Разведка – это пожизненно Радченко Всеволод

Глава первая

Начало пути

Начало моего длинного пути в профессии – это 101-я школа, известное учебное заведение разведки. Зачисление в кадры службы проводилось в здании ЦК КПСС на Старой площади довольно многочисленной комиссией. Два-три формальных вопроса от одного из членов комиссии – и я был зачислен в разведку, то есть было подтверждено ранее принятое решение. На моё пожелание подготовить диссертацию в аспирантуре, заочно, последовал естественный ответ: «Нет никаких возражений и препятствий». Моментальность ответа об отсутствии возражений подчёркивала, что задаваемый мною вопрос не имеет никакого значения, так как речь идёт совершенно о другом.

Где-то в конце августа я был приглашён на встречу. С собой нужно было иметь минимум личных вещей, необходимых для жизни за городом, но «со всеми удобствами». Нас собралось человек двадцать пять, с чемоданчиками, и автобус покатил. Ехали недолго, километров тридцать от города. Прибыли. За высоким забором – большой лесной участок, в центре – двухэтажный дом с крыльцом, особняк, по обе стороны от которого находились два небольших жилых дома гостиничного типа. В стороне, как выяснилось позднее, столовая, баня и спортивный зал. Небольшой комплекс – всё очень скромно. Разместились по намеченному ранее плану. Осмотрелись, пообедали, и началась новая жизнь. Однажды, несколько дней спустя, утром, когда мы выходили на завтрак, прибыл автобус, и из него вышла группа людей. Направились цепочкой ко второму жилому дому, который не был ещё занят. Приехавшие отличались от нас и обычных москвичей. Они были хорошо, видимо модно, одеты: на них были длинные плащи или пальто, многие были в шляпах. Все шли с аккуратными чемоданчиками. Кто-то из наших сказал: «Матёрые пошли». Это были слушатели факультета переподготовки, то есть сотрудники разведки, побывавшие в заграничных командировках. Они занимались отдельно. К ним часто приезжали ещё более «матёрые» поделиться опытом. Кличка «матёрые» за слушателями факультета переподготовки закрепилась, хотя жили мы с ними очень дружно, и во многих случаях эта дружба сохранилась в дальнейшем.

Как я понимаю теперь, учёба была очень неплохо организована и для моей новой профессии весьма полезна. Первая лекция – её прочёл большой специалист по разведывательной работе среди эмиграции Мицкевич. Он начал с заявления: «Разведка пахнет кровью!» В те годы, а это был 1951 год, работа по эмигрантам всех мастей была ещё у нас в моде. Это были и белоэмигранты, и украинские бендеровцы, и троцкисты, да и вообще антисоветские группировки всех мастей.

Главным было то, что разведки противника, в первую очередь Англии и США, подкармливали почти всю эту разношерстную братию. Сами службы англичан, американцев и других стран-союзников помельче обожглись, и не раз, в операциях против Советского Союза, а после войны, и это было известно, и вовсе просто побаивались работать в Союзе. Эмигранты были очень удобны, если не для принципиальных успехов в подрывной деятельности и шпионаже в СССР, то хотя бы для мелкой работы в условиях холодной войны. Получалось, что и деньги спецслужб вроде бы шли на большое дело – дело борьбы с коммунизмом, то есть на выполнение главной задачи.

Но лекций, в частности по эмиграции, также и по теоретическим основам разведки и по сведениям о спецслужбах противника, было немного.

На первом месте стояли лекции по политической разведке; азы по страноведению и достаточно солидное количество часов по приёмам и методам конкретной работы разведчика: первичный контакт, разработка, вербовка агента и т. д. Уделялось время и работе с техническим оснащением разведчика, а также фотографии, в том числе документальной и работе с микроточками, конечно, основам тайнописи и работе с шифрами. Отдельно – вождение автомобиля. Мы учились на УАЗах езде по лесным дорожкам и затем обязательно сдавали на водительские права. Но наибольшее время занимало изучение языка. Я улучшил свой институтский французский для сдачи официального экзамена на процентную надбавку и одновременно учил английский. За год преодолел четыре семестра английского языка.

Отдельно расскажу о занятиях по наружному наблюдению. Это были очень краткие лекции, так сказать, по теории вопроса, и главное – практические городские занятия. Работали с боевыми бригадами наружки Седьмого управления КГБ. У нас были такого рода задания: встреча с агентом в городе, закладка тайника, постановка сигнала и так далее. Главное – вскрытие наблюдения и принятие решения о проведении операции. Дело в том, что мы писали подробные отчёты о своей работе и о работе наружки, и если ты её расколол, то как можно подробнее доказательно об этом нужно было написать. Эти отчёты передавались потом в Седьмое управление и там уже разбирались. Наружка боялась наших отчётов, так как в них вскрывались проколы и слабые стороны её собственной работы. Таких отчётов они от настоящих объектов (дипломатов, иностранцев и др.) не могли получить, что очевидно, и у наружки, как правило, было всё гладко. В наших же отчётах присутствовал подробный разбор их ошибок, да и неплохой анализ работы бригад. Наружники также писали отчёты, и они передавались в школу и разбирались с нашими наставниками. Так что занятия по наружному наблюдению в городе проходили очень напряжённо. Но мы находили с наружкой и общий язык, всё-таки своя служба. Хотя были и исключительные случаи. Расскажу лишь об одном из них.

