Время АБРАКадабры Резун Игорь

– Расслабься. Олово… И буквы – «Р» и «М».

– Рожденные мерзнуть… согреться не смогут. Понял. Точка сборки?

– А черт его знает… Точка сборки – это то, что у Данилы кто-то пятихатку из куртки взял.

– Да ну? Печально. А помнишь, эта барышня… Верунька-то… она все шастала в комнату с одеждой?

– Помню.

– Какая-то она… глазки хитренькие. Надо будет попытать.

– Да просто следить нужно за вещами. Дежурного назначим… Слушай, Шкипер, Тятя-Тятя что-то говорила о «сиреневом тумане». Что это за ерунда?

– А… Помнишь, Валерка-фотограф нас снимал во время зиккров? Ну, финальных, со свечами?

– Да. Помню. Для архива.

– Ну так он мне позвонил, говорит, мол, удивительно: идут кадры как кадры, всюду затемнение, он фото обрабатывает, а потом кадра три – сиреневая вспышка. Яркая. Совершенно необъяснимо.

– Может, пленка…

– Какая пленка? У него цифровик!

– А, точно…

– В общем, фотоаппарат в порядке был, аккумуляторы тоже. И тут такая фигня. Хочешь, сам позвони – телефон дать?

– Ладно, потом. Шкипер, я тебе вот из-за чего звоню. К нам вроде факс пришел – Лис мельком рассказала. Из Египта.

– Ни фига себе! Чем это мы отличились?!

– Какой-то мужик предлагает провести семинар. В Шарм-эль-Шейхе, ни больше ни меньше. Со всем добром – медитацией в пустыне, зиккрами, играми…

– Так соглашайся!

– Да я вот думаю, не пошутил ли кто?

– Тьфу на тебя… черт, опять винды зависли. Соглашайся, я тебе говорю. Сразу ему письмецо: так, мол, и так, согласны. По штуке баксов на брата – и вперед!

– А почему по штуке-то?

– А почему по сто?! Медный, ты считать не умеешь. Зови нас, мы поможем.

– Ладно. Надо на неделе собраться, решить, как жить дальше. Срок оплаченной аренды-то кончается! А денег нет… Скоро тренинги негде будет проводить.

– Вот, бери руки в ноги, ноги в руки и отписывай в Египет – согласная я! Фу, собака…

– Ладно, Шкипер, настраивай винды, не буду мешать. Пока!

– Пока, Медный…

(Окончание устойчивой связи: 06:46)

Новости
Рис.10 Время АБРАКадабры

«…Скандал, вспыхнувший на прошлой неделе с объявлением официального адреса сервера новой глобальной поисковой системы abracadabra.go, продолжает разгораться. Судя по информации системы, ее сервер расположен в городе Туле, в Гренландии, на полуострове Хейс, а сам поисковик зарегистрирован в органах самоуправления Гренландии, формально являющейся автономной территорией Дании. Однако представители датского министерства информации и связи опровергли этот факт, заявив, что по их данным регистрацию для поисковика предоставила республика Перу, а сам сервер размещен в высокогорной точке близ города Куско, где, согласно мифологии древних ацтеков, находился вход в мистическую страну Туле… Пока Дания и Перу на уровне консулов разбираются в этом недоразумении, директор ЦРУ Портер Гросс обнаружил, что поисковая система легко выдает информацию о 2653 сотрудниках и агентах ЦРУ, работающих „под прикрытием“, включая их фото, досье и пароли для почтовых ящиков. По его словам, здесь сложилась „волшебная и одновременно ужасная ситуация…“»

Уолтер Пирслей. «Волшебники ниоткуда»

The Gardian, Лондон, Великобритания

Тексты

Юлька, Андрей, Дакота

Они двигались на пересекающихся курсах, как немецкая подводная лодка и транспорт союзного конвоя второй мировой; двигались неумолимо и почти не видели, что пути их сходятся в единственно возможной точке.

Она шла от фонтана, ткавшего свое рассыпчатое серебро напротив высотного здания областного Совета, шла босиком, так как ее туфли с квадратными каблуками давно и уютно лежали в пакете, оттопав свое по коридорам института. Там на нее без обуви посмотрели бы косо, а она старалась таких взглядов избегать.

Он шел, вихляя, от пивнушки в глубине жилмассива, пивнушки обычной, зассаной сзади, засыпанной рыбьей чешуей и с покосившимися грибками-столиками.

Она смотрела себе под ноги, наблюдая, какие четкие, неожиданно рельефные очертания оставляют на горячем асфальте ее голые ступни – очертания, на глазах исчезающие, будто стираемые огромным невидимым ластиком.

Он смотрел на стакан в руке, чтобы не расплескать, и время от времени смачно отхлебывал из него, роняя капли на несвежую рубашку под кожаной курткой.

Она была худенькой, даже болезненно худой, с длинными каштановыми волосами, обрамлявшими лицо, подобно раме. Шла с сумкой, из которой высовывался корешок какого-то учебника, – явно студентка.

Он – двадцатилетний вахлак без определенных занятий, вернее, с их пугающим разнообразием: от кражи мобильников из карманов пьянчуг до мелкого рэкета среди учеников технического колледжа.

Видимо, мало что могло быть общего между ними, ведь похожий маргинальный период в ее жизни давно миновал, а лучший, возможно, будущий период этой длинноволосой девушки в белом, горошковом платье никогда не начинался! Поэтому они столкнулись метрах в трех от скромно шумящего фонтана. Рифленая подошва могучих кроссовок прошлась по худеньким, тонким пальцам босых ног с каемкой городской пыли. Девушка побледнела от резкой боли и обронила покорно:

– Извините…

Парень замедлил шаг, обернулся; непонимание немного оживило черты его деревянного лица: больная, че ли? Он ей по ластам протоптал, а она извиняется… Рот открылся, похватал воздух, силясь исторгнуть в мир осмысленный звук, но, кроме короткого «Бля!», так ничего и не родил.

Так этот слюнявый рот и почапал дальше.

А девушка, прихрамывая, повернула от фонтана к дому.

