Приключения порученца, или Тайна завещания Петра Великого Синельников Владимир

– А самому думать про мамку можно, очень я по ней скучаю…? Она ведь правда не умерла…?

– Думать то можно, но лучше-ка забудь совсем, а то ляпнешь ешо день-будь. А мамка твоя жива, я сам видел, как её дядьки янычары из моря вытащили, и во дворец отвели. Она сейчас про тебя вспоминает и желает, что б ты меня слухався.

– А тётка Земфира умела?

– Не, И она не умерла, только устала очень и спать легла.

Всё время в пути Алексей возвращался к этой страшной теме, надоумливая Абрама, что он приехал из Африки. А подсказал ему об этом Пётр Толстой.

Он сидел в телеге, с головой укутанный в вонючий овчинный тулуп, и размышлял о том, чем же закончится их необычное и столь рискованное предприятие. – “Странное и опасное дело задумал государь. Ведь если всё будет хорошо, и они все доберутся благополучно до Москвы, а при дворе прознают, каков в действительности султан послал ему подарок, начнётся при дворе великая смута. И Марта и Меньшиков, и царевич Алексей с Лопухиными, все постараются избавиться от нежеланного соперника, а заодно и от всех участников предприятия. А даже и не прознают, если, то зачем государю лишние свидетели. Да и сам государь, сегодня подумал одно – привезли, невинных людей погубили, дитя от матери отняли, а завтра – вдруг не понадобился, или настроение испортилось, али политес того потребует, то загубит он душу невинную и чистую, кровиночку свою родную, и не засумневается. Вот таков у нас ныне государь, такие вот жестокие времена. А ведь, если поразмыслить здраво, мозгами пошевелить, то и прав выходит он – государь – то наш, и не выходит по-другому-то державу строить, кроме как с жестокостью и строгостью такой. По-другому – доброму быть – значит отдать Русь – Матушку на поругание супостатам. А там уже кровушки русской прольётся не меряно. И детей от матерей оторвут, и города спалят, и веру православную уничтожат, всех рабами исделают, как при Батые В этом Пётр, как государев человек, размышляющий и знающий нравы своего времени, не сомневался. Потому и служил ему – Анчихристу, потому как лучше него никто не смог Русь святую защитить и державу преумножить.

Другой проблемой, которая мучила Толстого всю долгую и тяжёлую дорогу, была судьба Саввы и всех участников предприятия. Ведь супостат Мазепа, несомненно, отправил с обозом оправдательное письмо, на случай, если они донесут про измену. – А вдруг как Савва уже в Москве и донёс царю, про дела Мазепины, про его сношение со шведом, а царь вдруг возьмёт да поверит Мазепе, а не Савве, то не сносить нам всем тогда головы, думал Толстой. – А если не донёс, а обоза всё нет и нет, государь, почуяв недоброе, снесёт нам всем башку за то, что не донесли. Вот этого они с Саввой и не обговорили. Вот это засада, так засада. Но отступать уж поздно, карты брошены. Теперь можно положиться только на случай. Надо держаться твёрдо, не лебезить, но и не торопиться лезть с доносом. Государь будет расспрашивать о делах посольских о султане и смуте турецкой и о дороге тож. Ежели спросит об Мазепе, рассказать всё, но самому поперёд не высовываться. На том и порешил.

Уже стала зима, телеги сменили на сани, и дело пошло веселей. Сразу за Серпуховом встретил обоз Савва, уже и в парадном мундире, борода вновь отросла. Гарцует на откормленном гнедом коне – красавец красавцем. Счастливая улыбка озаряет его суровое лицо – лицо настоящего воина. Вся компания счастливо обнялась. Надо сказать, что за время похода они срослись-сдружились, стали, как родные братья друг другу. Особенно радовался долгожданной встрече Абрам.

– Дядька Савва, дядька Савва, ты приехал, я ждал тебя, я, правда, не плакал, я узе большой, но скучал очень.

– Ах, ты ж дитятко черномазое, родненький ты наш – обнимал его Савва, отворачиваясь от товарищей, что бы спрятать набежавшую нежданную слезу…

Перед Коломной остановились на последний, наверное, уж перед Москвой, ночлег. Крепко выпили напоследок, авось в последний раз вместе.