Среди нас было три выпускника Академии внешней торговли, один из них, некто Т., даже уже во время учёбы в 101-й школе защитил диссертацию в этой своей Академии. Т. был симпатичным умным скромным парнем, но под наружкой с ним творилось что-то неладное. Как-то Седьмое управление прислало рапорт наружки, в котором с издёвкой говорилось, что Т. в городе на задании весь преображается: начинает идти большими шагами, приседая, так маскируясь, и что это вызывает смех и общее внимание, даже посторонних людей. На следующий раз история повторилась – рапорт «Семёрки» был ещё круче. Начальство насторожилось. Трёх курсантов послали в город в места по маршруту Т., чтобы скрытно посмотреть, что происходит. Я был среди этих курсантов. И вот что мы увидели: Т., начиная выполнять задание, полностью преображался, видимо нервничая, становился похожим на крадущегося к добыче хищника. Потом объяснить он это не мог. Необъяснимо – психика! Он, конечно, окончил вместе со всеми школу, но мудрое начальство в разведку его не позвало, а определило на кафедру политэкономии в Высшую школу КГБ (тогда Академии им. Андропова, с её многочисленными кафедрами, ещё не существовало). Т. нашёл в «Вышке» своё место. Вскоре он стал доцентом, профессором и затем заведующим этой кафедрой, отлично справлялся со своей работой и получил кучу поощрений.

В 101-й школе царила атмосфера доброжелательности и спокойствия. Нарушений дисциплины, и вообще режима, не было. Так обстояли дела благодаря, в первую очередь, руководителям школы, начальнику генералу Гридневу и его заместителю генералу Алехвердиеву, служакам старой закалки, но с человеческой теплотой. Они делали своё дело с умом и большим тактом. Из нашего выпуска вышло несколько руководителей всей службы и её подразделений – генералы, полковники разведки. Были и неудачники, но их было абсолютное меньшинство. Был и один предатель.

В моём выпуске были и очень известные разведчики. Достаточно вспомнить выдающегося американиста генерала Бориса Соломатина. Он был резидентом в Вашингтоне. Широко известна его личная заслуга в вербовке Уокера. Шифровальщик Джон Уокер привлёк к работе ряд членов своей семьи. Они на долгое время стали нашими ценнейшими агентами в США. Соломатин в Москве получил назначение на должность заместителя начальника разведки. Но вскоре вновь был направлен за рубеж резидентом в Рим. Я, будучи проездом в Италии, следуя в Латинскую Америку, на один день останавливался в Риме (тогда для того чтобы попасть в Латинскую Америку нужно было сделать пересадку в одном из городов Европы). В Риме Соломатин меня встретил. Встреча была тёплой, дружеской, и мы славно поужинали, отведав хорошей итальянской кухни. Отмечу, что Борис Соломатин очень обстоятельно комментировал дело Эймса в беседе с автором книги об Эймсе Питом Ирии «Confessions of a Spy – The real story of Aldrich Ames», «Признание шпиона».

Глава вторая

На должности

Учеба окончена, и каждый из нас на своем месте в центральном аппарате разведки. Я – в европейском отделе Первого Главного управления. Это был в то время Комитет информации при Министерстве иностранных дел СССР. Размещалась тогда разведка в бывших зданиях Коминтерна, неподалёку от ВДНХ. Комитет информации объединял тогда и политическую и военную разведки. Помню, что сидели мы допоздна – до глубокой ночи. Все спецслужбы Москвы так работали. Не спал вождь, не спали начальники, не спали и подчинённые.

Вскоре Комитет информации перестроили. Мы все с мешками дел переехали на Лубянку и заняли верхние этажи здания НКВД. Все огромное здание было заполнено службами: управление контрразведки, пограничники, следственное управление и разведка.

