Вальхен Громова Ольга

© Громова О. К., текст, 2021

©ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2021

* * *

Памяти крымчанки Валентины Георгиевны Салыкиной, много лет назад рассказавшей мне свою историю.

Множеству людей, чьи судьбы также легли в основу романа, и всем, кто сумел остаться человеком в страшной войне, посвящаю эту книгу.

Автор

Германия. Лето 1942

Рис.0 Вальхен

Пятнадцать марок

…На плацу между бараками почти сотня женщин выстроилась в одну длинную линию. Вдоль неё ходили немцы в штатском, а по краям стояли надсмотрщики.

Две холёные дамы с высокими причёсками, серьгами в ушах и в модных платьях с накидками придирчиво рассматривали пленниц постарше: заставляли поворачивать ладони, показывать зубы и волосы, что-то отрывисто спрашивали через почтительно трусившего за ними переводчика. Наконец каждая указала на выбранную ею женщину.

– По двадцать марок в кассу, пожалуйста, – сказала им надзирательница и повелительным жестом велела женщинам отойти в сторону. Дамы удалились.

Только услышав это «двадцать марок», Валя вдруг осознала, что происходит: их продают! В памяти всплыла картинка из школьного учебника: невольничий рынок в Соединённых Штатах прошлого века. Кто бы мог представить, что она окажется на месте этих несчастных рабов, судьба которых так ужасала её тогда?

Двое мужчин время от времени жестами приказывали кому-то из пленниц отойти в одну или другую сторону, считая их и формируя группы для себя. Их взгляды равнодушно скользили по невысокой, худенькой Наташе, которой никак нельзя было дать её семнадцати лет, по забинтованной руке Вали, которая и вовсе в свои тринадцать выглядела маленькой девочкой. Немцы брезгливо кривились при виде Нины, крепко державшей за руки двух детей, и сгорбившейся Асие, казавшейся совсем старенькой в своём низко повязанном платке.

Наконец большую часть пленниц разобрали, и покупатели, поторговавшись с начальником лагеря и удовлетворившись словом «пятнадцать», пошли платить за всех оптом.

– Я беру этих, – заявил стоявший всё это время в стороне высокий худой немец в куртке, указав на Валю и Наташу.

– Нет, – возразил другой, который набирал целую группу. – Мне одной не хватает. Ещё вот эту.

СССР. Июнь 1941 – апрель 1942

Рис.1 Вальхен

Валя

На море

– Маринка, а ты книгу-то читаешь, которую я дала? Как тебе? – Валя лежала на песке рядом с подругой, смотрела в безоблачное небо и прислушивалась к тихому шороху волн. Раскинув руки, она неспешно зачерпывала ладошками мелкий пляжный песочек и просеивала сквозь пальцы, наслаждаясь его шелковистым прикосновением.

– Как-то очень нудновато. Природа, рассуждения какие-то…

– А по мне, как раз это интересно: автор будто думает вслух, и ты вместе с ним. И, кстати, так не говорят: «очень нудновато».

– Это ещё почему?!

– Как почему? Потому что «нудновато» – это слегка нудно, немножко. А как может быть «очень слегка»?

– Да ну тебя, Валька! – Маринка взмахнула рукой, и на Валю полетел песок. – Зануда ты… говорят – не говорят. Не всё равно как, если понятно, что хочу сказать?

Валя повернулась на живот, чтобы видеть подругу, а заодно стряхнуть с лица песчинки.

– А кто недавно говорил, что после семилетки в училище пойдёт, на воспитателя? Не ты? – Валя улыбнулась. – А воспитатель может иметь «плошку»[1] по русскому?

– Да ладно, прямо уж «плошку»… У меня сейчас за шестой класс «поска». Это значит, что мои знания так себе, но они есть. Что, не так?

– Ну, в общем так, конечно, – примирительно сказала Валя. – А только твоя любимая малышня за тобой повторять станет. Чему ты их научишь?

– Ну вот у тебя «отл» по русскому. И чем это тебе в будущей профессии поможет? Если ты не учителем хочешь быть, конечно… или, может, ты пионервожатой[2] станешь? – Маринка поддразнивала подругу, знала ведь, что та хоть и учится на «хорошо» и «отлично», но школу, а особенно всякие пионерские мероприятия и сборы, не очень любит.

– Ты же знаешь, я в медицинский готовиться буду. Десятилетку закончу и поеду в Симферополь в институт.

– В институт?! После нашей-то захолустной школы?

– Не хуже других школа. Если прямо с осени, с седьмого класса, начать не просто параграфы читать, а поглубже во всём разбираться, так и подготовлюсь.

– Чудная ты, Валька! Разбираться – это одно, а учить – другое. Зубри себе и зубри, вот и будешь знать. Всё и ответишь на испытаниях [3].

– Нет, – Валя засмеялась, – это ты можешь вызубрить наизусть и ответить. А у меня таких способностей нет. Если я чего-то не понимаю, то, учи не учи, всё равно не запомню. Мне разбираться надо.

– Ну ладно, допустим, ты поступишь. Но это ж четыре года готовиться. И за учёбу теперь в старших классах платить![4] И потом ещё сколько лет учиться… И за институт ведь тоже платить! С ума сойти! И что – всю жизнь туберкулёзников лечить?

– Туберкулёзники – не люди, что ли? И их тоже. Вот как Пётр Асафович.

– Так ведь не лечится же, говорят, туберкулёз.

– Кто говорит? Бабки на лавочке? А ты слушай больше. У нас вон здравницу всесоюзную сделали, и со всей страны люди приезжать будут… представляешь?! А в посёлках вокруг не то что врачей, фельдшеров не хватает!

– И при чём тут твой русский? Петр Асафович, кстати, караим[5]. Ему же это не мешает хорошо лечить.

– Не мешает, конечно. А ты замечала, как он понятно всё объяснял, когда санпросвет-лекции[6] в школе вёл?

– Да я их не очень-то слушала. Но вообще… понятно, да… просто.

