который раз за сегодняшний день покоробила ее подлючая сущность. Только-только буквально захлебывалась в добродетельном порыве и тут же – бац! – все пропало. Настороженное любопытство проступило на ее лисьей физиономии, как проступает портрет лица из купающегося в ванночке с химикатами негатива.

«Тьфу ты, чертово отродье! – выругался про себя Володя, почти грубо хватая Марию за руку и увлекая за собой. – Надо же было Машке так вляпаться! Мало ей было очутиться именно в этой географической точке, тоже ведь не за романтикой сюда рванула, наверняка не за ней… так еще господь ей эту бабищу послал в подруги…»

– Эй, Николаич! – растерянно крикнула ему в спину Нина, с точностью копируя манеру обращения к нему заводского охранника. – Так что там теперь будет с Машкой-то?

Он разозлился, загородил собой Марию, неуклюжей тряпичной куклой перебирающую ногами, и с неожиданным апломбом заявил:

– Все с ней будет хорошо, понятно? Более того, с ней теперь уже ничего плохого не будет! Ничего и никогда! Поняла? И передай там это по своей сети!

– Ишь ты! Вот ведь… – ошарашенно моргала круто подведенными глазами Нинка, потом, когда они уже почти скрылись из вида, опомнилась и загорлопанила: – А по какой сети-то, Николаич? Что за сеть? Я ведь не поняла ничего!

В ее растерянность ему верилось мало. Но не возвращаться же с объяснениями, в конце концов! Тем более что Мария того и гляди снова сил лишится. А дотащить ее он вряд ли сможет. И не потому, что девушка была достаточно высокой и совсем не хрупкого телосложения, а потому что проклятый камень снова омерзительно шевельнулся, полоснув по левому боку острой болью.

Володя не повел ее тем путем, которым сам сюда попал. Белым днем попадать под перекрестные взгляды любопытствующих ему очень не хотелось. Они сделали крюк в полкилометра и зашли в его заповедное закордонье совсем с другой стороны. Все то время, что они месили ногами крупку наметенного зимними ветрами снега, пробираясь окольными путями, Маша терпеливо плелась следом и молчала. Но стоило подойти к крыльцу его вагончика, как она вдруг строптивой жихаркой уперлась обеими руками в притолоку входной двери и отчаянно замотала головой.

– Ну что, опять? – не в силах более сдерживаться, заорал Володя, стараясь не корчиться от того, как тупой бритвой вгрызается ему в левый бок боль. – Чего ты головой мотаешь из стороны в сторону? Не хочешь идти?! Не надо! К черту! Вали отсюда! Я и так влип с тобой в историю! Теперь придется перед Витебским объясняться, а бесплатно это не делается!

Маша вдруг ослабила оборонительный упор руками и, изумленно заморгав ему прямо в лицо, еле слышно пробормотала:

– Так я вас об этом не просила.

– Не просила, конечно! А что, надо было дать им разорвать тебя на куски?! Сначала от души дать покуражиться, а потом позволить пустить тебя на ремни? Машка, ты знаешь хоть, что ты дура? – Последние слова он почти простонал, потому что въедливая боль сползла по боку в ногу и теперь у него отнималось колено.

– Знаю, – согласно кивнула она и уронила руки вдоль тела. – Идемте в дом. Вам плохо. Я вижу, что вам плохо. Идемте.

Самокритичность он уважал. Но всегда считал, что женщинам подобная добродетель не свойственна. Ему, во всяком случае, с такими встретиться не пришлось. Нет, мог кто-нибудь из них лицемерно воскликнуть, крутясь перед зеркалом накануне званого ужина: «Господи, какая я уродина!» Говорилось все это с одной единственной целью – выкружить у него пару-тройку сотен долларов на очередной гарнитурчик либо туфли. Он вслушивался плохо в этот лепет, заведомо зная, что подобные дерзновения ему бы не простились никогда. А тут поди же ты… Согласилась, что дура. Может, все-таки судьба сжалилась над ним наконец и послала ему в Машкином лице надежду на тихую надежную заводь с уютным домиком, кучей ребятишек, умной верной супругой и тихой спокойной старостью? Нет, одно слабое место во всем этом уже было: сама же призналась, что она дура. К тому же что-то такое она там говорила о своем муже вчерашним вечером в заводском коридоре. Так что и верность под вопросом…

Н-да, Гарик точно его убьет. Либо пошлет ко всем чертям и перестанет носиться с его проблемами, как со своими собственными. А дело только-только сдвинулось с мертвой точки. Нет, наверное, дурак все-таки он, а не Машка. Или оба. Вот и не верь после этого в народную мудрость, что дурак дурака видит издалека…

Володя переступил следом за Машей порог. Запер дверь. Снял куртку, шапку, ботинки, все развесил и расставил по своим местам, старательно не замечая ее изучающего взгляда. Привычно смел снежный валик у двери, потревоженный их подошвами, и подоткнул овчиной дверь.

