Нательный крест, или Двенадцать прелюдий - Солоницын Алексей

Нательный крест, или Двенадцать прелюдий
Алексей Алексеевич Солоницын


Новая повесть и рассказы известного писателя Алексея Солоницына рассказывают о тех движениях души, которые ведут человека к высшему, горнему, дают силы преодолеть самые тяжкие испытания и прийти к вере.

Герои писателя – музыкант Алешин из повести «Нательный крест», подростки из рассказов – выдерживают удары жизни потому, что осознают, что путь ко Христу лежит через страдания, очищающие душу, открывающие путь к жизни вечной.

Особняком стоит рассказ «Встреча, которой не было», в котором автор раскрывает неожиданную похожесть характеров государя императора Николая Второго и Антона Павловича Чехова, описывает предполагаемую встречу своих любимых героев накануне их ухода из жизни.








Алексей Солоницын

Нательный крест или двенадцать прелюдий. Избранные рассказы



Допущено к распространению Издательским Советом Русской Православной Церкви (ИС 13-309-1734)




От автора


Эта повесть о том, как человек открывает для себя Вечное, Небесное, то есть, как он приходит к Богу. У каждого человека свои пути, свои «начала». Мой герой музыкант, и в его образе, конечно же, есть то, что характерно для творческого человека, в том числе и для автора этих строк.

Мой герой ездит с гастролями по стране и миру, посещает города, где прошли его детство и юность. Герой вспоминает, как и почему он пришел ко Христу, когда и как он ощутил высшие подъемы духа, присутствие Божие. Каждое такое событие в его жизни – как святынька, лежащая в его нательном крестике с ковчежцем.

Поясню, как выглядит такой крестик. Лицевая и оборотная его стороны скреплены крючочком или винтиком, и когда их откроешь, крестик, как шкатулка, может беречь самое драгоценное – например, частички мощей великих святых.

Путь героя повести был долгим, трудным – как и для многих людей его поколения, которым приходилось скрывать свою веру, а потом, через волнения и страх, прийти к радости первого причастия уже в зрелые годы.

Теперь поясню, что такое прелюдия. Это музыкальное произведение, которое предшествует основному сочинению композитора. Сначала прелюдии были свободной формы, лишь потом оформились в самостоятельные музыкальные произведения – как у Фредерика Шопена, например.

Вот и в этих рассказах, составленных в повесть, мне хотелось показать предчувствие Божественного света, стремления, порой неосознанного, к высшему, горнему.



Алексей Солоницын




Нательный крест или Двенадцать прелюдий


«…Вижу, шатается по деревянному тротуару пьяный солдат в совершенно растерзанном виде. Подходит ко мне: «Купи, барин, крест серебряный, всего за двугривенный отдам: серебряный!» Вижу в руке у него крест, и, должно быть, только что снял с себя, на голубой, крепко заношенной ленточке, но только настоящий оловянный, с первого взгляда видно, большого размера, осьмиконечный, полного византийского рисунка. Я вынул двугривенный и отдал ему, а крест тут же на себя надел, – и по лицу его было видно, как он доволен, что надул глупого барина, и тотчас же отправился свой крест пропивать, уж это без сомнения.

…Вот иду и думаю: нет, этого христопродавца подожду осуждать. Бог ведь знает, что в этих пьяных и слабых сердцах заключено».

    Ф. М. Достоевский, «Идиот»







Экзамен

прелюдия первая


– Послушай, Серга, что же ты раньше-то не сказал? Ты же для них просто клад! Там же сплошь маменькины сыночки. Да еще эти… золотые…

– Позолоченные, – ответил Алешин, уже пожалев, что сказал Коле Степанову, такому же, как и он, абитуриенту, что играл за юношескую сборную в баскетбол. – Мы же в консерву поступаем, а не в физкультурный.

– Ну, и что? Разве не знаешь, что спортсмены везде ценятся? Впрочем, и без этого тебя примут. Я же слышал, как ты играл.

– Тебя бы в приемную комиссию, – Алешин посмотрел на Степанова, дружески улыбнувшись ему. Поселили их в одной комнате в общежитии, экзамены сдавали в одном потоке, во время вступительных экзаменов по специальности оказались рядом. С тех пор стали держаться друг друга. Может быть, еще и потому, что оба были иногородние, не москвичи, не из «золотых», как они звали московскую молодежь. Сегодня им предстояло писать сочинение, то есть сделать всего лишь последний шаг – обязательный, но уже почти ничего не значащий для поступления, потому что они уже прошли отборочные туры по специальности. Лишь бы не получить двойку, а там будут шансы почти равные с москвичами и баловнями судьбы. Будет пусть и не совсем реальная, но все же возможность поступить не куда-нибудь, а в известную всему музыкальному миру Московскую консерваторию.