– И интересно тоже! Вот тебе и русский язык. Было бы у него «плохо» по русскому – он бы так хорошо не говорил.

– Ой, Валька, какая ты всё ж зануда…

– Может, это и хорошо, – улыбнулась Валя. – Врач, наверное, и должен быть занудой, да? А тебе точно нужно с малышами работать. Где играть, петь, шалить – ты первая! Я так не могу. – Валя откинулась на песок и посмотрела в небо. – А только знаешь, Марин, я вот мечтаю… Представь: на нашем лимане[7] да с нашим климатом – как лечить можно… Санатории чтоб как дворцы были и техника новейшая…

– Какая техника?

– Не знаю какая. Изобретут же люди что-то. Ну чтоб не только дыхание слушать и пальцами простукивать, как сейчас, а чтобы внутрь человека можно было заглянуть, не разрезая его, и понять, что почему болит. А уж потом лечить.

– Да ладно, рентген уж лет сто назад изобрели… на санпросвете рассказывали.

– Ну не сто, положим… И одного рентгена мало, Маринка! Он же не всё показывает!

– Деловая ты, и мечты у тебя какие-то… хозяйственные, – поддела подругу Марина. – Нет. Я вот мечтаю, чтобы у нас жизнь красивая была… как… как дворец, на Думской, где музей теперь. Ведь в таком доме люди, наверное, красиво жили… ну, раньше.

Валя неопределённо хмыкнула.

– Красиво жили, конечно. Одни. А другие им прислуживали. Потому и революция случилась.

– Ага. Все теперь равны, и слуг нету. А бабушка моя говорит: раньше были богатые и бедные, а теперь все одинаково бедные. И чем это лучше? Папа, правда, с ней ругается и мне не велит эти глупости повторять. Он же лётчик, красный командир, знает, как правильно. Только, Валь, – Маринка понизила голос, хотя в это раннее буднее утро на их любимом диком пляже никого, кроме них, не было, – я, знаешь, думаю… какие же это глупости, когда так и есть? Я ведь с мамой по колхозам и совхозам езжу. И не только в нашем районе. Люди, знаешь, очень бедно живут. Куда беднее, чем у нас, в городе. Видно же.

Валя молчала, задумчиво теребя пепельно-русую косу. Серые глаза стали серьёзными – Маринка знала этот взгляд подружки, будто она внутри себя видит сейчас что-то невидимое другим, – так Валя обдумывала сложные вопросы. Может, и права Маринка? Бедно люди живут. Зачем тогда революцию делали? Или просто мало времени прошло – не успели ещё совсем хорошую жизнь наладить?

– А я верю, Марин, – сказала она после паузы, – что будет у нас ещё прекрасная жизнь для всех. Не зря же всё это было: и революция, и война. И дедушка, мамин папа, погиб тогда, в Гражданскую…

– Марина-а-а! Ва-аля! – донеслось издалека.

– Санька кричит. – Марина привстала, высматривая на горизонте брата. – Небось мама его послала нас искать. Я обещала к бабушке сходить. А поедем в воскресенье с моим папой на аэродром? Он обещал что-то интересное показать.

– Ой, поедем! Я с удовольствием! И Мишку можно взять?

– Можно-можно… Побежали домой!

Девочки вскочили – тоненькая, светлокожая, русая Валя и смуглая, коренастая Маринка с шапкой каштановых кудрей – и помчались, взметая босыми ногами тучи песка и размахивая зажатыми в руках тапочками и сарафанами.

Наташа. Из дневника

17 июня 1941 года

Ура! Ура! Переводные испытания позади! Я сдала на «отл» последний предмет – географию! Правда, перед этим по физике едва не получила «поску», но выручил Сашка Файлерт – мне задали дополнительную задачу, если я хочу вытянуть на «хор», и разрешили готовиться за столом, не у доски. Я забыла формулу маятника и уже смирилась с «поской», когда он почти беззвучно, одними губами спросил, что у меня. Я так же беззвучно сказала «маятник», и он подсунул мне под партой записку. В итоге у меня все семь испытаний на «хор» и «отл». Хорошо, что мы не сдаём немецкий. Вот где я бы точно выше «поски» не получила! Мы думаем, что нам не повезло с учительницей, а вот у тех пятиклашек, которых в прошлом году взяла новая немка Ольга Эмильевна, на уроках вообще по-русски ни слова нельзя сказать, и они уже к онцу года лихо болтают по-немецки.

Но, как тётя Лида говорит, всё хорошо, что хорошо кончается. Я в десятом классе! Ура! Как здорово, что папа и мама смогли заплатить за мою учёбу! Когда в прошлом году вышел указ, что после семилетки учёба в старших классах станет платной, я сильно расстроилась: думала, всё – успела восьмой бесплатно закончить, а теперь придётся уходить в ФЗО[8] или работать. А мама с папой хотели, чтобы я в институт поступила. Папа говорит: образование – самое главное в жизни. Неважно, в какой профессии, – в любой нужно.

Нашла в конце этой тетради наши с мамой прошлогодние расчёты семейного бюджета. Она мне там объясняла, как планировать расходы. Я как-то раньше и не думала об этом. А тут даже считала, сколько отнимет плата за обучение. В школе надо платить 150 рублей за год.

Мама тогда мне объяснила, что из общего дохода – папиной и маминой зарплат (а мама, пока Ванюшка маленький, работает ночной няней в яслях – это вообще гроши) – надо вычесть то, что удержано: подоходный налог, дополнительные сборы и обязательные, хотя и считаются добровольными, платежи вроде государственного займа[9]. Получалось, что из реально оставшейся части доходов семьи в месяц плата за школу отнимет почти 7 %. А платить-то нужно сразу не меньше половины всей суммы. И цены на текущие расходы мы с мамой тогда считали только магазинные, а не всегда в магазине есть нужное. Вот Ванюшка недавно болел, так за мясом для него на рынок ходили.