– Заходи, – буркнул он, абсолютно не имея понятия, о чем можно с ней разговаривать. Подвергать сейчас анализу последние несколько часов ему хотелось меньше всего, оттого глубоко внутри проклюнулось и начало разрастаться сизой плесенью по организму глухое недовольство собой. – Тапочек запасных у меня нет. Придется шагать к тебе и брать тапки. Есть такие?

– Были, – кивнула она и одним ловким движением освободилась от резиновых сапог и телогрейки. – Но после того, что там… там произошло, я не могу…

– Что не можешь? – Раздражение начало набирать обороты. – Сходить к себе в комнату и забрать свои вещи не можешь? Кому же ты их подарила? Этой дамочке с физиономией хорька? Или в сэконд-хенд отправила?

Она снова оторопело заморгала и опять резонно парировала:

– А это не ваше дело.

– Ага, вот так вот! Значит, так мы умеем разговаривать!

У него уже болело все тело: сердце, печенка, ноги, руки. Он подозревал, что губы его превратились в две обугленные желчные нитки, а язык сейчас напоминал раздвоенное жало змеи. Но позволить боли взять верх над ним он не мог. Не мог позволить ей глумливо опрокинуть его на глазах у этой долговязой девицы на диван и заставить корчиться и стонать, стонать от боли и холодного ужаса перед этой болью, которой, казалось, не будет конца.

– Вам надо лечь, – спокойно сказала Маша, и ее холодные пальцы вцепились ему в запястье. – Идемте. Вам совсем не обязательно корчить передо мной героя. Всю глубину ваших душевных качеств я уже успела оценить по достоинству. Что это – язва?

– Ка-амень… – Володя, сцепив зубы, шел за Марией, почти не видя нелепого очертания ее фигуры в огромных портках и длинном, вытянутом в разные стороны свитере. – Ка-амень в поч-ч-чке. О черт, я сейчас издохну! Скорее бы уже!

«Вот они, мужчины! – Ироничная улыбка еле заметно скользнула по ее губам. – Где бы им еще и родить… Это точно был бы конец света…»

Она едва не волоком дотащила Володю до его спальни, где огромным парусником белела неприбранная постель. Аккуратно закинула его ноги на простыню, так как он, едва почуяв подушку, сразу обмяк и кулем свалился навзничь, сняла тапочки и тут же укрыла одеялом до подбородка. Потом присела на маленькой табуреточке в изголовье и уставилась на него с любознательностью первоклашки, изучающей кляксу на девственно – белом листе своей первой тетрадки.

Выглядел Володя паршиво. Щеки побледнели до синевы. Темнота под глазами светилась сизыми полукружьями, словно он по странной прихоти облачился в солнцезащитные очки. Губы побелели, и их разом обметало. Дышал часто и коротко. Видимо, каждый вдох отдавался коликой в почке и потому он старался делать это очень осторожно. Ему было больно. И Маша не без изумления вдруг почувствовала, как в промерзшей ее душе шевельнулось что-то такое, что отдаленно напоминает жалость. Каких-то полчаса назад она боязливо разглядывала этого человека и силилась угадать, что именно сподвигло его на опрометчивый поступок, граничащий с глупостью. Страх, неверие, и вдруг – жалость… Она и правда дура. А точнее – кошка. Бездомная облезлая кошка, вопящая от страха и одиночества в подворотнях и ищущая себе любого пристанища. Стоило этому незнакомому, в сущности, человеку лишь немного постараться, как она уже готова ластиться у его ног, заискивающе мурлыкать и заглядывать в глаза. Ну, может быть, и не совсем так-то уж, но помочь очень-очень хотелось.