У меня сохранились яркие впечатления от переезда на новое место. Вот одно из них. Моя комната находилась на седьмом этаже с окном во внутренний двор. Двор – это был замкнутый неровный огромный прямоугольник, а посередине двора находилось пятиэтажное квадратное здание с плоской крышей – это и была «Лубянка», знаменитая внутренняя тюрьма госбезопасности. Окна зарешёчены, и на всех окнах «намордники», деревянные щиты, закрывающие окно. Вся площадь плоской крыши обнесена глухим забором-стеной, метров пять-шесть высотой. Это место для прогулки арестованных. Виден этот прогулочный дворик только сверху. Из нашего окна я вижу, как в этот «загон» выпускают на прогулку содержащихся в «Лубянке» арестантов. Выпускают только по одному человеку. В то время конвоируемых арестованных можно было случайно встретить в коридоре самой старой части комплекса зданий. Там было следственное управление. Если это происходило, то охранник-конвоир издавал какой-то клич, и ты должен был сразу стать к стене и пропустить идущих. Во времена Хрущёва «Лубянку» (тюрьму) закрыли, и арестованных в здании больше не было. Затем в бывшей тюрьме сделали столовую, но спустя некоторое время и её закрыли. Видимо, обед в таком здании не способствовал аппетиту. Вскоре снесли под корень всё здание тюрьмы и освободили огромный двор. Не знаю, сохранились ли в каком-то виде пресловутые подвалы «Лубянки».

Первое задание

Это был 1952 год. Приближались ноябрьские праздники. 7 ноября, день Октябрьской революции, был главным торжеством в нашей стране. Первое Главное управление (разведка госбезопасности Советского Союза) к мероприятиям внутри страны практически никогда не привлекалась. На этот раз всё было иначе. Нас, значительную группу офицеров разведки, в основном молодёжь, выделили в распоряжение Девятого главного управления КГБ, иначе говоря, управления кремлёвской охраны, как у нас его называли, «Девятка». Использование разведчиков было незатейливым, но, как тогда считалось, очень важным. Мы должны были занять многочисленные важные, с точки зрения безопасности Сталина, места в Большом театре во время торжественного собрания, посвящённого тридцать пятой годовщине Октября. С нами провели соответствующий инструктаж, подчеркнув важность и торжественность задания, затем провели репетицию прямо в зале Большого театра. Каждый занял своё место. Я получил первое место в третьей ложе бельэтажа, т. е. место, с которого хорошо видна сцена и которое закрывает собой два других места в первом ряду этой ложи. Сзади в ложе, стоя, разместился сотрудник «Девятки». Посторонних не было, а нас оказалось в зале довольно много. В каждой ложе, на всех ярусах и, естественно, довольно густо в партере.

Наступил день торжественного заседания – 6 ноября. Мы прибыли в театр задолго до того, как начали пускать гостей и приглашённых. Моя задача была предельно проста – занять своё место и не покидать его на всём протяжении торжественного заседания и концерта. Не помню, что бы меня как-то инструктировали следить за соседями по ложе. Но, видимо, это подразумевалось. И вот появились приглашённые. В моей ложе размещалась делегация компартии Англии. Всего их было человек восемь, из них три женщины. Они долго уступали друг другу два места в первом ряду. Ни одного слова в мой адрес. Я был необходимым атрибутом, частью обстановки, мебелью. Наконец все разместились, двое мужчин остались стоять за рядами, а позади них (и так было в каждой ложе) – офицер-охранник.

Сталин прошёл в президиум не в центр, а занял самое крайнее место за столом, рядом с трибуной. Докладчик начал читать свой объёмный доклад. Но внимание всего зала сосредоточилось только на НЁМ… С трибуны продолжала литься речь, а из-за кулис тем временем вышел помощник и положил перед Сталиным пачку бумаг. То т вынул очки, надел их (что было очень необычно, т. к. никто не видел Сталина в очках) и начал читать бумаги, делая какие-то пометки карандашом. Доклад читали долго, а Иосиф Виссарионович всё работал с бумагами, ни разу не поднял голову. Закругляясь, докладчик произнёс, как тогда полагалось, нескончаемую здравицу в честь «Великого вождя всех времён и народов». «Да здравствует! – и ещё, и ещё раз. – Да здравствует!».

И далее – эпитеты в высшей и наивысшей степени, и наконец, умолк на самой высокой ноте… И тишина… Мёртвая тишина секунд 30, а то и 40. Сталин не спеша поднял голову, посмотрел в сторону трибуны и, поняв, что доклад окончен, спокойно снял очки, положил их на стол, встал и хлопнул в ладоши… Что тут началось! Зал стоя минут 20 бил в ладоши и скандировал: «Ура! Великому вождю! Ура!» Я также бил в ладоши вместе с моими соседями-англичанами, которые ничуть от меня не отставали. Назовите это теперь массовым психозом. Но это было действительно всеобщее ликование. От Вождя как бы исходило гипнотическое воздействие. Все без исключения смотрели только на НЕГО, и овация продолжалась бы ещё сколько угодно, но ОН приподнял руку и стал усаживаться, и только тогда буря эмоций стала стихать. Дальше всё было по намеченной программе. ОН перешёл в директорскую ложу, начался фантастический концерт: великие певцы Козловский, Лемешев, Михайлов, самые известные скрипачи, выступления балетных звёзд, народные ансамбли плавно сменяли друг друга. Но мы не забывали нашего главного задания на этом вечере, и ничто не могло усыпить нашей бдительности, ведь ОН был ещё в зале, хотя уже в директорской ложе, но на виду.

