Море – мой брат. Одинокий странник (сборник) - Керуак Джек

Море – мой брат. Одинокий странник (сборник)
Джек Керуак


Еще при жизни Керуака провозгласили «королем битников», но он неизменно отказывался от этого титула. Все его творчество, послужившее катализатором контркультуры, пронизано желанием вырваться на свободу из общественных шаблонов, найти в жизни смысл. Поиски эти приводили к тому, что он то испытывал свой организм и психику на износ, то принимался осваивать духовные учения, в первую очередь буддизм, то путешествовал по стране и миру. Единственный в его литературном наследии сборник малой прозы «Одинокий странник» был выпущен после феноменального успеха романа «В дороге», объявленного манифестом поколения, и содержит путевые заметки, изложенные неподражаемым керуаковским стилем. Что до романа «Море – мой брат», основанного на опыте недолгой службы автора в торговом флоте, он представляет собой по сути первый литературный опыт молодого Керуака и, пролежав в архивах более полувека, был наконец впервые опубликован в 2011 году.

В книге принята пунктуация, отличающаяся от норм русского языка, но соответствующая авторской стилистике.





Джек Керуак

Море – мой брат. Одинокий странник





Jack Kerouac

THE SEA IS MY BROTHER

Copyright © John Sampas, The Estate of Stella Kerouac, 2011

All rights reserved

Jack Kerouac

LONESOME TRAVELER

Copyright © © Jack Kerouac, 1960

All rights reserved

© З. Мамедьяров, Е. Фоменко, перевод, 2015

© М. Немцов, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА




© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА








Море – мой брат

Потерянный роман





Глава первая

Разбитая бутылка


Молодой человек с сигаретой в зуах, засунув руки в карманы брюк, спустился с низкого кирпичного крыльца из вестибюля гостиницы на Верхнем Бродвее и странным манером неторопливо зашаркал к Риверсайд-драйв.

Стояли сумерки. Теплые июльские улицы, окутанные душной дымкой, затенявшей остроконечные очертания Бродвея, кишели толпами праздношатающихся, разноцветными фруктовыми ларьками, такси, автобусами, сияющими автомобилями, кошерными лавками, киноафишами, всеми бесчисленными явлениями, что составляют искрящийся дух летнего карнавала на оживленных улицах Нью-Йорка.

Молодой человек, неброско одетый в белую рубашку без галстука, потертую габардиновую зеленую куртку, черные брюки и мокасины, остановился напротив фруктового ларька и обвел взглядом товар. В худой руке он держал оставшиеся деньги – два четвертака, дайм и пятак. Он купил яблоко и двинулся дальше, в задумчивости чавкая. Все свои деньги он спустил за две недели; да когда же он научится благоразумию? Восемь сотен долларов за пятнадцать дней – как? где? и почему?

Выбросив огрызок и по-прежнему чувствуя, что необходимо успокоить разум какой-нибудь […] канителью, он зашел в табачный магазин и купил сигару. Не зажигал ее, пока не сел на скамейку над Гудзоном.

У реки было прохладно. Позади Нью-Йорк вздыхал и пульсировал, деятельно гудел, словно Манхэттен – расстроенная струна, которую щипала рука некоего нахального и беспокойного демона. Молодой человек обернулся, и его темные любопытные глаза скользнули по высоким крышам города, затем по гавани, где мощной дугой изгибалась вереница островных огней – перепутанные бусы душных капель летнего тумана.

Сигара его горчила, как он и хотел; в зубах она была полна и обильна. На реке он едва различал корпуса торговых судов на якоре. Незримый катерок – видны лишь огни – скользил по извилистой траектории мимо темных фрахтовщиков и танкеров. Со спокойным удивлением молодой человек наклонился вперед, наблюдая за плавающими точками света, что с текучей грацией медленно двигались вниз по реке, его почти болезненную любознательность очаровывало то, что иному показалось бы обыкновенным делом.

Этот молодой человек, однако, не был обычен. Внешности довольно заурядной: рост немного выше среднего, худощавый, с узким лицом, на котором примечательными были выдающийся подбородок и мускулы верхней губы, выразительный рот, легко, но четко очерченный от уголков губ к тонкому носу, и пара спокойных доброжелательных глаз. Однако держался он странно. За ним водилась привычка высоко задирать голову, и все, что попадало в его поле зрения, подвергалось внимательному осмотру сверху вниз с отстраненной гримасой, полной высокомерного и непроницаемого любопытства.