Они нашли аудиторию, в которой предстояло сдавать экзамен. Это была обыкновенная комната с обыкновенными столами, потертыми, местами даже в чернильных пятнах. Разве что портреты великих музыкантов, висевшие на стене, говорили о том, что это консерватория.

Доска такая же, как в школе. Окна высокие, хорошо промытые, сквозь которые ломится в эту напряженную тишь летнее солнце, заливая светом много потрудившиеся столы и сидящих за ними юношей и педагога, немолодую женщину с ухоженным, несколько надменным лицом. Лицо это говорит о том, что оно, прежде всего, столичное, музыкальное, принадлежащее к самому образованному слою населения страны.

– Для работы вам дается три часа. Сейчас вам раздадут чистые листы, я напишу на доске темы сочинений и вы приступите к работе. Работу следует сдать вот на этот стол, – и она показала пальцем на угол стола, возле которого стояла. Палец был длинным, с наманикюренным ногтем. – Если возникнут какие-то вопросы, можно обратиться ко мне или к моей помощнице, Эльвире Владимировне.

Помощница была из студенток, миловидная девушка с прической «бабетта», какие бытовали в шестидесятые, «под Брижит Бардо», в летнем платье, синими цветочками на белом фоне; Алешин это хорошо запомнил. Запомнил он и ее лицо – приветливое, когда она раздавала листочки со штемпелями в левом углу первой страницы; слегка удивленное, когда заметила, что Алешин все не приступает работе; потом явно тревожное, даже несколько отчаянное, когда пошел уже второй час, а Сергей все не начинал писать.

Темы для сочинений были простыми – образы Онегина и Печорина, «лишних людей» у Пушкина и Лермонтова, показ героизма в романе «Как закалялась сталь», и третья, тоже про героизм, но уже в литературе о Великой Отечественной войне.

Писать про Онегина и Печорина Алешину было как-то совестно – это уж совсем по-школярски. Ничего, кроме общих фраз, здесь не скажешь. Получится примитив, если писать и про Павку Корчагина – ну кто же не читал эту книгу, а если и не читал, то фильм-то уж обязательно видел.

Третья тема казалась Сергею самой привлекательной, но он не знал, с чего начать, как к ней подступиться. Можно, конечно, взять Шолохова, – тут есть о чем писать. Но и здесь возникали затруднения – имена героев он не мог вспомнить, а не упоминать их нельзя. Да и пересказывать сюжеты тоже казалось несерьезным занятием.

Коля сидел за столом впереди Сергея.

Несколько раз он оборачивался и видел, что Алешин сидит, задумавшись, и все не начинает писать.

– Ты чего? – зловещим шепотом сказал он. – Начинай!

Сергей поднял на Колю глаза, кивнул, успокаивая.

Эльвира Владимировна обратила на них внимание. Это произошло в середине второго часа. Она подошла к столу, за которым сидел Алешин, увидела, что его экзаменационные литы чисты.

Этот юноша со сросшимися бровями, черноволосый и черноглазый, на незнайку не похож – слишком серьезен. Такой не может не знать Пушкина и Лермонтова, Островского и Шолохова. Почему же не пишет? Уже половина времени прошло!

– Вы не можете выбрать тему? – шепотом спросила она.

– Нет, я выбрал. Про войну.

– Так приступайте! Осталось чуть больше часа.

– Сейчас, – сказал он и посмотрел на нее так, словно она мешала ему. – Сейчас, я только…

– Что? Ну, возьмите хотя бы «Судьбу человека»… Фильм-то вы видели?

– Да.

– Вот… Опишите, как Андрей Соколов ведет себя в концлагере. Как потом встречает мальчишку… Ваню… Помните?

– Да. Коля, сидевший за столом впереди Алешина, снова оглянулся.

– Ты чего?

– Ничего.

Через полчаса Эльвира Владимировна снова подошла к Алешину.

Снова увидела, что он не написал ни единого слова.

– Приступайте, – взгляд ее был проситель ным. Она не могла понять, почему Алешин не на писал ни единого слова. – Прошу вас!

Педагогической дамы в классе не было, и поэтому Эльвира, студентка-отличница старших курсов, уже помогающая педагогам, решилась помочь Алешину. Что-то подсказывало ей, что надо так поступить – ведь этот юноша уже прошел экзамены по специальности, глупо будет, если он сейчас срежется на таком простом экзамене.

– Сейчас, сейчас, – и Сергей крепче сжал руч ку, упрямо вцепившись взглядом в чистый лист бумаги.

«Да, что-то надо писать… Ну да, про войну… А что я знаю о ней? Мне было пять лет, когда кончилась война. Может быть, с этого и начать?»