Вскоре случилось огромное историческое событие. 5 марта Сталин умер.

Меры по обеспечению порядка и безопасности были приняты исключительные. И вновь на обеспечение безопасности было брошено наряду с другими службами и Первое главное управление. Вновь мы были отданы в распоряжение Главного управления охраны. Гроб с телом вождя был выставлен в Колонном зале Дома Союзов. Огромные толпы людей устремились к Дому Союзов со всей Москвы, из пригородов и других городов, со всей страны. Где-то на дальних подступах, в районе Пушкинской площади, произошли давки. Подступы к Дому Союзов были оцеплены тройным кольцом солдат и перекрыты тяжёлыми грузовиками. Траур был воистину всенародным, и многие были просто в трансе. Нас, из разведки, по три человека со специальными провожатыми из Управления охраны проводили через линии оцепления, мы пролезали через кабины грузовиков, и нас включали в очередь, непрерывно проходящую у гроба.

Похороны были 9 марта. Наша роль была ещё весьма необычной для офицеров разведки. Вся Красная площадь в длину была разделена пополам цепью (плечом к плечу) из молодых офицеров Первого и Второго главков. Перед нами – мавзолей, кремлёвские трибуны и довольно широкое пустое пространство. Сразу за нами – восемь рядов солдат из спецвойск с оружием, а уже позади них – колонны представителей трудящихся Москвы.

Я стоял прямо напротив мавзолея, и вся картина похорон проходила на моих глазах. День был ясный и холодный – 12 градусов мороза. Все участники похорон были уже на трибунах, когда на площади появился лафет с саркофагом покойного. На трибуне мавзолея появились все члены Политбюро, маршалы, военноначальники и руководители социалистических стран. Начался митинг. Выступили все, кто мог стать новым вождём СССР: Хрущёв, Молотов, Маленков, Берия. Спустя некоторое время Хрущёв получил всю полноту власти в стране, заняв пост Генерального секретаря партии, а трое других вскоре сошли с политической арены. Руководители партии на руках поднесли гроб к мавзолею Ленина. На фасаде мавзолея уже появилась надпись «Сталин». Всё руководство и приглашённые из социалистических стран потянулись живым ручьём, чтобы пройти мимо установленного у мавзолея гроба. Многие плакали. Нас из оцепления отпустили только после ухода руководства в Кремль. Так я стал очевидцем и открытия новой страницы в истории страны.

Глава третья

В первом главном

Ещё в первый год моей работы в аппарате разведки во французском подразделении произошло событие, повлиявшее на перипетии моей судьбы в разведке. Я сидел в комнате с другом, молодым товарищем Соколовым, который работал в отделе уже года три. Он вёл все дела по контрразведывательной линии во Франции. У него был большой сейф, точнее металлический шкаф, полный папками с делами. Формуляры на агентуру, рабочие дела агентов, дела на различные объекты спецслужб в стране, наблюдательные дела по различным враждебным организациям (эмигранты, троцкисты и т. д.) и, наконец, дела по советской колонии. Всего более сотни томов – полный шкаф. В это время у меня ещё особого задания не было, и я с интересом следил, как Соколов только по памяти давал справки на запросы архива («проверки») о различных лицах, поставленных на учёт по всем своим делам. Он писал ответы сам или диктовал мне, не заглядывая в сейф. Ответ был ясен: «кто, где, когда» или «проходит другое лицо, совпадение случайно». Он помнил тысячи имён и для убедительности предлагал мне иногда проверить его ответ, найдя имя в одном из дел. Ошибок не было. Вердикт был ясным и окончательным. Ответ шёл в архив за его подписью.

В тот день меня вызвал заместитель начальника отдела. Он будничным тоном сказал, чтобы я «принял дела» у Соколова. На мой вопрос: «Какие дела?» – ответ был простым: «Все! Завтра доложишь, что приказ выполнен».

Не совсем понимая, что это всё значит, я сообщил об указании Соколову. Тот для верности переспросил, но тут же сказал, чтобы я переписывал из его личного формуляра дела в свой и сверял их «наличие». Создавалось впечатление, что Соколов был готов к такому повороту событий. Он только заметил: «Убирают совсем. Как еврея». Я принял шкаф с делами и стал «хозяином» огромного (как я потом понял) богатства нашей службы – всех дел по спецслужбам Франции и других дел контрразведывательного направления в этой стране.