– Эх, ребята – рассупонился спьяну Алёшка – Ежели б вы знали, если бы ведали, что я чуть было греха на душу не взял. Должон был я вас и дитятю нашего родимого порешить, ежели предприятие наше не удастся, ежели погоня нас одолеет, так государь наш мне повелел, а в заложниках у него – и жена моя молодая, да и двое детишков малых…

– А что, так и зарезал бы нас? – спросил Савва с поддевкой.

– Раньше бы зарезал, брехать не буду, а теперя уж и не знаю.

– Это что, той ночью тогда, на причале?

– А ты чо, значитца всё слыхивал, и мысли мои ведал и ничего не сказал?

– Эх Алёха, Алёха – побратим ты мой дорогой, все мы есть людишки подневольные и собой распоряжаться мы уж не свободны. Вот мы сейчас прибудем ко двору, дитя нашего родного отдадим государю, и что с ним и с нами далее будет, того не ведаем и ведать не можем. Может никогда уж больше и не свидимся, хотя лучших друзей и братьев, в жизни моей беспутной может и не было… – Савва опять прослезился.

– Дядька Савва, не отдавай меня царю, я с вами быть хочу, вы хорошие, я вас очень лублу… – заплакал Абрам.

– А ты запомни, Ибрагим, ты теперь есть государственный человек, тебе теперь не пристало плакать. – Вступил в разговор Пётр Толстой– Ты должён служить там, где тебя определит наш государь, на благо отчизны нашей. Тебе господь дал ум пытливый и душу добрую и ласковую, даром, что черномазый. Так должён ты эти свои свойства и способности, богом нашим Иисусом Христом, данные, определить во благо отечества нашего, во благо народа нашего многострадального. Учися прилежно с усердием, постигай науки всякие, да и нас не позорь и вспоминай с добром и благодарностью. А вам ребята я, старый уже человек, скажу вот что. Много лиха мы пережили за этот год, жизнями своими рисковали и других жизнев не жалели. Да и сейчас ещё не знаемо, как дело обернётся, только вот что я скажу. Жизнь может развести нас и поставить в разные места, а то и друг супротив дружку. Но давайте-ка вот прямо сейчас дадим мы клятву верную, на крови нашей поклянёмся, что не замыслим мы супротив друг друга никакой низкой подлости и корысти, и всегда, когда только возможно будет, когда обстоятельства жизни позволят, будем помогать и друг другу и сыну нашему названному, что б вырос он достойным и верным человеком, отечеству нашему и слуга, и слава и опора. Давайте-ка выпьем крепко братия, за нас, за нашу удачу и за нашу дружбу.

– А можно мне, казаку, слово молвить? – встрял Давыд.

– Ну, давай, говори.

– Я по простому, по казацки, буду говорить. Я простой слуга, денщик, знатца, у Алёхи нашего. Много и в станице и в полку повидал. Моё дело, как говориться, сторона, только вот что я скажу. На погибель мы сейчас дитя отдаём. Сердце моё кровью обливается. Много я сам душ в бою загубил, но ентово хлопчика полюбил я пуще родного. Да и вас всех тоже, и тебя Савва, отчаянная твоя голова, и тебя князь, прости за ради бога, что не по чину говорю, а про тебя Алёха и говорить вовсе нече, ты ж мне как сын родной. Так вота я и гутарю, айда-ка братцы мои на Дон, айда на волю вольную, казачью, будем жить вольно, по совести, и никому подневольны не будем. А то всю жизнь нашу слезьми обольёмся, что такое славное дитятко загубили. Усё, прости Господи, может чего и лишнего сказал…

– Нет, братец, Давыд, нет нам туда дороги, везде государь найдёт. Да и воли уж прежней на Дону нету. Скоро война там будет кровавая, подомнёт пятой своей царь наш вольницу Донскую, снимет шапку Тихий Дон и поклониться – покориться государству Русскому – царю-батюшке. А бегунцами нам жить, по чужбинам скитаться и милости у врагов наших выспрашивать, так то не про нас песня эта будет, вот и выходит, что нету у нас другой дороги, окромя как на Москву сейчас двигаться и за порученное дело ответ держать перед царём нашим. Наша служба и есть вся наша жизнь и определение в ней. А дитятко наше черномазенькое, будем при дворе оберегать, и дай бог не погубим.