В такой же манере, якобы умиротворенно, он курил сигару и наблюдал за гуляющими по Риверсайд-драйв. Но он был на мели и знал это; к завтрашнему дню у него не будет ни гроша. С тенью улыбки, которую он обозначил, приподняв уголок рта, он постарался вспомнить, как спустил свои восемьсот долларов.

Он знал, что минувшая ночь стоила ему последних полутора сотен. Две недели он пил и в итоге протрезвел в дешевой гарлемской гостинице; оттуда, вспомнил он, поехал на такси в ресторанчик на Ленокс-авеню, где подавали одни лишь тощие ребрышки. Там он и встретил прелестную цветную девчонку из Лиги молодых коммунистов. Он помнил, что они взяли такси до Гринич-Виллидж, где она хотела посмотреть некий фильм… «Гражданина Кейна»[1 - «Гражданин Кейн» (Citizen Kane, 1941) – драма американского режиссера Орсона Уэллса с ним же в главной роли; одна из ключевых лент в истории кинематографа. – Здесь и далее прим. редактора. За поддержку спасибо Сергею Максименко.], что ли? И потом, в баре на Макдугал-стрит, он потерял ее след, встретив шестерых матросов, оставшихся без бабла; они были с эсминца, что стоял в сухом доке. Потом он припоминал, как они вместе ехали на такси, и пели всевозможные песни, и вышли у «Конюшен Келли»[2 - «Конюшни Келли» (Kelly’s Stables) – изначально джазовый клуб, в 1915 г. открытый в Чикаго американским джазовым музыкантом и руководителем оркестра Бертом Келли; чикагский клуб пользовался большим успехом, и после его закрытия в 1930 г. он был воссоздан в Нью-Йорке, где с 1940 г. располагался на 52-й улице.] на 52-й улице, и заглянули внутрь послушать Роя Элдриджа и Билли Холлидей[3 - Дэвид Рой Элдридж (1911–1989) – американский джазовый трубач-виртуоз, один из предвестников бибопа. Билли Холлидей (Элеанора Фейган, 1915–1959) – американская джазовая певица, одна из крупнейших фигур в истории джаза.]. Один матрос, здоровый темноволосый старшина-фельдшер, все говорил о трубе Роя Элдриджа и почему тот на десять лет опережает любого другого джазового музыканта, за исключением разве что тех двоих, которые джемовали по понедельникам «У Минтона»[4 - «У Минтона» (Minton’s Playhouse, с 1938) – джазовый клуб на Западной 118-й улице в Гарлеме, открытый джазовым тенор-саксофонистом Генри Минтоном; известен, в частности, тем, что в описываемый период, вопреки правилам профсоюза музыкантов, давал им возможность регулярно джемовать, что сыграло ключевую роль в развитии бибопа.] в Гарлеме, какой-то там Лестер и Билл Уэбстер[5 - Лестер Уиллис Янг (1909–1959) и Бенджамин Фрэнсис Уэбстер (1909–1973) – крупнейшие американские тенор-саксофонисты эпохи свинга.]; и какой Рой Элдридж выдающийся ум с неисчерпаемыми музыкальными идеями. Затем они все поехали в клуб «Аист»[6 - Клуб «Аист» (Stork Club, 1929–1965) – ночной клуб, основанный бывшим бутлегером Шерманом Биллингзли; с 1934 г. располагался возле Пятой авеню, на Восточной 53-й улице.], куда другой матрос всегда хотел попасть, но так перепились, что их не впустили, поэтому они отправились на дешевые танцульки, где молодой человек купил рулон билетов на всю компанию. Оттуда они двинулись в Ист-Сайд, где мадам продала им три кварты скотча, но, когда они были совсем готовенькие, отказала им в ночлеге и выпнула прочь. Их все равно уже воротило и от заведения, и от девочек, а потому все поехали на западную окраину в гостиницу на Бродвее, где молодой человек заплатил за многокомнатный номер, они прикончили скотч и повалились в кресла, на пол и на кровати. На следующий день он проснулся далеко за полдень и обнаружил трех матросов – те развалились среди нагромождения пустых бутылок, бескозырок, стаканов, ботинок и шмотья. Еще трое где-то блуждали – может, искали бромо-зельтцер или томатный сок.