Соколов больше не появлялся, он был переведён в архив даже не госбезопасности, а в архив органов милиции. Случай был не единичным. По той же причине в Самару был откомандирован зам. начальника европейского отдела Лапин, уволился сотрудник отдела Гарнунг (он говорил, что ведёт своё происхождение от шведских корней, но это, видимо, не убедило «кадры»).

Прошло много лет, прежде чем я узнал, что 22 февраля 1953 года по указанию Сталина по всем подразделениям государственной безопасности, то есть МГБ, был издан приказ о немедленном увольнении всех лиц еврейской национальности вне зависимости от звания, занимаемой должности, стажа работы и возраста. В дополнении к приказу уточнялось, что увольнение должно быть проведено в течение одного дня, и все дела, которые вели эти лица, должны быть переданы 23 февраля сего года. Теперь я понимаю причину приказа «принять срочно все дела у Соколова к утру следующего дня».

Мои впечатления от увиденных дел, от понимания наших «возможностей» в этой стране были тогда очень сильными. Я со рвением принялся за изучение материалов и вскоре приступил к анализу самого сложного группового агентурного дела. По этому делу поступали к нам уже несколько лет ценнейшие материалы, но в то же время имелся ряд сомнений, даже подозрений, что от нас преднамеренно скрывают некоторые важные факты, или что это вообще во многом могла быть дезинформация.

Я провёл возможную сверку подтвердившихся фактов, сгруппировал все возможные сомнения, проработал ряд материалов по «рабочим делам» источников, в том числе по документам на языке. Анализ позволил отмести имеющиеся подозрения. Получилось страниц сорок. И. о. начальника отдела Борис Малинин внимательно прочёл мой анализ и похвалил. Малинин пришёл в разведку из белорусских партизан, к которым был заброшен по линии НКВД во время войны. Храбрый, добрый и открытый человек. Но в отделе ему было непросто. Он говорил: «Третий год изучаю французский язык, но пока лишь на втором семестре».

Совпало так, что отчёт отдела по французской линии был поставлен на заслушивание у нового начальника разведки Панюшкина. Панюшкин пришёл в разведку с должности заведующего отделом ЦК, а ранее был послом в Китае. Очевидно грамотный политик, но в самой разведке человек новый, Малинин, чтобы не наговорить «лишнего» в докладе по широкому кругу вопросов работы во Франции, предложил Панюшкину послушать результаты анализа важного группового агентурного дела, т. е. то, что было в моей записке. Для этого я был приглашён прямо к начальнику разведки. На заслушивании присутствовал первый заместитель начальника ПГУ генерал Сахаровский. (Вскоре он стал начальником разведки.) Мой доклад заинтересовал Панюшкина, да и Сахаровского. Возникали дополнительные вопросы, и даже обсуждение. Заслушивание продолжалось часа полтора. Малинин больше молчал, но остался очень доволен результатами нашего похода к «большому» шефу.

Примерно к концу первого года работы в аппарате Первого Главного управления дежурный передал мне приказ явиться в обозначенный им кабинет (на седьмом этаже старого здания). Время было назначено на 23.30. Тогда такое позднее приглашение не удивляло, так как вся служба сидела на своих местах часто до глубокой ночи. Я, конечно, быстро выяснил, кто занимает указанный кабинет. Это был кабинет Судоплатова, начальника специального подразделения «террористического отдела»; отдел числился в ПГУ, но при этом пользовался полной самостоятельностью. Я зашёл доложить о полученном мной вызове своему начальнику. Он выслушал меня, но осторожно воздержался от каких-либо рекомендаций. В 23.30 я явился на седьмой этаж в указанный кабинет. В приёмной сидел не секретарь, а, видимо, дежурный офицер в форме майора. Мне предложили подождать. В ожидании я просидел минимум полчаса. Такое ожидание, я думаю, входило в сценарий «приёма» у Судоплатова. Наконец майор был вызван в кабинет и затем пригласил меня войти. Я вошёл. Большой тёмный кабинет, верхний свет не горит, включена только настольная лампа. За столом в полумраке сидел человек. Он предложил мне сесть за приставной столик и, ничего не объясняя, задал два или три вопроса по моей биографии. Здесь я увидел, что в стороне, у стены горит маленькая лампочка, стоит ещё один стол, сидит человек и что-то записывает. В этот момент хозяин кабинета вдруг попросил меня рассказать о делах, которые я вёл лично. Не задумываясь, я отчеканил, что информацию по этому вопросу могу докладывать только своим прямым начальникам или кому-либо по их указанию. «Чтобы вы понимали мою компетентность, – заявил Судоплатов (а это был он), – вот ваше личное дело». Он протянул мне папку – моё досье. Положив папку на столик, я начал листать дело. В этот момент Судоплатов перегнулся через стол и вырвал у меня папку. Он из-за своей оплошности (конечно же, он не должен был давать мне моё досье) был просто взбешён и заявил, что я могу идти. Больше я никогда не сталкивался со службой Судоплатова. Может быть, ещё и потому, что вскоре после осуждения Берии в июле 1953 года «террористический отдел» был ликвидирован, а сам Судоплатов приговорён к десяти годам тюрьмы, тогда это был высший срок тюремного заключения. Он провёл все десять лет, от звонка до звонка, в известной Владимирской тюрьме.