Не очень радостным было возвращение. Царь Пётр сначала принял послов от Мазепы. Два дня посольство наше провело в стенах тайной канцелярии, в пыточной башне. За толстыми стенами слышны были ужасные вопли несчастных пытаемых, помещение почти не отапливалось, одинокая свеча тускло озаряла грязевые в потёках серы и застарелой крови кирпичные стены, было холодно и тревожно, по полу шныряли крысы, со стен капала вода, в общем, жуть, да и только. Хорошо ещё, что не разлучали их пока. Ибрагим тихо плакал, жался к Давыду и просил хлебца.

На второй день беглецов наших освободили, поместили уже в гостевых палатах, истопили баньку, накормили, напоили. А к вечеру уже попали они на шумный царский ужин – ассамблею, где вовсю пила и веселилась, танцевала новые европейские менуеты и танцы, пускала фейерверки и любовалась кривлянием придворных шутов. Вся придворная челядь – думские бояре, с бритыми голыми мордами, да в напяленных ни к селу ни к городу напудренных париках, новые царёвы сподвижники, молодые и старые немецкие да голландские дворяне, напыщенные, презрительно поджимающие губы и бравые офицеры, ищущие на балах сомнительных приключений, дочери боярские, в нелепо сидящих на них европейских платьях с оттопыренными задами, красномордые и потные. Пуще всех был весел и разгулен царь. Наливал гостям полные чаши мёду и вин заморских, а також и русского зелена – вина и зорко следил, что б гости были пьяны и лыка не вязали. Когда, кто-нибудь падал с ног от вина, он весело, по-мальчишески заливался громовым смехом, и обращался к Марте своей полюбовнице.

– Ну, каков каналья? Видала, как нахрюкался, аки свинья подзаборная…

– Ну что ж молодцы, показывайте ваше сокровище, подарок султанов. У меня уже два негритоса имеется, я их с карлами да со зверями диковинными заморскими содержу. Что – то мне султан прислал в сюрпризу, поглядим ка на подарок его? Да и повеселимся от души…

Толстой вытолкнул на середину залы совершенно обескураженного и вконец потерянного Абрама.

– Кланяйся царю-батюшке, ирод черномазый, кланяйся да за ласку благодари!..

– Здластвуй господин наш цар батушка. Желаю вам вечно здластвовать и не болеть – тоненьким своим голоском прошептал Абрам.

Придворные угодливо залились ехидным смехом, шут Балакирев, звеня колокольчиками, высунув язык и скорчив страшную рожу, прыгал вокруг в конец оконфузившегося мальчика– Тю-тю-тю… негра чумазая, чур меня, чур меня… Красномордые придворные дамы в корсетах, из которых телеса выпирали, как тесто из жбана, жеманно улыбались и хихикали – Тю… какое уродство, какой ужас, Фи, чучело-то какое, но всё ж государю потеха и утешение.

– Ваше величество – отчаянно смело попытался прервать это издевательство Толстой – ты не смотри, что он чёрного цвету, ты на ум его испытай, на его способности, мальчонка – то умён да сметлив, каких ещё и свет не видывал.

Взгляд Петра стал холодным и жестоким. Как будто и не пил ничего.

– Ну, правда, Петенька, свет мой ясный – встряла Марта, широко и по доброму улыбаясь своей белозубой и открытой улыбкой, – испытай-ка учёность его, ведь не просто же негру Ахмед тебе в подарок прислал, говаривали же, что он учёности и сметливости необыкновенной, а мы все – рабы твои – и посмотрим, что же это за чудо такое. Ну, право, Петенька, испытай…

– Испытай, испытай! – загалдела вся пьяная ассамблея.

Пётр сразу узнал в хлопчике и мать его – негритянку и свои черты, черты Петра, – они явно проглядывали в облике этого малыша.

– Ну, лады, уговорили черти – Пётр сел но край деревянного стула, вытянув свои длиннющие ноги, закурил любимую голландскую трубку. Зелёный ароматный дым клубами заполнил залу.

– А ну-ка скажи нам приятель, как звать – то тебя?

– Звать меня Ибрагим, цар-батушка, но мамка моя звала меня Абрам, в честь праотца нашего, праотца всех народов и племён на земле – Абрам элегантно поклонился.

– Ну, чудно, – засмеялся Пётр – Неужто и впрямь Абрамом кличут.

– Так меня мамка звала, а басурманы Ибрагимом прозвали.

– А что ты знаешь ещё, арифметику можешь ответствовать?

– Знаю господин цар-батушка.