И ещё повезло, что у меня только два года платное обучение, хотя тоже непросто. Тем, кто сейчас семилетку заканчивает, будет труднее. Три года выкладывать по 150 руб. – это не шутки.

Сейчас папе ботинки нужны на осень, а они 140 рублей стоят. И меня уже мучает совесть, что в сентябре за десятый класс платить, а я сама ничего не зарабатываю. Может, на лето наняться на работу куда-нибудь? Может, в санаторий – убираться? Я, правда, терпеть не могу уборку дома, а там ещё и больные… но надо подумать. Ну вот отдохну до конца июня и пока поспрашиваю, а там, с июля, можно бы и поработать. Хоть что-то получу за два месяца.

18 июня

Сегодня гуляли с девчонками по городу и вспоминали, как в прошлом году участвовали в городском соревновании на лучшее озеленение дворов. Мы тогда соперничали не только с соседними дворами, но и друг с другом – ведь в разных кварталах живём. Все так гордились своими посадками, хвастались! Управдомы получали в Зелентресте[10] саженцы деревьев и кустов и выдавали жителям. А цветы люди сами находили: из семян выращивали, в частном секторе у знакомых, у кого садики есть, отсаживали. В нашем дворе женщины такую клумбу соорудили – ступенчатую. Сегодня мы всё это обошли, везде смотрели, что как стало с прошлого года. Весь год бегали друг к другу, но как-то не глядели по сторонам – ну растёт и растёт что-то, а сейчас увидели, какой красивый город стал! Ведь у нас и земля плохая – тонкий слой суглинка, а под ним – ракушечник, и степь вокруг… само ничего не вырастет.

Вообще, призыв, который когда-то во всех газетах печатали, – «Сделаем город в степи садом!» – мы, похоже, и правда исполнили. Красиво стало, зелено! А сколько новых санаториев у нас! Про наш город теперь пишут «Всесоюзная здравница». Дендропарк, что ещё в 36-м году заложили, подрастает. Ещё несколько лет – и там будет густая тень. Машка Топалу сказала: будем там с колясками гулять. Мы смеялись, а она говорит: «Чего смеётесь? Надо, что ли, только о великих стройках мечтать? Я вот мечтаю замуж выйти, детей иметь красивых и умных!» Вообще-то да, у Машки, наверное, дети такие и будут – она вон какая умница, а в классе прямо тихий лидер такой: никогда вперёд не лезет, но к ней прислушиваются. А что, может, она и выйдет замуж сразу после школы – у караимов рано девочек замуж выдают. Только жалко будет, если она просто домохозяйкой станет, с её-то головой.

Достала свои детские дневники. Забавно читать. И почерк у меня там – ужас! И кляксы через страницу, даром что уже в четвёртом классе училась. Тогда бабушка приучала меня дневник писать. Заставляла даже. Говорила: помогает организовать мысли, развивает речь, и когда вечером записываешь события, то обдумываешь день. Мне тогда казалось, что это лишняя работа, я просто подчинялась. Вот и бабушки уже нет, а я год назад вдруг вспомнила детский опыт, взялась писать, и теперь самой нравится. Лет через 10–20 как будет интересно читать… А может, уже через 5 лет это всё будет важной для нас историей или, наоборот, мелкими пустяками.

Я часто вспоминаю бабушку и дедушку, но с папой о них не говорю. Ему и так больно. Они каждый год к нам в гости из своей Тулы приезжали, и мы с папой хотели к ним съездить, как только Ванюшка подрастёт немного, да так и не собрались, а теперь вот… Арестованы. 10 лет без права переписки[11]. Я понимаю: классовая борьба, «долой эксплуататоров» и всякое такое… это, наверное, справедливо… Но они-то не враги советской власти. Ну и что, что дедушка из купцов и до революции свою торговлю имел? Он же всё отдал государству. И жил как все – скромно, и агитацию никакую не вёл против советской власти. А бабушка гимназию закончила и учительские курсы – учительницей была. Её все в округе знали. А теперь вот уже второй год нам о них ничего не известно: ни где они, ни что с ними. Папа хотел написать запрос в тульское НКВД[12], а мама сказала: «Ты что, и нашу семью хочешь угробить?» Вот он теперь и не говорит об этом. Чего-то я не понимаю в этой «справедливости».

21 июня

Многие наши ребята ушли в прошлом году из школы кто куда – те, чьи родители не смогли платить за обучение. Встретила сегодня Славку Пономарёва. Он в железнодорожном училище. Там бесплатно и всего год учиться. Теперь вот заканчивает и станет помощником машиниста (младшим, что ли, он сказал… или старшим?). Будет помогать поезда водить. Жалко, что не получит образования. Учителя говорили, что у него такие художественные способности – ему бы школу закончить и идти в институт. Конечно, я советская девушка и понимаю, что в нашей стране всякий труд почётен и важен, но Славка мог бы стать хорошим художником. Разве Советской стране не нужны талантливые художники? Однако ничего не поделаешь: его родители – простые рабочие на фабрике, и у них кроме Славы ещё маленькие близнецы. Как тут за учёбу платить?

Осталось у меня перед Славкой какое-то чувство вины. Я вот учусь в десятилетке, хотя никакой не талант и вообще не знаю, чего хочу дальше, – вроде как по течению плыву: раз в семье все образованные, то и я должна. А он мечтал живописью заниматься, красоту создавать… и будет паровозы водить. Ну ладно, может, не паровозы, а что-то более новое. Но всё равно это кажется неправильным. И мне неловко было говорить, что я неплохо учусь, общественной работой в школе занимаюсь. На фоне его жизни это как-то несерьёзно.