Рис.11 Время АБРАКадабры

Время, безусловно, лечит. Только не дает больничного. Когда Юлия Шахова очнулась в просторной светлой квартире где-то в самом поднебесном этаже цельнолитой высотки, она не помнила никого: ни звероподобного Сарасвати-Бабы, ни Синихина-Слона, ни посланца ассасинов, ни людей из Спецуправления «Й». События, начавшиеся с попытки нанесения интимной татуировки и закончившиеся жуткой битвой на крыше заброшенной «банки» линии теплоснабжения, оказались изъяты из ее памяти, словно компьютерный файл, выкинутый из Корзины на Рабочем столе. И никто не спрашивал ее любезным слогом Windows: «Вы уверены?» – просто за нее нажали «ОК», и все, боль ушла, впустив в душу светлую умиротворенность, слабый, немощный покой, который бывает обычно у людей, вернувшихся с того света, переживших клиническую смерть.

Ей, стараниями Заратустрова, а точнее, даже не стараниями, а просто по одному его звонку куда-то в приемную безликой городской власти, дали двухкомнатную в Шевченковском жилмассиве. Ее взяли в институт учиться на юриста, и Юлька, после нескольких лет жизни в полусне, вновь обрела вкус к безостановочной, упорной учебе. Ей было легче, чем сокурсникам. Те еще метались, жадно ухватывая прелести модных ночных клубов, дорогой выпивки, возвращений на такси за полночь, ди-джейских сетов, привезенных «специально из Москвы». А она лишь усмехалась, слушая эти щенячьи рассказы в курилках и коридорах: все это было, было, было. Ей – было! – уже не интересно.

Шевченковский жилмассив, выстроенный, да еще и продолжавший вгрызаться бетонными сваями и стальными каркасами в бурое ложе бывшей реки Каменки, оставался проклятым местом, несмотря на все старания дорогих наемных ландшафтников, щедро оплаченных строительной компанией. Когда-то, в августе тысяча девятьсот девятого, на этом месте повздорили два мещанина, имена которых не сохранили архивы: одному понравилась супруга другого, носившая, кстати, не самое эстетичное прозвище Фекла Одна Лошадь… И вместо того, чтобы просто по-русски начистить морду соседу, открыто ухлестывающему за его женой, оскорбленный муж поджег дом своего обидчика. Деревянные домишки в тысяча девятьсот девятом в Закаменском районе стояли плотно, как пассажиры метро в час пик, – проходящего ныне как раз под этим местом! – и целый район занялся почти сразу. Как назло, дул сильный южный ветер с Алтая: огонь понесло на центральную часть города. Единственным автомобилем тогда в Ново-Николаевске был «форд» купца Маштакова, выпуска тысяча девятьсот третьего года, и тот – легковой. А пожарные машины заменяли телеги с двумя бочками воды.

Пожар, страшный и разгульный, бушевал в городе трое суток. Зарево его видели крестьяне деревень, близких к Томску. Через три дня от города осталось пепелище. Из углей торчали закопченные трубы. Уцелело лишь первое каменное здание города – собор во имя святого Александра Невского – и насквозь деревянная, сухая церковь Покрова Пресвятой Богородицы. И то, говорят, было чудо: поп вынес в огонь, бушевавший вокруг, икону, список Казанской Божьей Матери, да огонь и обошел церковку клином, спалив все вокруг, но не тронув ее сухие, как солома, стены.

А через девяносто лет на этом месте, в бурый песчаник, некогда обрамлявший берега мелкой, хоть и рыбоводной реки Каменки, вошли железобетонные штифты. На них поднялся Шевченковский жилмассив – один из самых уродливых в городе. Шестнадцати– и десятиэтажные кирпичины налезали друг на друга; их подножья прорезали холодные водопады лестниц, сжатых стенами каменных блоков. Все тут было запутанно и мрачно, словно в средневековой крепости, построенной для отражения орд кочевников, – и самым жарким летом здесь царили вечный полумрак, холод и грязь, в углах этих лестниц валялись использованные шприцы с остатками яда, припорошенные пылью да тополиным пухом, скапливавшимся здесь и умиравшим в холоде. Поэтому перед входом в Шевченковский Юля всегда обувалась. Приятна была эта средневековая хладность под босыми пятками, романтична, но шприцы романтику сильно убавляли.

Именно тут ей дали квартиру.

И здесь же она познакомилась с Андреем. Произошло это так.

Случилась муторная, очень быстро укусившая морозом, злая зима. До середины ноября все тонуло в тающих бело-сизых соплях, а потом за одну ночь, споро собравшись, как карательные эскадроны, грохнули морозы, превратив в ледники лестницы и надев ледяные чехольчики даже на иглы чугунных заборов. Горожане вроде привыкли к гололеду, карабкаясь по стеночкам, будто паралитики, но к вечеру пошел добрый ласковый снежок и предательски скрыл все накануне замерзшие места.

На одно из таких и попала Юля, пробираясь каменными лабиринтами. Сначала соскользнула правая нога в сапоге, потом левая, затем она с писком хлопнулась на ледовую дорожку, образовавшуюся здесь от гаража, – там всегда мыли автомобили, – и поехала, поехала вниз, царапая ногтями лед под этим невесомым, пушистым снегом. Самым страшным было то, что она ехала к абсолютному обрыву: ледяная дорожка пересекала протоптанную тропинку, а потом обрывалась перед кирпичной стеной дома. Но между обрывом и стеной оказалась еще глубокая ниша – метра два высотой, каменный мешок. Туда летела девушка…

Она даже кричать толком не могла – снежная пыль сразу забилась в легкие. Только, крутясь, извиваясь на ледяной горе, видела краем глаза: по тропинке идет какой-то упитанный парень в лыжной шапочке и пуховичке, с каким-то портфелем. Вот он поднял голову в очках, посмотрел…

В следующую минуту толстяк неуклюже, животом, бросился вперед на наледь. Юля со всего размаху ударилась острыми шпильками сапог ему в бок, протащила полметра, но под тяжестью чужого тела их «паровозик» остановился на самом краю пропасти. А портфель толстяка, вылетев по инерции за край, хрустко ударился о каменную стену да канул вниз.

– Ой… простите… – пробормотала Юля, с трудом поднимаясь.

Она вообще много извинялась. По сравнению с прошлой жизнью. При каждом удобном случае… Парень тоже неуклюже поднялся. У него было полное круглое лицо колобка-«ботаника» и смешные круглые очки. Лыжная шапочка от падения сползла набок, как шляпка гнилого желудя.