– А ну-ка сложи мне сто рублёв, да двести сорок два рубля!

– Триста сорок два рубля – без запинки отвечал Абрам.

Пётр задавал и задавал вопросы по арифметике, Абрам без запинок отвечал, решая мгновенно в уме задачки на сложение и вычитание. Зала притихла, только шут всё прыгал вокруг и пытался вернуть себе внимание ассамблеи.

– Поди прочь, а то прибью! – рявкнул Пётр. Его всё больше и больше заинтересовывал этот мальчонка. – Ну а геометрию ты знаешь? Фигуры всякие, как их переворачивать и во что они образуются?

– Знаю, цар-батюшка – окрепшим уже голосом отвечал Абрам.

– А что это за фигура такая? – Пётр вытряс уголёк из трубки прямо на батистовую скатерть и нарисовал им дом, в форме трапеции.

– Эта фигура кличется трапецией, а если так нарисовать – Абрам пририсовал в линейной перспективе грани– то получим пирамиду. Такие пирамиды в Египте в древние времена были построены, там ихних царей хоронили…

Пётр от удивления аж крякнул.

– Ваше величество – опять, уже посмелей и уверенней, встрял Толстой– ты его в шахматы индийские испытай, али в карты.

– Нету у меня шахмат. А вот шашки есть. Тащи сюда.

Принесли шашки. Абрам ещё не видел этой игры, и Пётр показал ему, как играть.

Стали играть первую партию. Абрам проиграл, так как не знал ещё про дамок и как берут за фука. Вторую сыграли вничью. В третьей Пётр был разбит напрочь. В четвёртой то же. Зал притих, ожидая вспышки царёвой ярости и дальнейшей расправы. Но после пятой партии Пётр обнял Абрама, расцеловал его и залился счастливым раскатистым смехом.

– Вот, каналья, вот фрукт какой, самого царя раком поставил, вот умница каков а? – с гордостью вопрошал он в залу… – Ну всё подите, все прочь, завтра поговорим о делах, а мальчонку забираю я к себе, на воспитание. Изделаю из него настоящего мужа, будет царю надёжа и опора…

Наутро в своём рабочем кабинете протрезвевший Пётр по очереди допрашивал наших героев о выполнении задания.

Первым давал показания Толстой. Речь шла не токмо о похищении сына, но и о положении в Порте и сопредельных государств, перспективах дальнейшего мира с ней, о европейском политесе и, главное, о возможном и предполагаемом предательстве Мазепы. Пётр высказал своё недовольство позицией Толстого.

– Вот читай, что гетман пишет. На тебя, между прочим, жалуется, что ты де безосновательно его в измене подозреваешь и препоны его службы чинишь. Гетман есть мой лучший друг на Украйне, моя опора в войне с шведским супостатом. Да и от крымцев и турок прикрывает. А как я его в измене уличу да каре подвергну, то весь юг и запылает, и Дон поднимется и в Полесье буза начнётся…

– Государь, я человек маленький, я токмо твои уши, а ты голова. Ты должён поступать, как тебе и державе нашей потребно, а моё дело – тебя во время уведомить и от опастностев предупредить.

– Да как же я могу, каналья ты старая, с Мазепою сношаться и дружбу с ним держать, когда не будет меж нами доверия?

– Государь, доверяй да проверяй.

– Уж не лазутчик ли ты турецкий, уж не шведу ли служишь, старый лис, а ну как проверим тебя шас в пыточной, небось, вся правда-то и выйдет наружу.

– Государь, ты волен поступать, как знаешь, да только не обманись, что б потом локти не кусать, когда этот упырь тебе же самому нож в спину и вонзит. А за дело наше Русское, за тебя, царь-батюшка, я готов и голову сложить, и на пытку пойтить. Ты меня давно знаешь, окромя пользы державе нашей, ни о чём и мыслев в голове не держу.

– Вот тут ещё и Кантемир, господарь Молдавский, на тебя жалуется. Мол загубил ты двух ихних цыганов, а турки возьми да и разори нашего друга барона Ралли, самово в Истамбул под пытки отправили.

– Государь, то дело было, необходимое для исполнения твоего наказа.