И ещё мне обидно за Славку. Почему так? Папа говорит, что государству не нужно так много народу с высшим образованием, а нужны рабочие. Но тогда ведь получается несправедливо: высшее образование тоже стало платным, и, значит, на него могут рассчитывать только дети тех, кто больше зарабатывает?! А такие таланты, как Славка Пономарёв, – не могут? Папа после революции получил высшее образование, и профессия ветеринарного врача – очень нужная стране, а нам всё равно трудно за мою учёбу платить. За что же тогда в революцию боролись? Революция ликвидировала социальное неравенство, и у нас все равны, и нет богатых и бедных… и что теперь – всё назад, к неравенству? Но когда я спросила об этом папу, он цыкнул на меня и сказал, чтобы я не задавала дурацких вопросов, мол, взрослая уже – должна понимать, что говорю. Ну, наверное, он прав. Буду думать.

А своё будущее я до сих пор как-то не очень серьёзно представляю. Тётя Лида на днях сказала: «Ветер у тебя в голове, девка, и за что только твои родители платят?» Обидно, но, если по-взрослому разобраться, – она права, наверное. Мне кажется, если я закончу десятилетку, а потом в институт не пойду, мама и папа будут разочарованы. Надеюсь, я за это лето и поработать смогу, и что-то про себя пойму. Впереди последний класс – пора уже. Вот Костя Василиади из десятого класса говорит: он давно решил, кем будет, – врачом, как отец. У них в семье не только отец, но и дед был врачом. Решил – и учился ради этого изо всех сил. В конце лета поедет поступать в институт.

Вчера у 10 класса был выпускной бал, и мы с ними гуляли до самого утра. У них пять человек получили аттестаты с отличием! Кстати, и Костя тоже. Теперь с осени на наш класс станут смотреть с надеждой. Учителя будут говорить что-нибудь воспитательное, вроде «вы старшие, должны быть примером для остальных». А сейчас и выпускники, и мы резвились, как малышня! Пели, болтали, а на рассвете многие ребята посбрасывали нарядные рубашки и брюки и – купаться! Море было тихое-тихое, и солнце из него вставало, будто из зеркала! Плавали, визжали, брызгались на тех, кто на берегу. Столько смеха было! Я не пошла в воду. Как-то неловко – не в купальнике, а в нижнем белье. Но некоторые девчонки рискнули и вслед за ребятами тоже в море полезли. И, кажется, никто не обратил внимания, в чём они купаются. Всем было весело.

Хорошо всё-таки жить у моря! Я люблю наш причудливый город, который состоит из таких разных частей, будто совсем разные города собрали и сложили вместе. И широкий мелководный залив люблю, и лиман, который поражает приезжих тем, что в нём почти невозможно утонуть. Не представляю, как бы я могла отсюда уехать. Но ведь если думать об институте, то уезжать придётся. Надо решить наконец, чего я хочу.

И ещё вопрос, потянем ли мы плату за институт. Там же вообще годовая оплата 300–400 руб. Чуть не вдвое больше нашего месячного бюджета! Слава богу, что это только через год. Может, ещё что-то изменится. Завтра воскресенье, зайду к тёте Лиде посоветоваться насчёт работы. Родителям пока говорить не буду, а то мама станет переживать, что я не отдохну перед десятым классом. Попозже скажу.

Валя

Воскресенье

В воскресенье ровно в девять утра (не опаздывать! – велел накануне строгий Маринин папа) Валя вместе со старшим братом Мишей стояли у квартиры Ковальчуков в военном городке. Открыла на звонок Маринка и с порога, не успев поздороваться, стала выкладывать новости.

– Во-первых, мы ни на какой аэродром сегодня не едем. За папой утром рано-рано штабной адъютант примчался – вызывают его куда-то. Папа ничего не сказал, форму надел, собрался и пулей выскочил. Велел радио слушать. А по радио – вообще ничего. Обычные воскресные передачи, даже новостей не передают. А во-вторых, сейчас сказали, что будет важное правительственное сообщение. Но это ещё когда… в двенадцать только… А пока ничего не понятно. Отец запретил нам выходить из дома. Санька надулся и вон в комнате сидит. Ясно только, что мы никуда не едем.

Вышла в прихожую Маринина мама.

«Вот о чём говорят „на ней лица нет“», – подумала Валя. Жена лётчика Ковальчука, красавица Оксана Петровна, нынче походила на тень. Огромные, обычно яркие и улыбчивые карие глаза, казалось, почернели, а смуглое лицо под тёмными косами, уложенными венцом вокруг головы, было не просто бледным – почти серым.

– Тётя Оксана, что случилось?

– Сама не знаю, ребята. Но что-то очень нехорошее. Идите-ка вы домой да скажите родителям, чтобы в двенадцать радио включили.

Миша и Валя простились и помчались домой.

Пока рассказали маме, что узнали у Ковальчуков, пока стали строить новые планы на выходной, пришёл из жилконторы[13] строгий дядька и велел наклеить на окна полоски бумаги, ткани или бинтов. Объяснил как – по диагонали крест-накрест.

– Что, всё-таки война? – упавшим голосом спросила Анна Николаевна.

– Какая война?! Не сейте панику понапрасну! Велено в профилактических целях. Возможно, будут учения или что… откуда я знаю! Сказано – надо делать.

– Гул такой ночью стоял, будто тяжёлые самолёты летели… И – то ли взрывы, то ли что…

– Говорят же: учения! Первый раз, что ли? Вы паникёрские настроения не разводите, не то доложу куда следует.

Дядька ушёл, а Анна Николаевна взяла свежую утреннюю газету. Пробежала глазами новости: в орденоносном совхозе «Красный» досрочно выполнили полугодовой план, в понедельник воспитанники евпаторийского детдома для испанских детей[14] идут в поход по Крыму, для лучших работников предприятий и здравниц города организована поездка на родину товарища Сталина в Гори – выезд 24 июня; в кинотеатре идёт детский звуковой художественный фильм «Белеет парус одинокий»; в курортном парке начинается запись на курс «Западно-Европейские танцы»…[15] Ни о каких учениях ничего не сообщалось.

– Ну что ж, ребята, давайте сейчас окнами займёмся. Завтра рабочий день – некогда будет.