Затем он медленно оделся, не спеша приняв душ, и ушел прочь, оставив ключ у портье и попросив хозяина гостиницы не беспокоить почивающих приятелей.

Итак, он сидел без денег – осталось пятьдесят центов. Прошлая ночь обошлась в 150 долларов или около того: такси, выпивка, гостиничные счета, женщины, плата за вход в дансинг; хорошие времена на этот раз закончились. Он улыбнулся, вспомнив, как было весело, когда он проснулся несколькими часами ранее на полу между матросом и пустой бутылкой и один его мокасин был на левой ноге, а другой – на полу в ванной.

Отшвырнув сигарный окурок, он поднялся и двинулся через улицу. Затем медленно зашагал по Бродвею прочь от центра, спокойно и с любопытством разглядывая обувные магазинчики, радиомастерские, аптеки, газетные киоски и тускло освещенные книжные лавки.

Возле фруктового ларька он остановился; у его ног жалостливым плачем мяукал маленький котик, и розовый бутон его рта раскрывался сердечком. Молодой человек наклонился и поднял котика. Милый котенок, серый-полосатый, с необыкновенно пушистым для такого малыша хвостом.

– Привет, Тигр, – поздоровался он, ладонью обхватив кошачью мордочку. – Ты где живешь, а?

Котенок в ответ мяукнул, его хрупкое тельце заурчало в руке молодого человека, словно чувствительный инструмент. Юноша указательным пальцем погладил крошечную голову. Тонкую скорлупу этого черепа можно раздавить в руке. Молодой человек прижался носом к кошачьему ротику, и котенок играючи его укусил.

– Ха-ха! Тигренок! – улыбнулся молодой человек.

Владелец фруктового ларька перекладывал товар на прилавке.

– Это ваш кот? – спросил молодой человек, подойдя вместе с котенком.

Лавочник повернул смуглое лицо:

– Да, моей жены.

– Он был на тротуаре, – сказал молодой незнакомец. – Улица не место для котят, его могут сбить.

Лавочник улыбнулся:

– Вы правы; должно быть, из дома убежал. – И он крикнул поверх фруктового ларька: – Белла!

К окну тотчас подошла женщина, высунула голову:

– А?

– Тут твой кот. Едва не потерялся, – крикнул лавочник.

– Пум-пум, – проворковала женщина, заметив котенка на руках у молодого человека. – Принеси его, Чарли; он поранится на улице.

Лавочник улыбнулся и забрал котенка у незнакомца. Слабые коготки неохотно перебрались в новые руки.

– Спасибо! – крикнула женщина сверху.

Молодой человек помахал.

– Женщины, сами понимаете, – поверился ему продавец фруктов, – любят котят… Вообще любят беспомощных. А вот мужиков им жестоких подавай.

Молодой незнакомец скупо улыбнулся.

– Я прав? – засмеялся лавочник, хлопнув его по спине. А потом, ухмыляясь, унес котенка в свой магазин.

– Возможно, – пробормотал молодой человек себе под нос. – Мне-то откуда знать?

Он прошагал еще пять кварталов от центра, практически бесцельно, пока не добрался до кафе-бара возле кампуса Колумбийского универа. Зашел сквозь вращающиеся двери и занял свободный стул у барной стойки.

В комнате толпились пьяницы, сумрак лихорадило от дыма, музыки, голосов и общего беспокойства, знакомого завсегдатаям баров в летние вечера. Молодой человек уже было решил уйти, но тут заметил холодный стакан пива, который бармен только что поставил перед другим клиентом. И он заказал себе стакан. Юноша обменивается взглядами с девушкой по имени Полли, которая сидит в кабинке с друзьями.

Они, как уже было сказано, смотрели друг на друга несколько секунд; затем с непринужденной фамильярностью молодой человек заговорил с Полли:

– А ты куда идешь?

– Куда я иду? – засмеялась Полли. – Я никуда не иду.

Но, засмеявшись над необычным вопросом незнакомца, она поневоле заинтересовалась его мгновенным собственничеством: на секунду он показался ей старым другом, забытым много лет назад, – и вот он наткнулся на нее и возобновил их близость, будто время не имело для него значения. Но она совершенно точно никогда его не встречала. Итак, она уставилась на него в некотором изумлении и подождала его следующего шага.