– Ваш… портфель… улетел туда! – смущенно проговорила девушка, отряхивая свое стеганое пальтишко, и добавила решительно: – Пойдем! Достанем!

Они спустились вниз, еще глубже, в казематы, к стене дома. Черная плоская сумка валялась на краю подвальной шахты. Толстяк, сопя, взял ее, разорванную сбоку, и… из этого бока жалко вывалилась округлая пластмассовая капля бедной «мышки».

– Ноутбук?! – ахнула Юля.

Парень только убито кивнул. Поправил очки, глянул на нее спокойно и даже добродушно, сказал приятным баритоном – и вроде бы не к месту:

– А меня Андреем зовут…

– Андреем, – эхом отозвалась Юлия, только сейчас понимая, какую цену заплатил этот симпатичный нескладеныш за спасение ее, в общем-то, никчемной жизни.

И решившись, выпалила:

– Ну… пойдем, Андрей, ко мне. Я тут недалеко живу.

– Зачем? – Он снова комично поправил очки, одна дужка которых, видимо, тоже пришла в негодность.

Юлька усмехнулась. Ей, прошедшей и Крым, и рым, два года сидевшей на наркоте, пробовавшей себя даже в роли девушки по вызову, – ей было нечего терять.

– Зачем? Чай пить… Разговоры разговаривать. Пошли!

…Этим вечером она так и не затащила его в постель. Не потому, что не хотела или не могла, – нет. Натренированным женским сознанием, привыкшим четко распознавать малейшие намеки на вторжение в свое личное пространство, она зафиксировала его голодные взгляды, которые он кидал на ее голые ноги и плечи, – дома Юлька ходила в обрезанных по краям лохматых шортах и тельняшке без рукавов. Нет. Не случилось. Они вдвоем осмотрели останки разрушенного прямым попаданием в стену ноутбука, выпили чайничек черного чаю, а потом… Потом говорили. До утра.

Андрей оказался восемнадцатилетним программистом из далекого города Мирного, приехавшим в Новосибирск для участия в региональной олимпиаде по информатике; жил в интернате Академгородка, временно. Впрочем, и в Мирном он жил в интернате – родители его разбились в тундре на рейсовом «Ан-24». Возвращаться ему, кроме интерната, было некуда.

И он остался у Юльки.

Так началась ее новая жизнь. Непохожая на прежнюю. Те кавалеры из прежней жизни часто и длинно сплевывали сквозь зубы, изъяснялись короткими и острыми, как дротики, фразами, носили кожаные куртки или спортивные костюмы, предпочитали водке спирт. Андрей же не пил ничего крепче кефира, в котором, как известно, содержится некий процент алкоголя, одевался в потертый джинсовый костюмчик и черную водолазку, а о шприцах знал только то, что ими делают прививку от гриппа и краснухи. В ночном клубе с ним делать было нечего, но туда Юлька и не стремилась.

В ее жизни появились долгие прогулки по весенним паркам города, сидения на мокрых, едва отошедших от снега скамейках с заботливо постеленным под ягодицы пакетом. И – молчание. С Андреем вовсе необязательно было разговаривать: он и молчал комфортно, помаргивая иногда добрыми глазами под толстыми линзами. Он воспринимал девушку такой, какой она была, а точнее – какой стала: тоже молчаливой, иногда уходящей в себя; не требовал ни соответствия моде, ни следования «понятиям». С ним было проще. И спокойнее.

И только… только изредка странно начинало ныть внизу живота. Нет, не от недостатка, – с ним они спали хорошо, искренне, как котята, прижавшись друг к другу. Юлька сама поразилась: этого не было давно, очень давно. Но однажды, где-то в середине лета, острая боль скрутила ее там, где сходит на нет треугольник волос, и потащила, швыряя об стены, в ванную. Ее вырвало. На розовой глади раковины отпечатались странные потеки, они сползали вниз треугольником, что почему-то показалось ей зловещим. На следующий день она, пропустив две последние пары, побежала к платному гинекологу. Седой дяденька устало осмотрел ее, разъятую в кресле, и сказал, что все в порядке, по внешнему виду, но надо бы, конечно, сдать анализы. Анализы сдала – чисто. Организм молод, хотя и порядком потрепан, но – чист!

А еще через полмесяца острый клинок воткнулся в нее вновь, на лекции. Кое-как выползла из-за парты, добежала до туалета да рухнула в обморок на кафеле. Почему-то последнее, что отпечаталось в мозгу, была латинская буква V – но не багрового, как можно было бы предположить, а ядовито-зеленого цвета. «Скорая» ее откачала быстро, врачи поставили диагноз – тепловой удар. На том все и закончилось.

От Андрея она это скрыла.

Юля уже давно никого не шокировала, по крайней мере специально: то время прошло. Но студенческое, казалось бы, ко всему привыкшее общество СибАГСа – Сибирской Академии госслужбы – она все-таки шокировала. Тут простых девушек не было, бесполезно и искать. Самые крутые самостоятельно подъезжали к входу на звероподобных «крузерах», барышень попроще привозили личные шоферы. И только мелькали у кирпичных, дурновкусовых стен бывшей областной партийной школы разноцветные номера: то с флажком областной Думы; то белые на синем – областное УВД; то какие-то блатные сочетания из трех цифр, неважно каких, главное – чтоб все одинаковые и чтоб в конце обязательно стояло «УХ», с мысленно прибавленным восклицательным знаком. Самые сирые и убогие, не вышедшие породой, довольствовались чужими задастыми «мерседесами», этими жертвенниками продажной любви. И только одна из сотни, если не из тысячи этих дев, внешне мало различимых, покрашенных в блондинистое и обтянувших ягодицы джинсами, добиралась в СибАГС своим ходом

Юля каждое утро проходила от Шевченковского пешком до этого земного рая. И путь ее занимал всего десять минут: зимой – под мостом, по замерзшим, ледяной ковки, тротуарам; а летом – по шелковистой траве газонов, босиком. И поднималась она по ступеням вуза, попадая под быстрый шрапнельный просвист уничтожающих взглядов: «Оссподя, какая чувырла! Ни прически, ни укладки – так – дешево мелированные волосики; ни тебе геля, ни… ничего такого… Минимум косметики на лице, о румянах и тональном креме эта чувиха даже, наверное, не слышала. Вот дура! Майкой ее давно пора полы мыть – такое уже не носят, да и длина: хоть бы пупок оголила, как любая нормальная девка. Джинсики… Ой, держите меня семеро, девчонки! Разве это джинсы?! Это же срань господня. А что у нее на ногах? Эти сандалеты детские, и пальцы без педикюра. Ну чисто шалава, да и та бедная».