Анна Николаевна взялась готовить клейстер, Валя с Мишей, вздохнув, что выходной пройдёт за скучным делом, взяли кипу старых газет и сели резать их на полосы.

«Вот вам и воскресенье… – думала девочка. – Столько всего планировали, а теперь непонятно что… и папа на работе. Закончим с окнами – к бабушке с дедушкой, что ли, съездить». Раньше они жили все вместе: бабушка, дедушка, папа, мама и Валя с Мишкой. Но когда дедушка, паровозный мастер, вышел на пенсию, папины родители перебрались в посёлок под Севастополем – на родину бабушки. Валя любила к ним ездить, и с недавних пор её стали отпускать туда одну. Путешествие на небольшом теплоходике занимало пару часов, а на пристани её встречал дедушка. У них всегда было интересно. Бабушка работала в поселковой библиотеке, дедушка хозяйничал дома и на досуге мастерил игрушки для окрестных ребят. Сейчас, в каникулы, Валя могла остаться там с ночёвкой и вернуться через день-два. Всё это она обдумывала, занимаясь нудной нарезкой полосок, но с мамой решила пока не говорить. Вот закончат – тогда и спросит.

Мишка выходил выбросить мусор и сообщил, что на дальнем углу улицы, где репродуктор на столбе, стоит уже целая толпа. Было почти двенадцать, Анна Николаевна включила радио. Но там ничего не происходило. Шла обычная передача, какие-то вести с полей, музыка. Только в 12:15 в комнату ворвался голос. Не диктора новостей – другой.

ГРАЖДАНЕ И ГРАЖДАНКИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление.

– Молотов… – полувопросительно и удивлённо сказала мама. Все трое застыли на диване.

С улицы доносился и отдавался эхом между стенами домов тот же голос из репродуктора. Замер трамвай, открыв двери и окна, остановились машины.

Сегодня, в 4 часа утра… без объявления войны германские войска… подвергли бомбёжке. …Житомир, Киев, Севастополь, Каунас… Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий.

На слове «Севастополь» все трое дружно ахнули и тут же затихли снова.

Нарком иностранных дел Молотов[16] говорил взволнованно, даже нервно, запинаясь, с трудом произнося некоторые слова.

Анна Николаевна слушала, помертвев, и Валя видела, как бледнеет лицо матери с каждой следующей фразой.

…Нападение… несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении…

…дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

«Вот, значит, почему так срочно вызвали на аэродром Маринкиного папу… Уже знали…» – машинально отметила про себя Валя.

…Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един как никогда… сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии… вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое Враг будет разбит. Победа будет за нами!

Только отзвучали последние слова наркома иностранных дел, как мимо окон спешно потянулись по улице люди. Кто-то плакал, кто-то о чём-то бурно говорил со спутниками, кто-то бегом мчался прямо по мостовой, обгоняя всех.

– А чего не Сам-то говорил? – услышала Валя через открытое окно обрывок разговора.

– Некогда Самому… – ответил кто-то. – Вишь, беда какая.

– Да выступит ещё небось, попозже сегодня. Надо радио не выключать.

Анна Николаевна с тревогой поглядывала в окно – муж до сих пор не вернулся с работы, хотя дежурил в ночную смену и должен был уже давно прийти. Надо бы в магазины: закупить что-то впрок – кто знает, что впереди. Но ей не хотелось уходить, не дождавшись мужа.

– Миша, Валя, вот возьмите деньги и идите в магазин. Нужно купить соли, спичек, мыла, крупы, какая будет, макарон. Может, война и недолго продлится, но надо хоть какие-то запасы сделать.

Ребята, не споря, собрались и отправились в гастроном. В городе нарастали паника и суета. Во всех магазинах образовались длинные очереди, которые увеличивались с каждой минутой. По улицам к военкомату спешили мужчины. Стекались к вокзалу курортники с чемоданами в надежде уехать домой. Когда брат с сестрой дошли до продуктового, очередь уже вылезла далеко за порог на тротуар и тихо гудела. Знакомые и незнакомые люди переговаривались, обсуждали тревожные новости, говорили, что цены на базаре сразу после известия о войне выросли в два раза, что неизвестно, когда всё это закончится… может, даже до самой осени воевать придётся, а потому надо запасать продукты. Постояв некоторое время и поняв, что очередь движется медленно, ребята решили, что можно не стоять на жаре обоим, а менять друг друга. Миша, как старший, решил остаться, а Валя отправилась домой.

Пришёл отец. Мама и Валя бросились к нему, ожидая новостей.

– Фёдор, что теперь будет?

– Ань, ну что будет… Думаю, легко не отделаемся. Гитлер – это не шутки. Я видел Володю Тихонова из радиоредакции. Он ночью на радио дежурил. Говорит, глупейшая ситуация была: им звонят из Севастополя, сообщают, что война, что порт бомбят, он взрывы и вой самолётов даже в телефон слышит, а здешний главный и не знает ничего, и в новости дать не может, звонит в Москву, говорят: «Провокация, не сейте панику». А вот оно как…

– Федя, ты про своих родителей что-то знаешь?

– Связи нет, Аня. Будем ждать, – глухо сказал отец. – Может, подробности какие появятся. Может, Сам выступит. Тогда его речь завтра в газеты сразу пойдёт… Анечка, я в военкомате был, а меня отправили назад. Сказали: пока не призовут – как специалиста важной отрасли. Я в райком[17] ходил: я же военнообязанный – как это не призывают?

– И? – дрогнувшим голосом спросила мама.

– А там говорят: до особого распоряжения из типографии не призывать. И журналистов не всех. Некоторым бронь оформляют. Володю вот не взяли. Тоже кипел: не хочет в тылу работать, а ему говорят – сиди пока тут.

– Обедать будешь?

– Некогда, Анют, я снова на работу. Чрезвычайка[18] объявлена. С работы уходить не велено.