Он ничего не сделал; просто отвернулся к своему пиву и задумчиво глотнул. Полли, сбитая с толку его нелогичным поведением, несколько минут сидела и наблюдала. Очевидно, ему достаточно было спросить, куда идет она. Кем он себя возомнил?.. вот уж его это не касается. Но почему же он обратился к ней так, словно всегда знал ее и всегда ею обладал?

Раздраженно хмурясь, Полли вылезла из кабинки и подошла к молодому незнакомцу. На вопросы своих друзей, закричавших ей вслед, она не ответила; вместо этого с детским любопытством обратилась к молодому человеку.

– Ты кто? – спросила она.

– Уэсли.

– Какой Уэсли?

– Уэсли Мартин.

– Я тебя знаю?

– Вроде нет, – невозмутимо ответил он.

– Тогда, – начала Полли, – почему ты?.. почему?.. как ты?..

– Как я – что? – Уэсли Мартин улыбнулся, изогнув уголок рта.

– Ох черт! – закричала Полли, раздраженно топнув ногой. – Ты кто?

Уэсли сохранил тень улыбки:

– Я сказал тебе, кто я.

– Я не об этом! Слушай, почему ты спросил, куда я иду? Вот я о чем.

– Ну?

– Ой, да господи боже, что за несносный тип – я задаю тебе вопрос, а не ты мне! – Полли уже кричала прямо ему в лицо; это позабавило Уэсли, и теперь он смотрел на нее во все глаза, открыв рот, замерев в ликовании, безрадостном и притом восхищенном чрезвычайно. Казалось, он вот-вот разразится хохотом, но он так и не захохотал; только смотрел на нее в шаловливом изумлении.

Когда Полли уже готова была обидеться на столь нелестное его поведение, Уэсли тепло пожал ей локоть и вновь отвернулся к своему пиву.

– Откуда ты? – не отступала Полли.

– Вермонт, – пробормотал Уэсли, сосредоточенно наблюдая за манипуляциями бармена у пивного крана.

– Что делаешь в Нью-Йорке?

– Бичую, – был его ответ.

– Что это значит? – по-детски заинтересовалась Полли.

– Как тебя зовут? – спросил Уэсли, проигнорировав ее вопрос.

– Полли Андерсон.

– Полли Андерсон – Красотка Полли[7 - Уэсли вспоминает американскую народную балладу «Красотка Полли» (Pretty Polly) об ужасной судьбе девушки, которую убил и закопал в горах ее возлюбленный.], – добавил Уэсли.

– Ничего себе подкат! – ухмыльнулась девушка.

– Что это значит? – улыбнулся Уэсли.

– Не ерунди… вы все корчите из себя такую невинность, прямо жалко смотреть, – прокомментировала Полли. – Хочешь сказать, в Вермонте не подкатывают? Не ври, я там бывала.

Уэсли не нашел что сказать; он обшарил карманы и достал последний четвертак.

– Хочешь пива? – предложил он Полли.

– Конечно – давай за мой столик; подходи, повеселись с нами.

Уэсли купил пиво и понес его к кабинке, где Полли всех рассадила по-новому. Когда они устроились рядом, Полли представила своего нового друга коротко:

– Уэс.

– Чем занимаешься, парень? – спросил мужчина, которого называли Эверхартом, он сидел в углу, лукаво взирая сквозь очки в роговой оправе.

Уэсли глянул на вопрошающего и пожал плечами. Его молчание очаровало Эверхарта; еще несколько минут, когда компания уже вернулась к непринужденному веселью, Эверхарт изучал незнакомца; раз, когда Уэсли взглянул на Эверхарта и заметил, что тот пожирает его глазами через причудливые очки, их глаза вступили в поединок – спокойный и невозмутимый взгляд Уэсли и ищущий, вызывающий взгляд Эверхарта, взгляд нахального скептика.

Ночь тянулась себе дальше, и девушки, но особенно Джордж Дэй, чрезвычайно раздухарились. Джордж, чья чудаковатость что-то выдумала, теперь смеялся, болезненно кривясь; он пытался донести до слушателей предмет своей радости, но едва доходил до смешной части истории, которая так его развеселила, и готов был поделиться юмором с остальными, его внезапно сотрясал смех. И это было заразительно: девушки хохотали, Эверхарт посмеивался, а Полли, склонив голову на плечо Уэсли, никак не могла перестать хихикать.