– Всё – то ты, старый хрен, знаешь, на всё ответ у тебя есть готовый. Ну вот что, за то, что задание выполнил – благодарю, а за остальное – уволь. Не могу я тебе Софью, сестру мою подлую простить, не могу и всё. Хоть и покаялся ты, да и службу свою верно служишь, да не люб ты мне. На всё-то у тебя своё мнение имеется. Больно уж ты умён да хитёр. Поезжай-ка ты, друг ситный, на годик другой в деревню свою, да подумай про жизнь свою грешную, ты мне здеся не нужён боле пока. Да и в столицах наших гляди не показывайся, пока душа моя не отойдёт. Всё, пошёл вон. Видеть тебя не могу, прохвост старый.

С Саввой у Петра разговор попроще был. Выспрашивал царь про Мазепу, а особенно про Петра Толстого, не замети ли он, Савва, за ним каких-нибудь действий, что бы на измену похожи были. Савва твёрдо отвечал, что ничего такого не видел, а наоборот, всё их мероприятие завершилось столь успешно, благодаря его, Петра Толстого уму, верности царю и твёрдости духа. Царь криво, недовольно улыбался, но назначил Савве поощрение – две тысячи целковых, орден святой Анны, и наказал на новое место службы – во Францию, к послу тамошнему, князю Долгорукому.

С Алёшкой Пётр вообше говорил сквозь зубы всего минут десять. Поблагодарил за службу и наградил деньгами и поместьем на Северской Украйне, деревней Раздоры.

– Да, кстати, у тебя там сосед будет добрый, Александр Данилович Меньшиков. Я думаю – вы поладите и будете добрыми друзьями. Отвези семью свою в деревню, а сам возвращайся в полк. Он теперя в Польше стоит, Сашка Меньшиков той ратью командует. На прощанье всё-таки расцеловал и за службу поблагодарил.

В последний раз встретились друзья в кабаке, на окраине Москвы, крепко выпили, подрались с гвардейцами, набузили и навсегда, как им думалось, расстались.

Расстаюсь и я на время со своими друзьями, коих успел уже полюбить, и чью судьбу не мыслю уж без судьбы великой и ужасной, многострадальной отчизны нашей.

Постскриптум:

Через два месяца уже, Пётр вызвал Петра Андреевича Толстого из ссылки и вновь направил его послом в Стамбул. Ещё через полгода он вызвал и Савву Рагузинского из Франции и направил его в Молдавию и Бессарабию, к Кантемиру, налаживать балканскую торговлю и готовить православные народы к возмущению против басурман. Торговал Савва лисьими и соболиными мехами, поставлял оружие в Сербию и Грецию. Участвовал вместе с Шафировым в подкупе Великого Визиря для освобождения государя из Прутского плена, вместе с Петром Толстым вёл переговоры с султаном Ахмедом об условиях перемирия. В 1913 году основал в Москве на Покровке, торговую свою факторию.

Алёшка же Синельник доблестно воевал в Польше, в армии Меньшикова, отступал из-под Гродно и Минска, получил за подвиги дворянское звание и чин лейтенанта. Прославился при Лесной, участвовал в обороне Полтавы, сыгравшей решающую роль в Полтавской победе. Во время Прутского похода вместе с Давыдом попал в плен, бежали по старой, известной им уже дороге. В 1713 году переведён в московский гарнизон, где исполнял должность помощника коменданта.

А встретились они с Саввой только через десять лет после описанных похождений, в Москве. И ждали их новые, не менее захватывающие приключения. Но это уже другая история.

Из дневника Петра Андреевича Толстого, написанного им в ссылке в деревне Ямы Курской Губернии

Писано от января месяца числа 17 года 1705

Сегодня проснулся я в философическом настроении. Душа моя требует осмысления драматических событий в моей жизни, случившихся в последнее время. Здраво размышляя – неспокойна судьба моя. За свои неполные 60 лет прожил я столько жизней, что хватило бы и на несколько поколений. Видел я и взлёты и падения. Бывал заговорщиком и раскаялся потом, обучился мореходному искусству в зрелом уже возрасте, стал послом государевым и тайным шпиёном. Теперь вот в ссылке прозябаю уже как месяц. Верю я, чует моё сердце, что ещё много предстоит мне пережить и испытать.

Меня неизбывно мучает вопрос, который, я сам себе ежечасно задаю. На благо ли отчизне моей выполнил я государево поручение – привёз Петрова сына Абрашку? И на благо ли ему оторвал я его от матери? Попал оный эфиёпский отрок, душою нежной и утончённой, умом пытливым и талантом одарённый редкостно, в страну варварскую и дикую. Не на погибель ли я его отдал, не на растерзание ли тирану и деспоту кровавому я его обрёк?