– Погоди, ты же в ночную дежурил. Ну ладно, редакция работает – понятно, они материалы готовят, а печатать газету всё равно ночью, не раньше… почему же тебе отдохнуть нельзя хоть несколько часов? Подготовка номера – это же не главного инженера работа.

– Аня, – строго сказал Фёдор Иванович, – ну какой отдых? Сейчас разберёмся с завтрашним выпуском газет, решу, кто меня замещать будет, и снова в военкомат пойду. И ребята из цехов уже многие в военкомате. Надо им замену искать.

– Ты же не спал всю ночь!

– Ну так что ж… Вот сейчас холодный душ приму – и в типографию. Сделай мне с собой пару бутербродов.

Валя вышла из дома вместе с отцом и направилась к магазину сменить брата. Город преобразился: казалось, все, кто есть, вышли на улицы. На крыльце военкомата стояли два стола, к которым уже выстроились очереди, – здесь вели запись добровольцев. Военные с вещмешками и чемоданами почти бегом двигались в разные стороны: к вокзалу, к военкомату, к лётному городку.

В очереди за продуктами говорили, что курортники неизвестно как будут добираться домой, потому что все поезда уже мобилизуются на отправку военных, все машины строго учтены и тоже будут в первую очередь работать на военные нужды. Говорили, что ночью слышна была бомбёжка Севастополя, что связи с ним нет и как там сейчас – непонятно. С тревогой обсуждали, увезут ли санатории, будет ли эвакуация жителей и куда… «Раз Севастополь бомбили, значит, и до нас недалеко», – громко сказал кто-то. Все ждали выступления Сталина. Говорили, будто кому-то точно известно, что он выступит в четыре часа дня или в шесть вечера… и вот он-то точно скажет, что там на границах происходит и сколько продлится война.

Радио на перекрёстках и в квартирах не выключали ни на минуту, но между выпусками новостей по нему передавали только бравурные песни и военные марши.

Каждый час начинался позывными – первой строкой песни «Широка страна моя родная». Из репродукторов на столбах и из открытых окон разносился по улицам мощный, низкий голос диктора:

Внимание! Внимание! Говорит Москва! Сегодня, двадцать второго июня, в четыре часа утра без объявления войны…

Диктор повторял сокращённое правительственное сообщение, но других новостей о положении в приграничных районах не было. Все надеялись, что вот-вот объявят выступление Сталина.

Очередь двигалась медленно, люди нервничали и ругались. К магазину пришла Анна Николаевна, чтобы отпустить детей, уставших от долгого стояния на жаре. Мать отправила Мишу и Валю домой, строго наказав прийти обратно через час, потому что есть надежда, что тогда до прилавка останется уже немного.

– Нужно быть всем троим: могут ведь в одни руки много не давать, а на троих всё-таки что-то в запас купим.

Когда вернулись домой с покупками, время уже шло к ужину. Анна Николаевна занялась готовкой, а ребята стали раскладывать по местам всё, что удалось купить, – мыло, соль, спички, крупу, макароны, подсолнечное масло.

В восемь вечера пришёл усталый, с запавшими глазами Фёдор Иванович: работавших накануне в ночную смену отпустили домой поспать, но ночью главному инженеру нужно было вернуться в типографию. Пока ужинали, Миша и Валя с тревогой вслушивались в то, что он рассказывал.

В завтрашних газетах будет опубликовано не только выступление Молотова, но и приказы о всеобщей мобилизации военнообязанных с 1905 по 1918 год рождения и о введении военного положения на большой части европейской территории СССР, в том числе – в Крымской АССР. Свежих сводок с фронта пока нет: их, если они будут, поставят в номер в самый последний момент.

Отец ушёл спать, а мать взялась за вечерние дела. Валя видела, что на душе у неё неспокойно. Серые мамины глаза казались слишком большими на осунувшемся лице, наверное, от наполнявшей их тревоги. Пятнадцатилетний Мишка ушёл к друзьям на улицу, а Валю мама не отпустила гулять в сумерках: день неспокойный – мало ли что…

В девять часов по радио зазвучал уже до боли знакомый, низкий, жёстко и холодно произносящий слова голос диктора.

Говорит Москва. Говорит Москва. Сводка Главного командования Красной Армии за 22 июня 1941 года.

С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Чёрного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. …После ожесточённых боёв противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец (первые два в 15 километрах и последнее в 10 километрах от границы).

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населённых пунктов, но всюду встретила решительный отпор…

– А про Севастополь ничего! – с тоской сказала Анна Николаевна. – Порт бомбили… а город? А пригороды? Что там с нашими?

Вышел из спальни хмурый отец.

– Спать не могу. Всё думаю: что с моими? Как узнать? Даже журналисты ничего не знают.

– Федя, ну всё-таки они живут в стороне от военных объектов. Ведь, наверное, бомбят в первую очередь аэродромы, порты. Зачем немцам тратить бомбы на мирные посёлки?

– Твои бы слова – да богу в уши… – мрачно сказал Фёдор Иванович. – Ну, может быть, на радио что-то узнают. Володя обещал позвонить, если что…

Тревожный день прошёл, а Сталин так и не обратился к народу, и это только усиливало общее тяжёлое настроение.

Другая жизнь

Валя вышла из дома вместе с мамой. Она любила приходить в санаторий, где та работала, чтобы помочь ей и другим воспитателям. Со всеми детьми, включая лежачих больных, нужно было заниматься – играть, осваивать школьную программу, читать вслух. Валя с удовольствием во всём этом участвовала: втягивала малышей в игры, старалась, чтобы не скучали лежачие и малоподвижные. Она очень сочувствовала ребятишкам, закованным в корсеты и вынужденным целые дни проводить в кровати или передвигаться на костылях. Костный туберкулёз лечится – Валя уже знала, – но это долго и трудно. Малыши любили, когда приходила дочка Анны Николаевны. С ней было весело и интересно. Она знала много разных игр с карандашом и бумагой, в которые могли играть даже лежачие, а кроме того, хорошо и с удовольствием читала вслух.