Уэсли, в свою очередь, находил затруднения Джорджа такими же занятными, какой прежде показалась ему нетерпеливость Полли, и смотрел на рассказчика, открыв рот, в удивлении широко распахнув глаза, и изумленная гримаса была комична сама по себе, как и все, что ее обладатель желал разглядеть.

Уэсли не был особо пьян: он успел поглотить пять стаканов пива и, с тех пор как подсел к компании в кабинке, пять стаканчиков чистого джина, за который охотно предложил заплатить Эверхарт. Но атмосфера бара, густой дым, запах всевозможного крепкого спиртного и пива, гвалт и постоянный громкий бит из патефона-автомата затуманили рассудок юноши, медленным, бессмысленным, экзотическим ритмом вогнав его в приглушенную покорность. Этого хватило, чтобы Уэсли фактически опьянел; обычно он мог выпить куда больше. Понемногу в конечностях стало покалывать, а голова то и дело раскачивалась из стороны в сторону. Голова Полли потяжелела на его плече. Уэсли, по своему пьяному или, во всяком случае, почти пьяному обыкновению, хранил теперь молчание – упрямое, как и невозмутимость, его сопровождавшая. Итак, пока Эверхарт говорил, Уэсли слушал, но предпочел делать это в полном неотзывчивом безмолвии.

Эверхарт, теперь довольно опьяневший, только и мог, что говорить; и он говорил, хотя публика его, казалось, больше тщилась сохранять нелепую серьезность пьяниц. Никто не слушал, кроме разве что Уэсли с его окольной манерой; одна девица заснула.

– Что я говорю им, когда они интересуются, чем хочу заниматься по жизни я? – нараспев спросил Эверхарт, обращаясь ко всем с чрезвычайной искренностью. – Я говорю им только, чего делать не буду; что до остального, я не знаю, а потому не говорю.

Эверхарт поспешно осушил стакан и продолжил:

– Мое знание жизни исключительно негативно: я знаю, что неправильно, но не знаю, что хорошо… не поймите меня превратно, парни и девушки… Я не говорю, что хорошего нет. Понимаете, хорошее для меня означает совершенство…

– Заткнись, Эверхарт, – пьяно вставил Джордж.

– …а зло или несправедливость означают несовершенство. Мой мир несовершенен, в нем нет совершенства и, таким образом, нет настоящего добра. И я меряю вещи в свете их несовершенства, или неправильности; на этом основании я могу сказать, что не хорошо, но отказываюсь рассуждать о том, что, предположительно, хорошо…

Полли громко зевнула; Уэсли поджег новую сигарету.

– Я не счастливый человек, – сознался Эверхарт, – но я знаю, что делаю. Я знаю, что знаю о Джоне Донне и барде с берегов Эйвона; я умею объяснить студентам, о чем там речь. Я даже рискну сказать, что полностью понимаю Шекспира, – он, как и я, сознавал несовершенство острее, чем обычно подозревается. Мы согласны по поводу Отелло, который, если бы не природная доверчивость и наивность, нашел бы в Яго безобидную и мелкую злобу термита, слабую, беспомощную и равно неуместную. А Ромео с его капризным нетерпением! А Гамлет! Несовершенство, несовершенство! Тут нет хорошего, нет оснований для добра и нет оснований для морали…

– Хватит скрипеть мне в ухо! – прервал его Джордж. – Я тебе не тупой студент.

– Ля-ля! – добавила одна девушка.

– Да! – воскликнул Эверхарт. – «Высокие упования по ничтожному поводу»!



Читать бесплатно другие книги:

В книгу вошли три фантастические повести, общность которых предположена в третьей – «Пограничная крепость». Первая, «Сиб...
Яркие краски африканской природы, удивительные встречи, забавные случаи, полезные советы, душещипательные истории, таинс...
Одним из первых шагов на пути к успешному продвижению себя и своего творчества является создание своего собственного сай...
Маленькая девочка Наташа вышла погудять во двор. Наташа девочка с характером, общительная и любит придумывать разные игр...
Книгу отказались публиковать русскоязычные издательства СНГ.Книга – критический взгляд на происходящее в отечественном и...
В этом сборнике собраны лучших стихотворения, написанные автором в период с 2005 по 2015 год. Основной темой молодого по...