Хочу сказать, что моя работа по всем полученным мною делам как бы ввела меня в круг людей из разных подразделений контрразведки. Я был хорошо знаком с Григорием Фёдоровичем Григоренко, бывшим зампредом КГБ и начальником Второго Главного управления. Григоренко был заместителем начальника службы «А», когда я там был начальником направления контрразведки, и являлся моим непосредственным начальником. Человек недюжинного ума и сильной воли.

Я хорошо знал Филиппа Денисовича Бобкова, первого зампреда КГБ. Бобков Филипп Денисович был начальником политической контрразведки госбезопасности страны, как он сам озаглавил свою книгу, «Записки начальника политической контрразведки». Филипп Бобков – умный и далеко не ординарный человек, хорошо знающий все тонкости работы чекист.

Передаю прямо рассказ моего хорошего знакомого Пескова. Молодой способный медик, уже доктор наук, публикует работу с новыми идеями в области урологии. Его заметили за рубежом и пригласили выступить с докладом в США. Для нашего медика – большое событие. Подготовка, сборы, переводы доклада – всё закрутилось. И тут выясняется, что вроде бы комиссия ЦК партии не даёт разрешения на поездку. Причина, хотя и не сообщается, но очевидна: наш Песков – еврей. Огорчён Песков был ужасно. Но какой-то умный человек даёт ему совет попытаться попасть на приём в КГБ к Бобкову. Сам Песков мне рассказывал, что Бобков его принял, спокойно выслушал и попросил подождать пару дней. А на другой день Пескову позвонили и сказали: «Почему вы не приходите за загранпаспортом?» Прошли годы, Песков стал известным профессором, академиком, руководителем крупной клиники, но остался убеждённым почитателем не только Бобкова, но и всей нашей сложной системы и самой власти.

Моим шефом в Москве во время моей работы в Швейцарии был начальник службы «К» Виталий Константинович Бояров. Позже он стал начальником Второго Главного управления КГБ, и при нём контрразведка добилась очень заметных успехов, скажем даже, выдающихся успехов. Он же был моим главным оппонентом при защите мной кандидатской диссертации в Академии им. Андропова.

Глава четвертая

Первая командировка. Женева

Шёл второй год моей работы в Первом главном управлении. Где – то в конце апреля раздался телефонный звонок секретаря отдела, и мне было сказано, что меня вызывает к себе Коротков Александр Михайлович. Генерал Коротков был заместителем начальника Первого главного управления, одним из четырех или пяти генералов, которые были в то время в разведке. В ПГУ Александр Михайлович Коротков был известен как «крутой матёрый» профессионал.

В приёмной Короткова находилась его секретарша Вера. Я её знал, так как своим улыбчивым и милым характером она обаяла всю молодёжь разведки. На мой вопрос Вера сказала, что речь пойдёт, видимо, о включении меня в группу разведчиков в составе правительственной делегации на международном совещании по Вьетнаму. Совещание по проблеме Вьетнама должно было начаться буквально в ближайшие дни в Женеве. Советскую делегацию возглавлял Вячеслав Михайлович Молотов, тогда министр иностранных дел. Группу разведки в нашей делегации будет возглавлять, как сказала Вера, сам Коротков. Вооруженный этой краткой информацией, я вошёл в просторный кабинет и, поздоровавшись, остановился недалеко от стола. С Коротковым я знаком не был. Коротков внимательно взглянул на меня, как будто оценивая, и, не предлагая мне сесть, сказал: «Поедешь с нашей делегацией в Женеву, – и после короткой паузы добавил, – в качестве устного переводчика делегации».

Как потом выяснилось, в группу разведки, направленную в составе нашей делегации в Женеву, срочно понадобился сотрудник со знанием французского языка для работы с источниками разведки, которые, как выяснилось в последний момент, смогли прибыть на конференцию. Слова Короткова были для меня полной неожиданностью. Особенно его замечание, что я должен ехать в качестве устного переводчика делегации. По своей неопытности я воспринял это всё буквально, и, не задумываясь, сказал, что никогда не работал устным переводчиком и, видимо, не смогу справиться с такой работой. Подняв голову, Коротков с усмешкой заметил: «А, наверное, десять процентов надбавки получаешь за хорошее знание французского языка?».