Так говорили те, кто стоял на крыльце, делясь сексуальными впечатлениями от прошедшей ночи: с кем поехали из ночного клуба, куда и сколько Он Ей палок кинул. А Юлия проходила мимо них, демонстративно заткнув ушли твердыми комочками: провода тянулись от плеера, где ее вечнолюбимые «Beatles» жарили свою «Let it be». Проходила и шла делать то, за чем явился сюда, наверно, только один процент доблестных и фигуристых студенток СибАГСа, – шла ЗАНИМАТЬСЯ.

…В этот день Юля очень торопливо сбежала по мраморным ступеням. Она специально подождала мертвящей середины пары, когда один поток схлынул, а второй еще томился в аудиториях. Она знала: за ней следят. Среди сокурсниц заключались пари: какой дурак клюнет на эту уродку. Или у нее такой пиар?! Посмотрим…

Юля узнала об этом случайно, в исконном месте рождения плесени всяких слухов – в туалете, и с тех пор строжайше запретила Андрею каким-либо образом появляться рядом с СибАГСом. Ни встречать, ни провожать – ни в коем случае!

Но они все равно отслеживали ее: на какой автобус садится, в какую маршрутку втискивает свое худое и гибкое, как у дворовой кошки, тело. Куда? В какой район? Придет ли вовремя на следующий день к первой паре или опоздает? Ах, узнать бы, С КЕМ она была! Она – этот немой укор вышколенному гламуру, поднятому на щит будущих сибирских чиновников и чиновниц.

Поэтому от СибАГСа Юлька рванулась в противоположную сторону, чтобы создать впечатление, будто она собралась в центр. И там, скрывшись за длинным телом троллейбуса, пошла, быстро прячась за жидкими кустами, в сторону библиотеки. Затем нырнула в подземный переход под напоенной бензиновой гарью улицей. И через четверть часа Юля своими пыльными босоножками на платформе переступила порог того места, к которому могла добраться от своего вуза за пять минут. Порог поликлиники № 3 Октябрьского района, обслуживающей и ее, и многих прочих студентов по месту жительства – будь то общага или снимаемая квартира.

Девушка уверенно прошла влево, в коридор, сияющий белым, у входа в который горело мутное табло: «ГИНЕКОЛОГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ». Внезапно ближайшая дверь открылась, и крупная женщина с румяным лицом, в стоящем торчком крахмальном халате, появившись перед Юлей, как ангел мести, заорала прямо в лицо:

– Куда прешься, дура! Бахилы хто на тя обует, а?

Юля вздрогнула, покорно вернулась: она уже не помнила, когда была в этих стенах, поэтому проглядела два ящика с блеклыми надписями про бахилы. Она натянула на ноги морщинистый фиолетовый целлофан и, мерзко им шурша, снова пошла в коридор, под свет безжалостных белых ламп. Юля уже поняла: сегодня дежурный участковый – Свиридова. А это – конец. По-крайней мере полчаса ужаса обеспечено. И девушка не ошиблась.

Остановившись на пороге смотрового кабинета – в этот предобеденный час тут не бывало очереди! – она услышала:

– Ну чо стоишь, кар-рова? Проходи, раздевайся. Опять в подоле принесла? Шляитись где-то, а потом все к доктору бежите…

Юля не стала ничего объяснять. За ширмочкой поспешно разделась до пояса, босые подошвы ощутили скользкую, неприятную прохладу пола; подошла к креслу, взгромоздилась. Свиридова возилась у шкафа с медикаментами, зло гремя железом о стекло. По телу Юльки пробежала судорога, какие-то давние воспоминания накатили, навалились, прошлись гребенкой по сознанию: ведь она так сидела в другом кресле, где тату… где ей что-то наносили на… Она открыла глаза: доктор Свиридова с большим зеркальцем-прожектором на лбу уже склонилась над ее лоном.

– Ну? – сквозь зубы процедила доктор. – На что жалуемся, ба-альной?! С кем гуляла? Какой срок?!

– Бо-олит просто… – прохныкала Юля, выгибаясь. – Иногда такая боль… резкая… не могу понять.

Это были пять минут ужаса. Свиридова, известная своей патологической ненавистью ко всем пациенткам моложе двадцати, копалась в ее внутренностях грубо, жестоко, будто разбирала старую кладовку. При этом она ругалась вполголоса, чертыхалась. И наконец, разогнувшись, брезгливо стягивая с руки розовые резиновые перчатки, обронила то ли с разочарованием, то ли с обидой:

– Нет у тебя ничего. Чистая. Гуляй дальше!

– А… это…

– Подмывайся чаще! – резко оборвала она ее. – Тогда и болеть не будет. Гулять-то вы все мастерицы, а вот себя блюсти…

Девушка одевалась за ширмой. Коричневая клеенка ширмы утешающе, робко колыхалась. Когда Юля выходила и уже шуршала фиолетовыми бахилами на пороге, Свиридова мстительно бросила в ее худую спину:

– А детей у тебя не будет. Можешь забыть! Выскребаться не надо было… по третьему разу!

И, раззявив рот, полный золотых зубов, закричала громко да ненужно, только чтобы прогнать с порога эту маленькую сволочь – немой укор ей, до сих пор незамужней: «Сле-е-дущай!!!»

Этот крик догнал Юлию и накрыл, как ударная волна близкого минометного разрыва. Она чуть пригнулась; проходя мимо корзин, содрала с ног фиолетовые бахилы. Шла, шатаясь, шаг сбивался… Как же так? Не будет. Можешь забыть! Ей же говорили: ничего, девка, и не такие рожали… Значит. Значит… Только пройдя мимо дремлющего охранника и оказавшись на теплом, нагретом крыльце, она обнаружила, что вместе с синим мешком выбросила в ящик босоножку с правой ноги. Поэтому и шаталась, и хромала. Юля обернулась. Буквы вывески женской консультации номер какой-то расплывались в контактной линзе слез. Она постояла еще немного, потом меланхолично сорвала с ноги вторую босоножку и бросила ее в стальной зев загаженной урны. Черт с ними. Все, забудь. Не будет.