– У вас есть баралгин? – решилась она на вопрос и тихо тронула его за плечо.

– Что? – еле просипел Володя и слегка приоткрыл лихорадочно поблескивающий левый глаз.

– Баралгин у вас есть? Это обезболивающее такое, достаточно сильнодействующее.

– Да-да, знаю, слышал… Не знаю, есть ли, нет. Нужно в аптечке посмотреть. Там, где-то на книжных полках. Поищи, а то я сейчас точно издохну.

Баралгин нашелся минут через пять суматошных поисков. Падали на пол какие-то глянцевые журналы, дразня на разворотах загорелыми женскими задницами. Автомобильные каталоги осыпались ворохами, ненавязчиво предлагая заграничный комфорт, сверкающий лощеными, словно у дельфинов, боками дорогих машин. Альбом для фотографий ей встретился всего один, и Маше до зуда в ладонях хотелось полистать его. Но за спиной, стиснув зубы, стонал и метался ее спаситель, и ей приходилось спешить.

– Вот, выпейте сразу две. – Она протянула ему на узкой ладони две таблетки, в другой руке держа кружку с водой. – С одной лучше не будет…

Володя принял лекарство, отвернулся от нее на правый бок, и тут же его голова с коротким ежиком русых волос скрылась под одеялом.

– Конечно, конечно… – тихо молвила Маша в его свернувшуюся бубликом спину. – Поспите… А я пока расставлю по местам все ваши журналы.

На самом деле ей не терпелось полистать альбом фотографий, на который она наткнулась, разыскивая аптечку.

Небольших размеров, с твердыми темно-синими обложками и с золотым тисненым экслибрисом в верхнем правом углу. Маша села с ним на диван, положила на колени и несколько мгновений поглаживала гладкие корочки, не решаясь перевернуть их. Ей самой не очень нравилось непрошеное вторжение в чужую жизнь, но коль уж так распорядилась судьба и все считали своим долгом вмешиваться в ее жизнь, то чего уж ей-то…

Она открыла альбом, несколько минут недоуменно моргала, потом долго листала его, снова и снова возвращаясь к первой странице.

Фотография была всего одна. Большой, на всю страницу портрет женщины. Красивой женщины… Нет, не так. Это был портрет божественно красивой женщины. Фотограф, снимавший ее, несомненно, должен был быть безумно влюблен в нее. Задний план, свет, поворот головы – все было продумано до мелочей и очень выгодно оттеняло ее красоту. Это мог сделать только человек, влюбленный либо в свою профессию, либо в женщину. Маша подозревала, что профессия здесь ни при чем. Смотреть на эту даму и не заболеть ею было просто невозможно.

Пронзительные черные глаза, высокие скулы, изумительной формы тонкий нос с трепетно нежными дужками ноздрей, и рот… Господи, даже евнух возжелал бы припасть к этим сочным капризным губам и впиться в них в жажде испить до дна всю красоту их сладкого яда.

Нет, не ревность и даже не зависть забурлила в ее груди в тот момент, когда она захлопнула альбом и осторожно пристроила его поверх стопки журналов. Какой-то непонятный стыд, сожаление и еще робкое желание рассмотреть себя в зеркале. Будто оно могло отразить что-нибудь новое, а не ее темные невыразительные глаза с запущенными бровями и стрельчатыми ресницами, которые ни одна крутая тушь не способна была загнуть кверху. А нос?! Боже, Маша ненавидела его всем сердцем. В его «милой курносости», как определяла для себя ее мать, Маше виделась картошка. А в тонких, будто обведенных слабым розовым карандашом, губах, вопреки материной «аристократичности», угадывалась безвольная нетронутость. Что уж говорить о волосах… Разве могут ее серые патлы, летом выцветающие отдельными пегими прядями, сравниться с блестящей шевелюрой черноволосой красавицы? Нет, не станет она смотреться в зеркало. И спрашивать о ней она ничего не станет, когда он проснется. Не потому, что прав на это у нее никаких не имеется, а потому, что глупо задавать вопрос, на который заведомо знаешь ответ.

Почему-то Маша была уверена, что эта красавица приходилась ему женой. Причем женой горячо и преданно любимой. Оттого и не нашлось в альбоме рядом с ней места никому из его друзей и близких. Там на этих пустых, нетронутых страницах царила только она. И только она царила в его сердце.