И он написал первую фразу. И сразу увидел себя, идущего по пыльной, жаркой улице…

«Мы жили в глубоком тылу, в Киргизии, во Фрунзе. На стене в комнате у отца висела карта. Я хорошо помню красные флажки, которые отец переставлял, когда наши войска освобождали какой-то город. Например, Будапешт. Я написал «Будапешт», потому что отец пел: «И на груди его светилась медаль за город Будапешт». Это стихотворение я прочел потом, когда уже учился в старших классах, может быть, в седьмом. И другие стихи Твардовского прочел. И «Василия Теркина», конечно. После этих стихов я больше стал понимать, что такое война. Уже не просто как слова, не просто рисунки, которые я стал рисовать еще в детском садике. Мои рисунки вывешивали на стенде. И не потому, что они были лучше других. А потому, что я уже умел писать. Например: «Смерть фашистским захватчикам!» Или: «За Родину! За Сталина!» Рисовал танки, самолеты со звездами – они сбивали самолеты со свастикой, громили танки фашистов.

Надо сказать и про День Победы. Я помню, как все обнимались, целовались и плакали. У нас во дворе накрыли общий стол. Пришли все, кто жил рядом – наш дом был единственный кирпичный, рядом стояли саманные дома, с глухими дувалами[1 - Дувал – глинобитный забор в Средней Азии.]. В нашем доме жили эвакуированные москвичи, ленинградцы. Двор был довольно просторный – вот там и поставили общий стол. Пришли все соседи. Я потому об этом пишу, что никогда после я не видел таких счастливых лиц. Такой общей радости тоже не видел. В нашей литературе о войне этот день еще предстоит описать. Бои, героизм, конечно, показаны – у Шолохова, например. В романе «Они сражались за Родину». Но об этом не стоит сейчас писать, потому что мне хочется сказать, как я понял, почему мы победили, почему наш народ оказался сильнее всех других.

Я уже учился в классе пятом или шестом. Во Фрунзе, как и в других южных городах, есть летние кинотеатры, под открытым небом. В центре города – кинотеатр «Ала-Тоо», что значит «Снежные горы». К «зимнему» кинотеатру, основному, примыкал летний, более доступный для нас, мальчишек. Он был недалеко от нашего дома. И вот однажды вечером я шел из музыкальной школы. Больше обычного занимался со своим педагогом. Уже стемнело. И вот иду я мимо летнего «Ала-Тоо», и вдруг слышу музыку. Она меня остановила. Я встал, как вкопанный.

Идет фильм, – не знаю, как он называется, – но там играет оркестр, играет так, что все во мне вскипает, заполняет все мое существо и рвется через край. Уже, кажется, невозможно вместить музыку, эти звуки труб и других инструментов, а музыка все нарастает, становится все мощней и величавей. И такой силой, несокрушимостью веет от нее, что я слушаю, и мне кажется, что я иду в бой на врага, и ничто на свете не сможет остановить меня, ничто! Я непобедим, я такой сильный духом, такой могучий и несгибаемый! И со мной плечом к плечу идут такие же, как и я – могучие и несгибаемые!

Уже потом, когда в старших классах отец достал пластинку с записью Седьмой, «Ленинградской» симфонии Шостаковича, я снова и снова, слушая эту музыку, вспоминал, как стоял на улице, у кинотеатра. Как потом, когда я смог идти дальше, заплакал.

И тогда, и сейчас спрашиваю себя: почему на глазах вдруг выступили слезы? Я давился ими, боясь, как бы меня не увидели плачущим. Но слезы прорвались, и я не мог справиться с ними.

Мимо шла соседка, тетя Варя, высокая, худая женщина. Она заходила к маме, помогала ей, и мама отвечала тем же. На войне погибли и муж тети Вари, и старший ее сын. Но она не согнулась, осталась такой же прямой и высокой; только вот глаза ее как будто стали больше из-за того, что под ними возникли серые впадины.



Читать бесплатно другие книги:

Рост бизнеса – серьезный вызов для любого руководителя и предпринимателя. Способность стабильно расширяться, сохраняя от...
Отставной российский генерал Владимир Рыбников приехал в белорусский город Пинск на встречу сослуживцев и был убит неизв...
Наконец-то дошла очередь до Юга и Востока. Великие культуры являют нам эти миры. Две мировые религии там родились и проц...
Когда всемирно известный скандальный режиссер Филиппов решает вернуться из Европы на родину, в далекий северный город, о...
Стремление людей к простому человеческому счастью напоминает полет мотыльков, безрассудно устремляющихся на огонь. Они о...
Брюс Кэмерон написал увлекательную, веселую и трогательную книгу о жизни собаки, а еще – о человеческих взаимоотношениях...