Сегодня мама с дочкой шли к санаторию и не узнавали города. Вокруг, как и все эти первые дни войны, царила суета, но теперь она была какой-то другой. Всё стало собраннее и как-то… жёстче – мысленно подобрала Валя слово. В магазинах уже не было видно очередей: витрины и полки почти пусты. Толпа курортников, в основном с детьми, по-прежнему осаждала вокзал, всё ещё надеясь уехать домой, однако и там почти не было криков и слёз. На крыльце военкомата стояли всё те же столы, и всё так же тянулась к ним очередь из мужчин, не подлежащих официальному призыву, но желающих уйти на фронт добровольцами.

Из чёрных раструбов уличных репродукторов гремела на весь город новая песня. «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!» – пел мощный хор, и Валя впервые по-настоящему испугалась. Она вдруг почувствовала: происходящее – не просто плохие новости и тревоги взрослых, это нечто, что сломает их жизнь. Она не отдавала себе отчёта в том, что именно поняла, но ужас от слов «смертный бой» бежал холодом по спине и сковывал ноги. За прошедшие шесть дней она ещё не осознала масштаб беды, но сейчас страх так сильно вдруг накатил на неё, что девочка вцепилась в мамину руку – даже пальцы побелели.

– Что ты, Валюша?

– Я боюсь. Что будет?

Анна Николаевна помолчала.

– Если честно, доча, никто не знает, что будет. Хочется верить, что наша армия способна отбить атаки и загнать фашистов[19] обратно. Но, возможно, это и правда будет тяжёлый смертный бой.

– А нам-то что же делать?

– Что мы можем? Вспомни дедушкино любимое выражение. Всегда делай что должно…

– И пусть будет как будет, – тихо подхватила Валя.

– Вот. И мы с тобой сейчас идём делать что должно. Ребятишки в санатории напуганы, у большинства родители далеко, может быть, даже в тех местах, которые бомбили. Мы должны хотя бы на время отвлекать ребят от плохих новостей. И знаешь, какое главное правило воспитателя? Чем спокойнее и увереннее ты выглядишь, тем спокойнее будут чувствовать себя твои подопечные. Все свои страхи и тревоги воспитатели и врачи оставляют за порогом санатория.

– А если не получается?

– Должно получаться. У нас с тобой, дорогая, такая работа, что в душе всегда должна жить улыбка для больного человека. Её нужно достать и надеть, как платье, даже если очень не хочется улыбаться. Потому что больному и беспомощному ещё страшнее, чем тебе. А ты же понимаешь, если он напуган или отчаялся, никакое лечение не поможет.

Они шли вдоль моря по курортной зоне, где почти не ходил транспорт и не так заметна была напряжённая суета города. Негромкий и неспешный этот разговор, шум листвы и ровный шелест тихих морских волн будто говорили о том же, что звучало в маминых словах: спрячь свои тревоги подальше, здесь самое главное – помогать вылечиться. Валя собралась с духом и постаралась до входа в санаторий успокоиться, прогнать страх, поселившийся у неё внутри. В её сумке лежало несколько новых книг, и Валя уже решила, что именно сегодня станет читать малышам.

В субботу вечером (теперь об этом дне будут говорить «перед войной», подумалось Вале) она дочитала новую детскую книжку, которую привёз из Москвы отец, ровно накануне войны вернувшийся из командировки. Книжка была свеженькая, пахнущая типографской краской и в их городе ещё не продавалась. Она и в Москве только-только вышла из печати, и её подарил Фёдору Ивановичу московский коллега. Называлась книга загадочно – «Марка страны Гонделупы».

Мишка посмеивался, что двенадцатилетняя девочка читает такую детскую книжку. Однако Вале казалось, что история про мальчишек-первоклашек Петрика и Опанаса[20], живущих в таком же пёстром и разноязыком городе, как её собственный, придётся по вкусу маминым санаторским подопечным. Поэтому она честно дочитала наивную «малышовку» до конца. Забавная шумная продавщица из повести очень напоминала соседку Титовых – тётю Фиру. Теперь Валя понимала, что именно эта история поможет ребятам отвлечься. И ещё у неё с собой был читаный-перечитаный, но всеми любимый сборник «Сказки зверолова» Бианки.

По маминому примеру Валя постаралась спрятать свой страх и стала думать о том, в какую палату пойдёт сначала и что скажет. В санаторий она входила с улыбкой и, как мама, тепло и спокойно здоровалась с пациентами и сотрудниками.

День в санатории был похож на все довоенные. Валя помогала собирать ходячих малышей на прогулку, читала тем, кто постарше, подолгу болтала с лежачими, вместе с нянечками разносила обед, и взрослые, казалось, сегодня особенно радовались верной помощнице. Ближе к вечеру мама сказала, что должна после смены остаться на важное собрание, и отправила дочку домой, разрешив искупаться и погулять недолго. А потом хорошо бы ей, Вале, заняться ужином: папа придёт уставший, да и у неё самой собрание неизвестно когда закончится.

Успокоившаяся за день и почти забывшая о войне, Валя успела сбегать на дикий пляж искупаться, пройтись от него дальней дорогой до дома, обогнув древнюю мечеть и шлёпая босыми ногами по нагретой солнцем брусчатке, которой вымощен старый город. На улицах происходило странное: люди с вёдрами и кистями красили короткими белыми полосами края тротуаров, углы зданий на поворотах улиц и нижние части фонарных столбов. Увидев знакомую, Валя подошла поздороваться.

– Добрый день! А что это вы делаете, тётя Марьям?

– Здравствуй, здравствуй! Всё-то тебе знать надо, – улыбнулась, разгибая уставшую спину, крупная моложавая скуластая Марьям. – Вот видишь, даже нашу бухгалтерию мобилизовали на покраску. Приказ вышел: затемнение будет в городе. Значит, надо, чтобы в темноте люди и машины не натыкались на бордюры и дома. Надо срочно разметить.