Не пытаясь острить, я ответил: «Я и за английский язык, который знаю много хуже, также получаю десять процентов». Коротков в свойственной ему иногда грубоватой манере сказал: «Иди». И добавил ещё что-то, вероятно не для печати. Уже когда я был около дверей, он меня остановил, звонком вызвал секретаря, которая сразу появилась в дверях, и сказал: «Вера, объясните ему, куда ехать в МИД за паспортом, а также всё, связанное с его отъездом в Женеву».

Резидентура в «Метрополе»

Швейцария и сейчас занимает одно из первых мест в мире по уровню жизни, а тогда разница была заметна даже в сравнении с другими странами Европы, не говоря уже о Советском Союзе. Разница была разительной. Это было заметно во всём: магазины, машины, одежда людей, чистота улиц, состояние дорог.

Делегация разместилась хотя и в старом, но отличном пятизвёздочном отеле «Метрополь», в самом центре Женевы с видом на Женевское озеро.

Специфика была в том, что наша делегация была большая, и само значение встречи с западниками, а это были американцы, англичане и французы, носила столь важный характер, что швейцарцы (отель принадлежал муниципалитету Женевы) предоставили «Метрополь» целиком в распоряжение советской делегации. В дверях рядом со швейцарским портье стояли наши охранники, и никто посторонний в отель войти не мог, и даже шикарный ресторан отеля «Людовик XIV» оставался пустым. Члены нашей делегации предпочитали обедать в скромных ресторанчиках или кафе, которых кругом было множество. В то время наша резидентура в Женеве была совсем скромной, рабочих помещений у неё практически не было. Всё было сосредоточено на одной вилле, где разместился сам Молотов, двое его помощников и охрана. Весь остальной штаб был в «Метрополе», включая рабочие помещения нашей группы и комнату, приспособленную под кабинет Короткова. Здесь же работали два шифровальщика, приехавших из Москвы, и наш специалист по опертехнике. До официального открытия конференции оставалось дня три. Встреча с агентом была назначена по всем правилам агентурной явки: опознавательные признаки, пароль, отзыв. Коротков приказал мне максимально освоить город, подобрать места встреч, маршруты движения, подчеркнув, что это для меня очень важно, так как «уверенность в поведении разведчика всегда положительно действует на агента», тем более, что я выглядел очень молодо, а мой будущий первый партнёр по работе был уже человеком далеко не молодым. В первый день я знакомился с городом при помощи нашего резидента в Женеве, который должен был показать мне места, нежелательные для проведения агентурных встреч. Как было мне уже известно из теории, это были места, прилегающие к полицейским участкам, охраняемым учреждениям, банкам, вокзалам, а также места с сомнительной репутацией. Заметим, что таких мест в Женеве не так и много. Во второй и третий день я ходил по городу с картой в руках до позднего вечера только пешком. Женева и сейчас маленький компактный и очень уютный город, а в 1954 году там было менее 180 тысяч жителей. Мест для возможных агентурных встреч было предостаточно: небольшие кафе, рестораны, и, благодаря летнему времени, парки и скверы. Наступил день моего выхода на первую в моей жизни агентурную встречу. Накануне утром Коротков вызвал меня и дал краткий инструктаж, подчеркивая, что агент опытный и не хуже нас знающий, что нам требуется. Важно наладить с ним личные отношения и создать рабочую атмосферу, а конкретные задания возникнут, и будут возникать постоянно в ходе конференции. Закончив свою беседу, Александр Михайлович неожиданно сказал мне, чтобы я взял аванс в нашей кассе и сегодня же приобрел себе новый скромный, но приличный костюм, ботинки, другие элементы гардероба, отвечающие западным меркам. В 1954 году наша московская одежда значительно отличалась не только от западной моды, но и просто выделялась несовременным покроем. И, несмотря на то, что я был в новом добротном московском костюме, Коротков справедливо считал, что при поставленной передо мной задаче я не должен был отличаться от среднего европейца. Уже к вечеру я появился в нашей импровизированной резидентуре одетым во всё новое. И, как я понял, мой внешний вид получил молчаливое одобрение моих «матёрых коллег».

Первая встреча прошла абсолютно без сучка и задоринки – прямо как в романах. И я её помню, как будто это было вчера. Наш человек Густав имел в руке газету, которая являлась условным опознавательным знаком. Уже при моём приближении он, видимо, почувствовал, что это именно я ему нужен. Чётко ответил полагающиеся слова отзыва на произнесённый мною пароль. Я бы сказал, что с первых же слов Густав продемонстрировал свой дружеский настрой. В то же время, несмотря на разницу в возрасте и в жизненном опыте, он с большим вниманием выслушал подготовленные нами рекомендации по его работе в Женеве, по собственной инициативе повторил все условия связи: время и место встречи, маршруты движения, места и время запасных встреч, сигналы срочного вызова, одним словом, необходимые атрибуты бесперебойной работы. Густав даже дал понять, что он полностью принимает мою руководящую роль в оперативной части организации работы, и рассказал, какие предпринимает шаги, чтобы получить максимальный доступ к необходимой информации.