Но, положим, остался бы оный отрок в полоне турецком. И использовал бы его Ахмед Паша, как Гришку Отрепьева, как приманку для возведения смуты в Руси. И была бы его судьба ещё более горькая, лютая и страшная. Уж кому что на судьбе писано. Вырастет он здесь, дай бог, человеком умным и честным, будет служить он отчизне нашей верой и правдой и произведёт потомство, коему передастся его душа. И будет потомство оное – гордостью государства нашего. Так, что как ни поверни, как ни терзай душу свою, я поступил правильно, и за деяния мои не должен я испытывать стыда.

Ведь чем больше будет в державе нашей умных и добрых людей, тем быстрее избавится отчизна наша от дикости и рабства векового, тем быстрее воспримет она науки и искусства народов, западных и восточных, тем легче и свободнее будут жить и смерды и господа, наполняя пределы отчизны различными благами и удовольствиями. Но обязательно ли проходить столь кровавый и жестокий путь по дороге к счастливому завтра? И что будет, когда великого государя нашего не станет? Кто унаследует дело его, мысли его, не пойдёт ли всё прахом, как не раз бывало в истории человеков? Как должно организовать власть в державе нашей, что бы дело не умирало и что бы кровь человеческая не зря была пролита?

Нету в миру, во всей истории, таких примеров для подражания. Нету нигде справедливого и человеческого управления. Монархи, справедливые и мудрые государи, уходят, и за троны ихние, за власть и господство происходит смута и братоубийство. Там же где дворяне, да бояре ограничивают волю монарха, там везде смута и ослабление государства. Взять, к примеру, Речь Посполитую, где шляхтичи короля выбирают на сейме. Там брат выходит войною на брата, а некогда могучая Империя ныне стала как игрушка в руках европейских монархов. Народ, смерды чёрные, гибнут и нуждаются в хлебе, а шляхта продаёт родину свою за поместья и злато. Нет и у меня ответа. Не постиг я пока премудрость эту…..

Писано от января месяца числа 20 года 1705

Продолжу некоторых мыслей своих изложение. Облегчение положения народа нашего вижу я токмо в повсеместном введении образованности и грамоты. Токмо образованность смягчает нравы народные, т. к. образованный человек и работу свою делает лучше, накапливая и преумножая богатства народные, и семьёю своею дорожит и чистоту телесную и духовную блюдёт. Вот пример, токмо обучения детей дворянских в государствах европейских наукам да грамоте, преумножил и силу нашу военную, усилило ремёсла и торговлю. Но этого мало – народ наш, смерды чёрные, ныне в рабстве прозябают да в темени – вот и нету счастия в земле нашей. А кабы каждый хрестьянин свободен был бы свою землю содержать, да и грамоте учён был, то тянулся б он к свету, к наукам разным, и не было бы в мире сильнее и счастливее народа и все народы и все племена тянулись бы к нам и с нас пример благочестия стремились бы брать…….

Писано от февраля месяца числа 1 года 1705

Подумал я намедни и о богатствах наших бескрайних. Во благо ли они нам даны? Богата страна наша и минералами и рудой железной и медной и землями и лесами и зверьём разным и пашнями плодороднейшими не обделена. А используем мы это богатство непотребно. Народ прозябает в нужде да бедности. Урожаи снимаем в три разы менее, чем в каменистой и горной Италии. Леса истребляем, рудники обрабатываем до запустения. Все изделия железные и медные, орудия труда хрестьянского в Европе закупаем, сами делать не научились. Кожи наши как и ситцы, тонки и вонючи, рвутся, как тряпки. Надобно бы нам таким образом ремёсла устроить, что бы товара нашего весь мир искал купить, что бы корабли были лучшие в мире. Вот государь наш мастер на все руки, а флот в Воронеже в реке держит. Через десять – двадцать лет от этих неимоверных трудов только гниль и останется. Нешто не знает он, что в несолёной воде дерево гниет в три разы быстрее. Надобно бы государю доклад написать…..