…Первый раз по бетонным плитам Шевченковского, скользким и неприятным, она шла босой, как Иисус по лестнице на Голгофу, как Жанна д’Арк по коридорам монастыря-тюрьмы. Плевать!

Каменные гробы обступали ее со всех сторон, давили плечами, как в гигантской подземке. Но, не доходя до стальной двери подъезда, Юля внезапно повернула назад.

Она выбрала укромный уголок – в каменной нише. Села джинсами прямо в скопище бычков и мелких, уже жухлых листиков; разбросала ноги в джинсах; нашла в тоненьком портсигаре последнюю сигаретку с травкой, которую хранила на черный день, и высекла из зажигалки синеватое пламя. Дым расширил легкие, облегчил ношу; девушка с ухмылкой посмотрела на свои босые ступни на серо-фиолетовом бетоне, покрытые пылью, – ведь она прошагала так от самой консультации. Что ж… пусть будет так!

Дым поднимался в распаренный воздух столбиком…

Полдень. Разруха. Конец жизни.

Но на пороге квартиры она появилась с радостной улыбкой, вот только щеки были как-то странно горячи. Андрей сидел на диване, перелистывая какой-то фолиант-курсовик. Поднял голову:

– Привет, Юль… А ты чего так поздно?

– Да у меня семинар был. По римскому праву, – проговорила девушка, вешая сумочку на крючок, и тут же с ужасом увидела, что толстая тетрадь с надписью «РИМСКОЕ ПРАВО. КОНСПЕКТЫ» лежит на самой верхушке горки учебников на столе. И сразу поправилась:

– Да не сдала… забыла все. Думаю: пойду без подготовки. Сейчас, я ноги помою…

– А что ты…

– Да каблук сломался! – прокричала Юлька уже из ванной.

Последняя надежда было на то, что Андрей не отличит термин «каблук» от термина «платформа».

…Это объявление Юлька обнаружила на мусорной урне у подъезда. На черный пластик какой-то умник налепил: «ДАКОТА. ОДИН КОНУЕРТ! НА ПОЛЧЯНЕ. ГОРДОВОЕ ПЕНИЕ!». И мелко – место сбора и время. Не было больше никакой информации, даже о цене билетов; просто: приходите, мол.

Юлька сорвала листок, понимая, что вряд ли кому-то еще в жилмассиве, вымирающем с последней отъехавшей со стоянки машиной, нужно и интересно будет это объявление. Принесла в квартиру. Разгладила на кухонном столе. И обнаружила крохотную приписочку в самом конце: «Приходить в хипповском. Не бойтесь травы!» Последняя фраза дышала двусмысленностью. Но грела душу.

Сейшн, как оказалось, был намечен на субботу. В это время у Юли заканчивалась последняя лекция по риторике, и она ее, ничтоже сумняшеся, пропустила. Вылетела из СибАГСа в разбитых кроссовках, нырнула под мост и с наслаждением сбросила их уже на первых плитках дорожки. Так появилась дома.

Андрей сидел за ноутбуком, насупившись. Он последнее время нашел какую-то работу, не требующую особых перемещений его неуклюжего тела в пространстве, и этим приносил в их копилку стабильный, хоть и невеликий доход.

– Андрюха! – завопила Юля из прихожей. – Ты еще не собрался?! Давай… на горловое!

Он покорно выключил компьютер. Повернулся к ней, задумчиво посмотрел на ее черные пятки, на то, как она достает из пакета ненужные кроссовки, и улыбнулся:

– А я думал, у них тоже каблук сломался… Щас, иду. Мне тоже так, хипповать?

– Конечно! Это же Дакота!

…Андрей нравился ей тем, что никогда не напрягал по поводу того, как надо одеться, как надо выглядеть. С ним она полюбила долгие прогулки по городским паркам. Они бродили по теплым, ласкающим ноги, мягким асфальтам Нарымского сквера – самого старого кладбища Ново-Николаевска, где глубоко под слоями насыпанной земли покоились древние могилы предков первых купцов-меценатов, Маштаковых да Жернаковых, а ныне сновали малыши, сбивая в кучи свои и чужие коляски. Она ела мороженое, капая на коленки белым дождем; она, как ребенок, качалась на карусельках, чернея маленькими пятками. И Андрей не бурчал, как ее кавалеры, по поводу того, что она ведет себя по-детски, что все девки как девки, а она… как дура последняя… Они разговаривали. В душе у Юльки просыпались впечатления и знания, полученные за время недолгого ее пребывания на филфаке, еще до той муторной жизни с разнообразными партнерами по дозе и друзьями по шприцу.

Андрей, как оказалось, от литературы и искусства был далек, но именно поэтому внимательно слушал. И даже пытался возражать!

– …А ты помнишь «От заката до рассвета»? – запальчиво говорила Юлька, забегая вперед и размахивая кулачками, просто он волнения. – Помнишь? Кто там погиб в самом конце?

– Все погибли.

– А вот и нет, нет, нет! Пастор погиб, семью которого эти двое бандитов захватили!

– Так и семья у него вроде погибла, – морщил большой белый лоб Андрей.

– Неправда! Там в итоге кто выжил, ну, кто?

– А! Точно! Девушка. Дочь пастора. И убийца этот…

– Опять не угадал! – торжествующе улыбалась девушка. – Из двух братьев только один был убийцей и маньяком. Второй – его этот играет… как его… ну, не сам Тарантино, одним словом! Второй – нормальный гангстерито, такой… типа наш пацан, «по понятиям». Так вот, крови-то на нем нет. Ну, стрелял в кого-то. Ну, завали там десяток человек – полицейских или охранников. Но это его жизнь. И его могли завалить. Но он никогда не убивал невинных, просто так! По фильму это четко видно.

– Ну…

– А его брат убил эту женщину в гостинице. За не фиг делать. Помнишь? Но он – брат гангстера, и, конечно, тот его защищает. Конечно! Так вот, в итоге гибнут ВСЕ. А выживают в логове вампиров этот гангстер и дочка пастора. И все это, Андрюша, очень легко объяснить. Очень легко!

– Допустим. Но как? – упирался он.

– А вот так… – размышляла вслух Юля, запрыгивая на бордюр, изъеденный временем, ведь Нарымский сквер создали тут в конце шестидесятых, давно. – Убийца, которого сам Тарантино играет, погиб, потому что на нем кровь невинных, как собака… Туда ему и дорога.