26 апреля 1954 года началось Женевское совещание, которое явилось важным международным событием и широко освещалось в прессе. В марте – апреле 1954 года развернулось крупнейшее сражение вьетнамского народа против французских оккупантов. Сражение закончилось катастрофическим разгромом французской армии и взятием вьетнамцами главного опорного пункта французов города-крепости Дьен Бьен Фу. Французский экспедиционный корпус, насчитывающий во Вьетнаме более 200 тысяч человек, был поставлен на грань уничтожения. Известно, что война в Индокитае потребовала от Франции напряжения всех её сил. Французам к этому времени начали активно помогать Соединённые Штаты. Американцы откровенно заявляли, что не могут допустить «распространения коммунизма в этой части света». Мир во Вьетнаме и последующий раздел Индокитая был основным вопросом повестки дня конференции. Вторым вопросом была проблема мирного урегулирования в Корее. Основными участниками конференции были СССР, США, Англия, Франция и Китай, который стал полноправным участником благодаря активному давлению СССР. Работа конференции осложнялась также тем, что при рассмотрении каждого вопроса состав её, кроме пяти основных членов, менялся. При рассмотрении индокитайского вопроса приглашались представители Лаоса, Камбоджи, Сайгонского правительства и Демократической Республики Вьетнам, а при рассмотрении вопроса о Корее, соответственно, – представители Южной и Северной Кореи и представители целого ряда стран, участвовавших своими вооруженными силами в войне на стороне Южной Кореи.

Американскую делегацию возглавлял небезызвестный госсекретарь США Дж. Фостер Даллес, демонстрировавший свою решимость «бороться с коммунизмом». Французская делегация во главе с реакционным политическим деятелем Жоржем Бидо демонстрировала свою полную лояльность с американцами и фактически пыталась отстаивать позицию восстановления колониального режима в Индокитае.

Английскую и делегацию КНР возглавляли такие известные политики, как министр иностранных дел Англии Антони Иден и министр иностранных дел КНР Чжоу Эньлай. Французы, подстрекаемые американцами, намеревались вести переговоры по проблеме Вьетнама «с позиции силы». Для этого в конце мая правительство Франции объявило о досрочном призыве в армию нового контингента. Франция не скрывала, что проводит досрочный призыв в целях усиления экспедиционного корпуса в Индокитае. Американцы же, со своей стороны, угрожали прямым вмешательством в эту войну.

Конференция началась. Было согласовано, что на ней будут два сопредседателя. С нашей стороны – это Молотов, со стороны западников – это был популярный в политическом мире Антони Иден. Молотов и Иден часто встречались наедине и, как правило, на нашей вилле. Основные вопросы согласовывались именно на этих встречах, носивших строго закрытый характер.

В Женеву прибыла также большая делегация из Китая, которая своим присутствием продемонстрировала особую заинтересованность в решении вопросов Вьетнама и Юго-Восточной Азии в целом. Китайцы, будучи нашими союзниками в то время, постоянно проводили консультации с нашей делегацией.

Вопросы, возникшие на конференции, были сложными. Например, разделение воюющей страны на два государства. Речь шла о создании самостоятельных государств с прямо противоположными идеологическими режимами. Холодная же война уже была в полном разгаре, и это, в свою очередь, никак не увеличивало возможности сторон быстро и успешно договориться. Постоянно возникали новые проблемы, и требовалось тщательно следить за всеми нюансами переговоров. Именно поэтому каждой встрече с нашими источниками уделялось большое внимание. Коротков демонстрировал пример огромной работоспособности и необходимой в его положении особой информированности. Он фактически сам являлся «последней инстанцией», выпускающей разведывательную информацию, как для Молотова в Женеве, так и для Москвы, куда ежедневно направлялись обширные телеграммы. Коротков лично докладывал важную информацию Молотову и в этой связи ежедневно, а то и дважды в день, ездил на нашу виллу, где был штаб Молотова. Несколько раз, когда информация, получаемая в частности мною, носила очень срочный характер, Коротков брал на виллу и меня, на тот случай, если у главы делегации возникли бы какие-либо уточняющие вопросы.

Читать бесплатно другие книги:

Книга является учебным пособием и предназначена для преподавателей и учащихся системы психофизическо...
Силы зла, которые своим волшебством разбудил Женя, пытаются уничтожить уже не только его самого и ег...
Три героя между трех гробов. Краткое содержание нового романа Сергея Солоуха формулируется как матем...
Гюстав Коэн, известный специалист по истории Средних веков, в своей книге подробно исследует понятие...
Четыре героя книг из цикла «Технотьма» скоро сойдутся вместе. С разных сторон все они направляются в...
Книга известного ученого и писателя, действительного члена российских, зарубежных и международных ак...