Писано от февраля месяца числа 5 года 1705

При всей огромности страны нашей, при пространствах наших немереных нету у нас надлежащей связи между частями её. Дороги все непроходимые, леса разбойные. Токмо несколько почтовых дорог и имеется. Письма деловые по нескольку месяцев в пути прибывают. Отсюда и ненадлежащее исполнение воли государевой и проистекает и мздоимство всякое на местах и в губерниях. То же и в армиях наших – один енерал не ведает, что другой выполняет. Вот во флоте флаги сигнальные имеются, знаки другим кораблям дающие. Надо бы заглянуть в архивы государевы, как было организовано почтовое дело у татар поганых, у Батыевой орды. Как это им удалось, вот так вот – вторглись в пределы и рассыпались по Руси. А потом все вместе в нужный час возьми да и собрися на реке Сити и всё русское воинство и погуби, а воины русские ничего про то и не ведали.

Ещё пример. Сколь много народа зазря гибнет в бою при линейном строе воинов. Весь убийственный огонь из орудий да из мушкетов прямо по человекам направлен и разит их немеряно, кои человеки по уставам правильного боя не должны уклоняться от пули и огня. А держат их всех такою плотною массою, что бы они команды единовременно выполняли. Вот кабы была бы у них какая-нибудь такая штука, что б каждый солдат или офицер на расстоянии команду слышал да и единовременно исполнял бы её, то мог бы оный солдат и от огня убийственного схорониться и порядок войсковой соблюсти. Не было бы тогда сильнее и успешнее в деле ратном той армии. Как это дело ранее исполняли ратники конные татарские? Надо бы архивы почитать, да и технику китайскую изучить…

Писано от февраля месяца числа 13 года 1705

Намедни получил я письмо от Меньшикова Александра Даниловича. Удивительный всё-таки феномен – этот сатрап. Ума и отваги необыкновенного. Но совершенно неграмотен и не благороден. За последние годы приобрел оный царедворец на государя нашего огромное влияние. Он, конечно, замечательный воитель, но и вор при этом необыкновенный. Государь пока милостиво дозволяет ему запускать по локоть руки свои в казну державную. Пока государь в здравии пребывает, пока он полон энергии и расчётливости, оный вор не очень опасен для государства нашего. Но стоит, не приведи господь, государю захворать, или власть свою ослабить, этот воришка и державу разорит и по ветру пустит все промыслы наши. Вот это будет настоящий деспот. Самые страшные деспоты вырастают из бывших рабов.

Пишет мне Сашка о пребывании крестника нашего, Абрашки, при государе. Пишет, что полюбил царь подарка нашего всею душою. Мол, лично с ним занимается науками всякими, к коим у Ибрагима способности необыкновенные. Не понял я токмо, пошто князь написал мне, когда два года ничего уж не писывал. Да и не сообщил ничего важного, а просто так написал, так, мол, и так, все, мол, у меня хорошо, государь и за Нарву и за Дерпт отблагодарил, да и за то, что армию из Минска без потерь, вывел, тоже спасибо на людях сказал. Что-то это письмо должно означать? Надо хорошенько подумать.

Писано от февраля месяца числа 20 года 1705

Получил намедни письмо от самого государя. Пишет, что простил он меня, душой отошёл – очень уж ему Абрам нравится и сметлив мол, он и умён и сердцем добр да ласков. Просит государь меня на Москву явиться да и приступить к прежним своим посольским делам в Стамбуле. Ну что ж, ссылка моя закончилась. Послужим ещё государству нашему. Хорошо бы и с друзьями моими повидаться – с Саввой да с Алёшкой. Ну ладно, пусть там, как бог решит……

Часть вторая

Виктор Петрович

Глава первая

Заговор

Проживала ранее посадская девка Глашка в граде Звени городе. Была у отца кой-какая торговлишка, хомутами торговал, упряжью, да кожей сыромятной. Было в семье пятеро детишков, Глаферья третьей уродилась. Девка ладная да видная росла. Уже двенадцати годов сиськи соком налились, огольцы соседские так и норовили, то за сиську ухватиться, то за жопу ущипнуть. Отбивалась, визжала, но честь блюла. По четырнадцати годов полюбил её сосед, кузнеца сынок, Андрюха. Сперва просто так по вечерам гуляли, разговоры разговаривали, хороводы водили, потом втихомолку и тискаться стали. Дело, в общем, к свадьбе и шло, да проезжал как-то барин один столичный в карете, немец али француз, девку увидал, из окошка высунулся и поманил, покажи мол, девица красная, как до тракта московского доехать. Глашка возьми да и подойди к карете. Дверца-то приоткрылась и сильные руки втащили её в карету, чья-то мягкая ладонь зажала рот, кучер хлестанул коней, и тройка унесла девицу красную по морозному тракту.