Она легко шла по бордюру, вытягивая шаги бронзовых ступней в ниточку и умело балансируя на шершавых лезвиях бетонных полосок. Шла, смотря себе под ноги, и говорила:

– Посетители бара… Как он назывался? А, «Крученая сиська». Так вот, шушера эта, пьяницы и мелкие жулики, тоже погибли правильно.

– А сын? Сын пастора, парнишка? Он в чем виноват?!

– Ни в чем. Он сестру защищал. Он как герой погиб, это нормальная смерть. В драматической концепции это вообще позитивно.

– А пастор? Черт, он-то почему погиб? У него же вера, все такое…

– Ага! Вот, вот!

Она с криком спрыгивала на него и висла, как на столбе, подгибая худые ноги. Затем шептала в ухо заговорщически:

– Он совершил самое страшное преступление. С точки зрения христианских грехов. Самое стра-ашное!

– Хм. Убил кого-то? Это… как это? Прелюбодействовал? Или врал? Или что?

– Он РАЗУВЕРИЛСЯ В БОГЕ! После смерти жены, помнишь? Грех неверия, отступничества. Поэтому… – страшным голосом заключала Юлька, поддавая ногой смятую банку из-под «кока-колы», – смерть!

В другой раз она рассказывала ему о Борисе Виане. Это было примерно так, как если бы она просвещала колхозного тракториста на тему высокой ригидности лабильных темпераментов или способов загрузки трамбнейлов по ФТП-соединению.

– Понимаешь, Виан написал тогда дикий, шокирующий роман. Он назывался «Я приду плюнуть на ваши могилы!». В общем, оскорбление памяти мертвых, и все такое. Тем более что для Европы этот совершенно бандитский боевик, кровавый, со всеми делами… ну, это было, как «Механический апельсин» Берджеса… Читал?

– Нет, – уныло признавался Андрей и добавлял, блеснув стеклами очков: – Извини.

Это было дико трогательно. И это нравилось ей до безумия!

– Ничего! Так вот, это был шок. А он на самом деле сделал это… сделал, чтобы показать такое состояние… ну, когда уже все – песец; когда уже делать нечего – крайняя степень решительности. То есть терять абсолютно нечего. Прежняя европейская литература, особенно французская, она всегда строилась на том, что даже в самых жестоких вариантах что-то у человека оставалось. Ну, типа, вера в Бога, или знание, что тебя ожидают, как графа Монте-Кристо, сокровища, или там… идеи свободы, равенства, братства. А у героя Виана ничего не оставалось. Ни-че-го! Кроме насилия и мести. Ты бывал когда-нибудь в такой ситуации?

– Нет.

– Вот и я…

Она хотела сказать: «Вот и я – не была». Но не смогла. Резко, откуда-то из неплотно закрытой трубы сознания, черной жижей хлынули воспоминания: ее ведут, голую, со связанными руками, через лес на Башню эти двое Темных. Ведут по крапиве, которая жжет голые ноги, как кипящее масло, но Юлька этого почти не замечает, потому что она уже приготовилась УМИРАТЬ.

Девушка открыла рот, однако вслед за воспоминаниями пришла и боль, бритовкой полоснула по паху, и Юлька побледнела, едва не поскользнувшись на брошенной кем-то упаковке от чипсов, рванулась к скамейке и плюхнулась на нее, сведя не только бедра, но и ступни, испачканные городской пылью, заплетясь в сплошной узел. Андрей забеспокоился:

– Что, что? Юля, родная, что случилось? Ты порезалась что ли? Ну-ка, дай ногу посмотрю… Я же говорил…

– Не надо, – сквозь зубы выдавила Юлька, обнимавшая свои коленки руками, напряженными, как струна, – не надо, это так… что-то с желудком.

Но она знала: это не желудок. Может, банальный цистит? Вот поэтому она и пошла сегодня к гинекологу. Потому что предыдущий поход недельной давности к другому врачу и заботливо сданные анализы, прозрачные, как слеза, в баночке, никаких отклонений в здоровье не выявили. Худое, истасканное прежней жизнью и едва возрождающееся к новой, тело Юльки было абсолютно здорово. И жадно до этой жизни, как жаден организм кошки, – и потому живуч…

На концерт Дакоты ей очень хотелось сходить. Поэтому она сама быстро переоделась и, стоя сейчас на коврике в прихожей, уперла руки в бока, гневно вопрошая:

– Ты ТАК собираешься идти?! К индейцу, блин, самому настоящему? Снимите это все немедленно! – приказала она гнусавым голосом, пародируя ведущую из какой-то телепередачи.

Он собирался блистать там единственными своими белыми выходными джинсами и тщательно отлаженной синей рубахой. Долой! Через пять минут из шкафа были извлечены старые его джинсы, в которых он когда-то познакомился с Юлькой, и с помощью бритвы превращены в необыкновенно живописные лохмотья. Пара гроздьев булавок, нашедшихся у Юльки в коробочке, достойно украсили эти штаны. Майку она дала ему свою, с жутковатым портретом неизвестного мужика – лидера неведомой Андрею панк-группы «AbraXas Prestigitation», – в глазах которого мерцали красные звезды, а вместо зубов торчали клыкастые знаки доллара. Волосы парню она смочила гелем, превратив их в настоящее воронье гнездо.

– Вот! – удовлетворенно заметила девушка. – Теперь ничего… похож на нормального хиппаря. И забудь про шузы. На улице плюс двадцать, не простудишься!

Адрес сейшена в объявлении был обозначен более чем доходчиво: «Ереванский дом». Это сооружение, ставшее культовым еще лет десять назад, получило известность «благодаря» экономическому кризису в Армении. Строившая его организация обанкротилась полностью, рабочие уехали… а на задах Октябрьского района, за крепостными валами Шевченковского и за сияющей красной пагодой Японского культурного центра «Саппоро», появился дом-башня. Он строился по проекту какого-то архитектора-самородка: круглый, с ромбовидными окошками, рассчитанный на двадцать двухуровневых элитных квартир, – и был в нем предусмотрен всего один подъезд с центральным лифтом, проходящим стержнем посередине. Но успели возвести только стены и лестницы до площадки третьего этажа. Бетонная колба недостроя торчала в русле бывшей Каменки на девять этажей вверх – пустая, гулкая. Сначала ее облюбовали бомжи, но потом любители андерграундной музыки быстро навели порядок и стали там проводить различные рок-тусовки. Большого количества слушателей круглое пространство третьего этажа, с ящиками-стульями и коробками-столами, вместить не могло, но для сейшена на двадцать-тридцать человек – самое то.