Почему же тогда он здесь? Почему не рядом с ней? Вопросы, вопросы, вопросы… Будет ли когда-нибудь конец им, наступит ли когда-нибудь ясность?..

Осторожно ступая, Маша подошла к нише, ведущей в его крохотную опочивальню, и прислушалась. Дыхание ровное и достаточно глубокое, значит, боль отступила. Спит… Ну и пусть себе спит. О чем и как с ним разговаривать, она пока представляла с трудом. Как с трудом представляла возможность совместного проживания в этом крохотном вагончике. Хотя спать она вполне смогла бы и на диване, его даже раскладывать нет необходимости: сиденье достаточно мягкое и широкое. Другой вопрос: найдется ли у него подушка с одеялом и сменой белья. Все ее имущество, уцелевшее в кровавой вакханалии, было добросовестно разворовано еще ночью. Той самой ночью, которую она провела в многочасовых допросах, а потом корчилась на узкой Нинкиной койке в ее комнате. Утром оказалось, что пломба с двери кем-то сорвана, а все, что подверглось милицейской описи, подверглось позже набегам алчных соседей. Ни денег, ни относительно приличных вещей Нинка там не нашла. Хотя могла и соврать…

Маша оторвала взгляд от его спины и снова огляделась. Чисто, тихо и вполне уютно. Все это она научилась ценить – покой, тишину. Когда никто не старается залезть тебе в душу. Не теребит с решениями. Не торопит с действиями. Хорошо бы случилось так, что ей вдруг повезло с ним – этим современным рыцарем…

Маленький холодильник, больше напоминающий тумбочку, был почти пуст. Десяток яиц, два перемороженных окорочка и ополовиненная коробка сметаны. В отделении для фруктов, правда, корчилась в предсмертных муках пересохшая морковка и луковица, пустившая длинный-предлинный хвост зеленых стрелок. В навесном шкафу нашлась горсть риса и упаковка вермишели быстрого приготовления. Маша убрала вермишель подальше. Слишком уж скептическим было ее отношение к подобного рода гастрономическим удобствам. Кофе три в одном, бульонные кубики со вкусом свинины или курицы. Никакие пищевые добавки, хорошо сдобренные химикатами, не способны заменить кусок хорошо прожаренной отбивной или зажаренной в духовке курицы.

Быстро разморозив окорочка в кастрюле с горячей водой, она освободила мясо от костей и мелко его порубила. Бросила все это в глубокую сковороду с растительным маслом, накидав сверху измельченные овощи. И спустя полчаса засыпала все это рисом. Это, конечно же, не было пловом. Тем пловом, который они так любили стряпать с матерью, но все же это было лучше, чем столовская еда, при воспоминаниях о которой к горлу подкатывал неизменный тошнотворный комок.

Еда поспела. Тарелки были извлечены из сушки. Чай вскипел и был заварен. Маша нарезала хлеб, аккуратно уложив его в мелкой плетеной сухарнице, в которой хозяин хранил оторвавшиеся и вовремя не пришитые пуговицы. Придирчиво оглядела накрытый на две персоны стол и решительно пошла будить персону номер один. Болезнь болезнью, а кушать надобно всегда. К тому же и она не железная. Обеденный перерыв пропустила, перенервничала, пока готовила, слюной исходила, и терпеливо ждать теперь, когда он соизволит открыть глаза, было выше ее сил.

– Эй, проснитесь! – Маша склонилась над согбенной под одеялом фигурой хозяина и прислушалась: дышит, конечно же, дышит. – Давайте просыпайтесь! Будем ужинать. Время близится к вечеру, а мы с вами еще и не обедали. Вы слышите меня?

Володя пробормотал что-то нечленораздельное, еле заметно шевельнулся под одеялом и тут же потянулся, комично, словно на физзарядке вытянув руки и ноги. Потом перевернулся на спину и, не открывая глаз, ухватил ее за затылок. Привлек к губам ее голову и жарко зашептал в самое ухо:

– Катька-а, сладенький мой… У-у-ум-м, какая ты… Иди ко мне сейчас же! И прекрати упираться, а то отшлепаю. Я так соскучился, иди ко мне немедленно.

И он что-то еще говорил и говорил. Быстро, красиво и требовательно. Говорил и тянул ее на себя. Маша не знала, что и делать. Опершись руками о край дивана и изо всех сил стараясь не свалиться, она лихорадочно соображала.