Домой вернулась через три дня, под глазами синие круги, губы обкусаны, малахай весь испачкан. Вещички собрала молча в узелок, отец было кнутом замахнулся, но поглядел на дочь свою опозоренную, кнут выронил и заплакал горючими слезами. Мать закрыла лицо платком и тихо причитала. Молвила только, что Андрюха намедни из дома ушёл, барскую усадьбу подпалил да и в леса к лихим людям подался. Вышла Глашка на московский тракт и одна пошла по снегу морозному в Москву стольную. Никто во след ей ни слова доброго не сказал, ни обругал словами грязными. На утро, как полагается, ворота дёгтем измазали, на этом всё и закончилось.

А Глаферья до Москвы всё ж дошла. На работу в гостиный двор устроилась, полы мыть, товары перекладывать нанялась. Ночевала, по-первому, в ночлежках, потом дали ей и койку свою в подвале каменном, жалование положили за добрую работу, да характер укладистый. Вот так и прижилась она в столице. К осени родила Глашка мальчонку, да помер он через пол-года от холода. Через десять лет она располнела, лицо всё красное, как морковь, стало. Но дела шли на лад, работала она уже при посольском приказе, управляла прислугой. Никому в любви не отказывала, родила четверых детишков, слыла бабой хозяйственной и не скандальной. Приходил как-то отец, денег на хозяйство просил. Мать уже померла, сёстры замуж повыходили. Об Андрюхе не слыхать ни чего было. В общем, жизнь наладилась.

Как-то зимой, под вечер уже, постучал к ней в помещение солдат на одной ноге. Усищи седые, сивый такой, культяпкой стук-стук.

– Здеся ли проживает раба божья Глафира Бурдюгова?

– А чо надо– то, добрый человек, я она и есть.

– Знаком ли тебе, добрая женщина, Андрей Головин, Звени города уроженец?

Глафира так и ахнула: «Господи, откуда, что, жив ли, помнит ли, простил ли?»

– Проходи мил человек, присядь, отведай пищи нашей простой. Может и вина хочешь испить. Если видел или слыхал чего… Проходь в горницу.

Быстро накрыла стол, хлебца, капусты квашенной, яичко варёное да бутыль вина зелена и пару стопочек. Скинул солдат шинель, перекрестился истово на образа да и за стол присел.

– Ну со свиданьицем, сохрани господь!

Выпили, закусили, солдат раскурил люльку свою казачью, пустил клубы душистого самосаду и начал неторопливо свой рассказ.

Встречал он де Андрюху в кровавом девятом годе в Полтавской баталии. Обороняли они град русский Полтаву от супостата свейского Карлы. Давыд, так звали солдата, денщиком был у барина своего, Алёшки, значит, Синельника лейтенанта знаменитого, а Андрюха в ополчении был. Отваги был несказанной. Швед, как его на валу увидит, разбегается во все стороны, крошил он его, супостата, саблей своей, как траву на лугу летнем. Алёшка его и к ордену представил. Славу он заслужил и любовь товарищев своих. Нрава был весёлого, но жгла его тоска, и местью он горел лютою. Незадолго до освобождения, при последнем штурме, получил парень свой осколок под сердце. И перед кончиною своею, просил он Давыда разыскать любовь свою незабывную, да сказать ей, что никогда он зла на неё в сердце не держал, а токмо жалел очень, и характер свой клял, что не смог обиду свою побороть и жизнь наладить. Все годы об ней только и думал, ни одной бабы не попробовал, а мечтал только, что найдёт он её, любовь свою единственную… Да вот не пришлось…

Страницы: «« 123

Читать бесплатно другие книги:

Духи, призраки и приведения тысячи раз появлялись в нашем мире. Чувствительный полиграф («детектор л...
При Соломоне взошло в полном блеске то, что посеял его предшественник, царь Давид. Народ наконец смо...
В основу нового военно-приключенческого романа известного писателя Богдана Сушинского положены малои...
Геополитика рассматривается ныне как непосредственный инструмент решения многочисленных проблем, пос...
В основу романа положены малоизвестные события, связанные с деятельностью и гибелью одного из наибол...
Зима 1945 года. Война проиграна. Это понимают и союзники, и немецкое командование. Только Гитлер и к...