Идти к Ереванскому дому можно было не по шумным улицам, а тропой, петляющей по логу, – мимо последних устоявших перед плановым сносом домишек, где теплая мохнатая пыль и коровий навоз, высохший до соломенного шелеста, покрывали дорожки и не было городских битых стекол. А также путь проходил мимо бетонных заборов большой и тоже неоконченной стройки: заливали фундамент для второго жилмассива, такого же уродливого, как и Шевченковский.

Эти бетонные заборы покрылись граффити стараниями многочисленных фанатов, выходящих под сильным впечатлением после каждого концерта, и многие граффити казались весьма художественными. Идти мимо них означало побывать в музее современного молодежного поп-арта, и Андрей сейчас, неуверенно топая не привыкшими к земле босыми ногами, разглядывал граффити, щурясь.

– Круто! – отметил он. – А нам можно будет что-то нарисовать?

– Конечно. Потом… Пойдем, мы опаздываем уже.

У Ереванского дома, стоявшего на безлюдном пустыре, уже кучковались пришедшие, получая из рук маленького парня с курчавыми волосами, видно, администратора, клочки бумаги – билетики. Компенсация затрат по доставке звуковой аппаратуры обходилась всего в сто рублей с человека, из чего можно было предположить, что она выльется в ящик пива для четверых молодых грузчиков, тащивших колонки и усилитель к этому чертовому дому от гравийной дороги, проходящей по низу.

На подходе к месту концерта Андрей оценил мудрое решение Юльки отринуть условности, отказавшись от обуви. Ереванский дом торчал среди распаханных грейдерами и экскаваторами барханов, только не желтых, а состоящих из сплошной красно-бурой глины, в которой вязли ноги по щиколотку. Это было месиво – без единого кустика, с редкими вкраплениями щебня. Те, кто не решился на столь радикальный хипповский образ, поплатились: девушки стояли с туфлями в руках, счищая глину со «шпилек», а пацаны, ругаясь, вытряхивали бурый липкий прах из кроссовок. Юлька и Андрей получили из рук администратора билетик. Взглянув на них, таких одинаковых, круглыми черными глазками, парень осведомился:

– Типа влюбленные? Вместе?

– Вместе! – выпалила Юлька с огромным удовлетворением.

– Тогда девушку впускаю бесплатно! – решил администратор. – Проходите… Дакота уже там. Только не мешайте ему до концерта, он медитирует.

Дакота сидел посреди круглого зальчика. От бетонного, шершавого и горбатого пола его отделял коврик-циновка, вышитый явно вручную, с бисером фенечек по краям. Образ индейца двадцать первого века бил по воображению, как прожектор сторожевого корабля пограничников: мощно, сильно, уверенно. Огромный головной убор из перьев – настоящих! – поднимался над его головой на полметра. Кожаные и холщовые одежды, с хорошо заметной ручной стежкой на швах, в беспорядке покрывали его массивную фигуру. А из этого беспорядка торчали только крупные руки красного оттенка и ноги в оранжевых кожаных мокасинах с колокольчиками.

Дакота настраивал гитару, тоже большую, желтую и по виду очень дорогую – впрочем, это мог бы определить только знаток. А лицо индейца будто писано с прежних, еще советских фильмов о Чингачгуке в исполнении Гойко Митича: жесткое, словно топором вырубленное из красного дерева, страшноватое, суровое. Сейчас оно, с закрытыми глазами, склоненное набок – к гитаре, более всего напоминало маску.

– Атас! – шепотом сказала Юлька, усаживаясь на свободный деревянный ящик. – Настоящий Дакота. Гольд.

– Кто?

– Он из североамериканского племени гольдов, я слышала. Это такое племя… на Аляске. Оно откочевало когда-то через Берингов пролив, по льду. Сейчас гольды живут где-то у Салехарда.

– А ты откуда знаешь?

– Умная я такая… Пацан один рассказывал. В прошлой жизни!

Зальчик заполнялся. Обычная разношерстая публика. Хватало тут и гламура, очевидно, чисто внешнего, ибо ни одна из сокурсниц Юльки не позволила бы уронить свое достоинство, ковыляя по этой кирпичной пыли с риском для дорогого педикюра, не усадила бы свою тугую попку, предназначенную совсем для другого, на жесткий и наверняка грозящий занозами ящик. Кто-то расстелил на ящиках платочки, а те, что попроще, бесстрашно ерзали на нем джинсами. Парни присутствовали двух видов: в хайратничках, с патлами, свисающими до плеч, и бритые наголо, с серьгой. Один был даже с дредами, заплетенными, как у ямайского негра, – поперек головы. Между колонками, пиная провода, ходил второй администратор – парнишка в черном с головы до ног, хмурый и озабоченный.

Но вот колонки издали пару возмущенных взвизгов, прочищая свои горла-динамики. К Дакоте подставили подобострастно изогнутый микрофон. Индеец открыл глаза – внезапно, да так, что несколько человек вздрогнули. Глаза оказались разноцветными, как у костромских кошек: один – голубой, другой – светло-коричневый, – и такая сила исходила от них, что не ощутить ее напор было невозможно.

Открыв глаза, он перебрал струны, родив мелодичный звон, и проговорил:

– Меня зовут Дакота. Рад вам.

Он помолчал, снова чутко прислушиваясь к гитаре. Потом продолжил, глуховато, хрипло, с едва заметным, но четким акцентом не нашего, нездешнего человека.

– Если у кого-то есть трубки, достаньте их. Курение трубки – это жертва. Так сказал Кветцалькоатль. Я здесь потому, что так захотел Кветцалькоатль. Он жил в Туле…

При этих словах многие недоуменно завертели головами, а Юлька, поняв, что Андрей тоже подумал о старом русском городе, пихнула его локтем:

– Не тормози! Какая Тула? Это город-царство на земле инков. Тула и Холула…

– Тула и Холу…

– Тш-ш!