Он спит! Точно спит! Спит и видит сон, в котором принял ее – Марию – за свою жену. Стало быть, ее зовут Катериной. Надо было срочно разжать рот и развеять его иллюзии относительно собственной персоны, не идущей ни в какое сравнение с его «милой, родной Катенькой». Но язык, как на грех, сделался вдруг деревянным и никак не хотел шевелиться. Губы дрожали и не слушались, руки от напряжения онемели. Еще мгновение – и он сломит ее сопротивление. Она упадет. Упадет и испугает его. Она же совсем-совсем не умеет быть грациозной. Терпеливой, молчаливой, гордой – это да. Да какой угодно, но только не красивой и не грациозной. Вот сейчас она ухнется на него и спугнет его красивый бред. Вот стыдоба-то! Надо было срочно что-то делать…

– Катенок мой… – простонал в последний раз Володя и открыл глаза.

В следующий момент его замутненный сном взгляд сделался испуганно-безумным. Рука, все еще продолжавшая крепко сжимать Машин затылок, мгновенно разжалась и безвольно упала на диван. Колени подтянулись к животу, и тут же, простонав что-то сквозь зубы, Володя отвернулся от нее.

Маша выпрямилась и только тогда перевела дыхание. В голове все ухало и стучало. Щеки горели нещадно, руки подрагивали. Но более собственного смущения, которое ей не так уж легко было согнать с себя, ее беспокоило его безмолвие. Уж лучше бы накричал, чем выставлять ей на обозрение свою согбенную горем спину. Она знала в этом толк, точно знала и безошибочно угадала по испуганному взмаху его ресниц, как больно ему далось пробуждение.

– Идемте ужинать, – со вздохом произнесла Маша, несколько раз повторив эту фразу про себя, прежде чем решилась сказать ее вслух. – Все остывает.

– Иди ко всем чертям, – отозвался он с вполне милой интонацией.

– Только недавно как оттуда, собственно говоря, – печально ухмыльнулась Маша, вспомнив заводской тупик, и решительно потянула с него одеяло. – Я совсем не хотела красть ваших снов. Я пришла позвать вас покушать, а вы вцепились мне в волосы и…

– Не нужно мне об этом говорить! – Володя сбросил с себя одеяло и, приняв низкий старт, рванул в кухню. Маша поспешила следом. А ну как, движимый порывом, хлобыстнет сковородкой об пол. Плакал тогда ее ужин. В магазин сейчас не выбраться, к тому же не с чем. Просить у него денег она не станет. Поэтому летела за Володей стрелой, зорко отслеживая каждый взмах его руки. Но он пролетел мимо накрытого стола и спустя мгновение уже хлопал входной дверью.

Раздетым на мороз – и это с больными-то почками! Н-да… Ситуация из разряда запущенных. Бедная, бедная Катенька. Пришлось, наверное, повоевать с этим господином, отстаивая право на дрейф в его территориальных водах.

Володя вернулся быстро. Вымыл руки над помойным ведром. Тут же сел к столу и потянулся к куску хлеба.

– Чего уставилась, присаживайся! – буркнул он и принялся щедро наваливать себе рис из сковородки. – Пахнет вкусно. Сама готовила?

– Нет, по соседям прошлась, – едко парировала Маша, седлая вторую табуретку и тоже накладывая себе.

– Ладно, извини. – Володя неловко, словно стесняясь, тронул ее за плечо. – Так вышло… Я спал. Приснилось, понимаешь…

Страницы: «« 12

Читать бесплатно другие книги:

Биография Петра Великого, преобразователя России, принадлежащая перу крупнейшего отечественного исто...
«…Она была высокой и тонкой, а в последние свои дни на земле – даже исхудалой. Тщетно старался бы я ...
«Здесь, суровой зимой… года, около полуночи, Пьер Бон-Бон, выслушав замечания соседей по поводу его ...
«– Ах ты гадина! ах ты ведьма! ах ты мегера, – сказал я жене наутро после свадьбы, – ах ты чертова к...
«…Нет никакого сомнения, что в дни расцвета ее несравненной красоты я не питал к ней любви. В моем с...
«Ежели кому из джентльменов интересно, то можете сами поглядеть – у меня на визитных карточках так п...