Затемнение? Валя не поняла, что это такое. Но не стала больше отвлекать тётю Марьям от работы и побежала домой.

Мишки не было, но на столе лежала записка:

Ушёл с ребятами по делам. Вернусь часов в 9. Правда нужно.

М.

«Что это у него за дела на целый день?» – пожала плечами Валя, но записку убирать не стала, чтобы мама и папа тоже увидели. Повесив мокрый купальник на верёвку во дворе и заплетя уже почти высохшую после купания косу, Валя принялась чистить картошку.

Южный вечер наступает мгновенно. Казалось, только что было светло, и вот уже тьма. Валя сняла с электроплитки готовую картошку, накрыла кастрюлю двумя полотенцами, чтобы не остывала, и вышла на улицу посмотреть, не идут ли родители. Город был тёмным. Почти совсем. На улицах не зажглись фонари, погасли обычно светившиеся вывески на магзинах. Мимо прогромыхал трамвай, в окнах которого тускло мерцал приглушённый свет, хотя пассажиры там сидели. Фары трамваев и машин были прикрыты сверху чёрными козырьками, так что слабый луч шёл только вниз и еле-еле освещал дорогу. Едва Валя дошла до угла дома, как на неё налетела девушка в белой куртке со светящимся значком на груди.

– Ты что тут стоишь?! Тебя же не видно совсем! Ой, ну вот ещё одни светомаскировку нарушают!

Девушка бросилась к освещённому окну и принялась стучать по раме.

– Это наше окно, – подошла следом Валя. – А в чём дело?

– Как «в чём дело»? Ты с луны свалилась? Приказ о соблюдении светомаскировки в прифронтовом городе… Не знаешь, что ли? По радио объявляли. А взрослые у тебя дома?

– Не знаю, не слышала. А взрослых нет никого, папа и мама на работе ещё… Ой! – До Вали вдруг дошло, что сказала девушка. – Это мы – прифронтовой город? Как это?

– Как-как… Севастополь бомбили, а мы недалеко. И указ о введении военного положения по всему Крыму сегодня объявили. Вот тебе и прифронтовой… – Девушка на секунду умолкла. Присмотрелась к Вале при свете, падавшем из окна. – А ты не в третьей школе учишься? Я тебя вроде раньше видела.

– Ага, в третьей. Шестой класс закончила. Я тебя тоже видела. Ты вроде в старшей ступени?

– Да, в десятый перешла. Ну вот что. Иди домой да выключи все лампы. По радио приказ ещё будут повторять сегодня. Слушай. А пока сиди в темноте, либо плотно занавесь окно шторами, или одеялом, или чем получится. А взрослые придут, сделаете как положено. Им уже точно сообщили, что надо делать. Да быстро давай!

Строгая девушка (Наташа – вспомнила вдруг Валя имя этой невысокой, темноволосой, по-модному стриженной девушки) убежала, и уже издали слышалось: «Вас видно, закройте плотнее!»

Ошарашенная Валя побежала домой гасить свет, а в голове, словно частый пульс, бились слова «прифронтовой город, прифронтовой город, при-фрон-то-вой». В темноте пустой квартиры, где гулко и сурово звучала по радио вечерняя сводка с фронта, было тревожно и страшно. Так страшно, что Валю накрыл озноб. Девочка схватила большой мамин платок и, закутавшись в него, забралась с ногами на кровать. Неизвестно, сколько она сидела так, слушая радио и не особенно вникая в то, что оно говорит. Первым пришёл отец.

– Умница, – сказал он, обняв во тьме бросившуюся к нему Валю. – Умница. Свет погасила. Картошкой горячей так вкусно пахнет… Ну что ты… прямо дрожишь вся… Чего испугалась?

– Пап, правда фронт рядом?

– Ну не рядом ещё. Просто военное положение объявлено по всей республике, потому что фашисты бомбили Севастополь. Вот и велят ввести затемнение, чтобы не привлекать внимания самолётов. А мама где?

– На работе ещё. Она сказала, у них после смены какое-то собрание будет и чтобы я шла домой. А то она, наверное, поздно освободится. Сколько может идти собрание? Почему её нет так долго?

– Собрания бывают и долгими. И потом, в санатории тоже светомаскировка нужна. Кому же её делать? У них ведь дети больные, в темноте их не оставишь.

За разговором отец, всё ещё держа Валю за руку, прошёл в комнату, взял с кровати покрывало и направился в кухню.

– Валюш, кончай бояться. Давай делом займёмся. Найди-ка мне молоток и гвозди. Они в нижнем ящике в прихожей. Только свет не зажигай.

Пока Валя на ощупь искала молоток, отец снял с подоконника горшки с цветами и банки и взгромоздился на подоконник.

– Нашла? Ну молодец. Тащи сюда. – Папа уже приладил покрывало и, постукивая молотком по раме, продолжал: – Сейчас… организуем маскировку… зажжём свет… Занавесочки-то у нас ситцевые… не закрывают ничего… Вот и славно. Включай.

В привычном свете лампы под жёлтым шёлковым абажуром с вышитыми цветами кухня стала родной и уютной. Валя посмотрела на часы. Девять тридцать. Ни мамы, ни Мишки. Отец увидел Мишину записку.

Страницы: 1234 »»

Читать бесплатно другие книги:

Меня отправили в эту страну всего с одним условием – не высовываться! Но в новой школе я встречаю го...
Ее называют «Тони Роббинс для женщин». Откровенная, яркая, чертовски умная и немного сумасшедшая, Ре...
Это всеобъемлющий гид по питанию для спортсменов, участвующих в соревнованиях на выносливость. Автор...
Женщины любят его за ум, красоту, доброту и бесподобное чувство юмора. А еще за… Ну нет, если я начн...
История Бертрана и Лолы началась в парижской квартире на улице Эктор. Забавная случайность привела Л...
Бальтазару Скаласу очень хочется верить, что дочь его заклятого врага, Кендра Коннолли, невинная дев...