– …Кветцалькоатль – бог культурный. Он несет людям знание и силу. Знание, чтобы понимать мир, и силу – преодолевать его, не уничтожая. Кветцалькоатль – кроткий бог, он не любит человеческих жертвоприношений. Ему надо мало для жизни, он не любит излишества. Но он давно исчез и спит в Туле или Холуле, где ожидает своего пробуждения. Он слышит нас, и вы слышите его. Он не может говорить нашим языком. Он говорит горловой песней. Ее я сейчас вам спою. Я спою вам много горловых песен, и вы узнаете, что хотите. Каждый. Послушайте их сердцем. Оно не будет врать.

Несколько человек неуверенно крутили в руках трубки. Но им так и не пришлось их раскурить. Да это и к лучшему, так как каждый второй наверняка обнаружил бы слабое знание этого хитрого инструмента наслаждения, таскаемого многими в карманах сейчас только ради пафоса и значительности. Курчавый администратор появился за Дакотой с дымящейся трубкой в руке, огромной, как кавказский рог для вина, уже дымящей тихонько, и с поклоном передал ее крайнему слушателю. Тот сунул трубку в рот, сделал затяжку и с трудом удержался, чтобы не поперхнуться. Администратор тут же мудро передал трубку другому, показав пальцем: «Только одна затяжка».

– Это что? – забеспокоился Андрей.

Девушка втянула носом воздух. В высушенной солнцем башне он уже давно не пах ничем, кроме пыли, и поэтому любой новый аромат был бы очень легко узнаваем. Юлька еще раз протестировала атмосферу своим обостренным и хорошо знающим ДРУГИЕ запахи обонянием и удивленно проговорила:

– Если там и травка, то в таких микроскопических количествах… Плодами какими-то пахнет. Как в супермаркете, где всякие киви да манго!

– Вообще, – наклонился к ее уху Андрей, – это все страшно вредно, знаешь? На бетоне холодном босиком тебе, кстати, вообще нельзя! Курим это все… А мне что делать? Я же не курю!

– Выкуришь одну затяжку, не развалишься!

Она еще что-то хотела сказать, но тут Дакота заиграл. Мощно заиграл, выдав сильный мотив, который сразу, как порыв ветра, погасил все шепотки и разговоры.

Это не было песней, к которой привыкли многие. Не было эпатажных текстов, столь милых сердцу некоторых товарищей. А любители музыкальных упражнений не могли обсуждать виртуозность гитарного лада. В ткань звука неожиданно вплелся сначала шорох, потом клекот, потом новый звук, напоминающий посвист ветра в безлюдной степи. И далеко-далеко от этих красных песков, от этого каменного столба завыл волк. Этот звук закрутился, затанцевал в узком цилиндрическом пространстве и, возносясь вверх, падал на головы слушателей водопадом, обжигающим дождем. Андрей прикрыл глаза. Впрочем, то же самое совершенно инстинктивно сделали почти все.

А Юлька просто отключилась. У нее родилась знакомая боль в самой срединной точке тела – но она была уже не режущей, а скорее похожей на сладкую немоту, сравнимую с ощущением запретной ласки, – и потекла вверх по телу. Юлька была уже не тут, в недостроенном доме посреди шумного и пробензиненного города.

Она стояла у подножия высокой скалы. Скала поднималась вверх отвесно, она была, как эта башня, почти круглая, но ощерившаяся уступами и обломами по каждой своей стороне. Где-то рядом водный поток, обгладывая камни, шумел и урчал в водоворотах. Выл в ночной тишине волк, и сверху сыпался мелкий дождь. Но дождь попадал лишь на непокрытую голову девушки, и она поняла, что череп ее выбрит до полной гладкости, до самых корешков волос, и оттого так чувствителен: каждая капля будто проникала прямо в мозг, щекоча его.

Она была совершенно нага, но голое тело покрывал какой-то плащ из грубой шерсти, скрепленный на животе застежкой странной формы. Застежка эта слегка давила на живот, отчего-то увеличившийся, выпирающий вперед яйцом. Но она не чувствовала знакомой всем беременным тяжести и дурноты. Напротив, сжатая, скрученная, как часовая пружина, натянутая каждой жилкой голого тела, она стояла на первых ступенях лестницы, которая уходила вверх по извивам скалы, окутывала темнотой, угрожала смертью на каждой своей площадке. Голые подошвы прилипли к каменным ступеням, но те не были холодны – наоборот, горячи. Они давали ощутить кожей стопы каждую трещинку и пяткой – каждый камешек.

Ее путь – наверх. Оставляя внизу шум потока и свист ветра, она поднималась по ступеням. И только капли дождя, разбивающиеся о воспаленный череп, и волчий вой сопровождали ее вверх, не отставая.

Что это? Где она? Что делает? Смутное ощущение металось где-то в уголке, прижатое раздувшимся пузырем ирреальности, как будто стиснутой толпой злого, в час пик, вагона метро, и не могло ничего сообщить, ничего подсказать. Только заунывный, тоскующий вой волка, только легкий шорох каменной крошки, сдуваемой со ступенек, только треск скал, лопающихся от ночного холода. Ее босые ноги, как тончайший детектор, ощупывали эти ступени. И хотя ничего вокруг не было видно, девушка понимала: после многолетнего перерыва она первая поднимается по этой лестнице, до нее ничья нога не касалась ступеней, не тревожила узор песка, нанесенного сюда ветром.

Ее губ что-то коснулось: это сосед слева передал трубку. Совершенно автоматически девушка сделала свою затяжку. Да, не травка, а какой-то табак – благоуханный, может, чуть и разбавленный чем-то дурманящим. Но во сне, в котором путешествовала ее душа, этот аромат растворился в другом запахе – давно не мытого потного тела, лука и мяса.

Страницы: «« 12345 »»

Читать бесплатно другие книги:

Новый цикл из 36 «очерков-прогулок» в книге «Золотая тень Кёнигсберга» открывает читателям малоизвес...
Одной из интересных и важных страниц в тысячелетней истории Русской Церкви является распространение ...
Прощай, альма-матер, здравствуй, взрослая жизнь! Э-э… почти. Осталась сущая мелочь – стажировка. Каз...
Действие нового романа Брайана Герберта происходит между книгами «канонической» части саги – «Мессия...
Герой этой книги очутился в магическом мире без навыков бойца спецназа, без оружия, без способностей...
Когда вам в руки попадает очень интересный справочник, который знает ответы на все вопросы, просто г...