Пчелы мистера Холмса - Каллин Митч

Пчелы мистера Холмса
Митч Каллин


Шерлок Холмс. Игра продолжается
Кончилась Вторая мировая война, но блистательный герой Конан Дойла – непревзойденный Шерлок Холмс – все еще жив. Ему за девяносто, он обитает в Сассексе, занимаясь разведением пчел. В поисках редкого растения, по слухам продлевающего жизнь, великий сыщик, невзирая на преклонный возраст, отправляется в побежденную, пережившую атомные бомбардировки Японию.

Люди по-прежнему ждут от него чудес: только он способен объяснить пожилому японцу, почему и как пропал в Лондоне его отец полвека назад. Шерлок Холмс в романе Митча Каллина был и остается богом. Никому невдомек, что в слабеющей памяти рационалиста прошлое и настоящее, реальность и вымысел давно сплелись в причудливый узор, заставив его пересмотреть многие из своих прежних взглядов и вспомнить свою единственную любовь.





Митч Каллин

Пчелы мистера Холмса



© Д. Харитонов, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®



Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.



© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru/))


* * *


Моей матери, Шарлотте Ричардсон, любительнице тайн и живописных путей бытия, и покойному Джону Беннету Шоу, однажды оставившему меня распоряжаться своей библиотекой


По крайней мере, я был уверен, что увидел наконец лицо, так много значившее в моей жизни, и оно оказалось более человеческим и детским, чем в моем сне. Больше мне нечего сказать, ибо оно тут же исчезло вновь.

    Морио Кито. Призраки

Что это за странный тихий голос, обращенный к пчелам и не слышный больше никому?

    Уильям Лонггуд. Королева должна умереть






Часть первая





Глава 1


Возвратившись летним днем из-за границы, он вошел в свой каменный сельский дом, оставив багаж у двери на попечение экономки. Затем удалился в библиотеку и тихо сел там, радуясь, что окружен книгами и привычностью жилища. Его не было почти два месяца – на военном поезде он проехал через Индию, на корабле Королевских ВМС прибыл в Австралию и затем ступил на оккупированный берег послевоенной Японии. Туда и обратно он добирался одним и тем же бесконечным маршрутом, обычно в обществе шумных солдат-срочников, из которых лишь немногие признавали пожилого джентльмена, обедавшего или сидевшего рядом (этого тихоходного старикана, который вечно искал и не находил в карманах спички, неустанно жуя незажженную ямайскую сигару). Лишь в редких случаях, если осведомленный офицер объявлял, кто он такой, румяные лица в изумлении обращались к нему, оценивая, – ибо, хоть он и опирался на две трости, его спина не утратила прямизны и годы не замутнили проницательных серых глаз; снежно-белые волосы, густые и длинные, как и борода, были зачесаны назад на английский манер.

– Это правда? Вы на самом деле он?

– Боюсь, что мне все еще принадлежит эта честь.

– Вы – Шерлок Холмс? Нет, не верю.

– Ничего страшного. Я сам верю в это с трудом.

Но вот путешествие завершилось, хотя он и затруднялся восстановить в подробностях проведенные вдали от дома дни. Вместо этого вся поездка – ублаготворившая его подобно сытной трапезе – задним числом представлялась ему непостижимой, подсвеченной мимолетными воспоминаниями, которые вскоре превратились в смутные образы и прочно забылись вновь. Зато у него оставались неизменные комнаты его дома, ритуалы размеренной сельской жизни, надежность его пасеки; все это вжилось в него за десятилетия отшельничества и не нуждалось в емкой – а тем паче в скудеющей – памяти. И еще пчелы, которых он разводил: мир менялся, и он тоже, но они оставались прежними вопреки всему. И когда его глаза закрылись и дыхание выровнялось, именно пчела приветствовала его по возвращении – рабочая особь возникла в его мыслях, отыскала его в иных пределах, уселась на горло и ужалила.

Конечно, он знал, что, если пчела ужалила в горло, нужно выпить воды с солью, дабы предотвратить осложнения. Разумеется, прежде всего надо извлечь жало, желательно в первые же мгновения после того, как был выпущен яд. За сорок четыре года пчеловодства на южных склонах Сассекс-Даунса – он жил между Сифордом и Истбурном, ближайшей деревушкой была крохотная Кукмер-Хейвен, – пчелы жалили его 7816 раз (почти всегда в лицо или руку, реже – в мочку уха, шею или горло: причины и последствия каждого укуса были ответственно обдуманы и занесены в одну из многочисленных тетрадей, которые он держал у себя в кабинете в мансарде). Эти умеренно неприятные опыты со временем привели к созданию разнообразных снадобий, применявшихся в зависимости от того, какая часть тела пострадала и как глубоко вошло жало: холодная вода с солью, смесь соли с мягким мылом и половинка сырой луковицы для прикладывания к раздражению; при чрезвычайно болезненных ощущениях иногда помогали жидкая грязь или глина, накладываемые ежечасно до исчезновения опухоли; для снятия же сильной боли, а также чтобы предупредить воспаление, наиболее действенным решением было безотлагательное растирание кожи влажным табаком.

Но сейчас – в библиотеке, дремля в кресле у пустого камина, – он запаниковал во сне, не в силах вспомнить средство против этого внезапного укуса в кадык. Он видел, как там, во сне, стоит в широком поле календулы, сжимая горло худыми артритными пальцами. Опухоль уже росла, набухая под его рукой, как выпирающая вена. Страх охватил его, и он окаменел, а опухоль все увеличивалась (раздуваясь, выпуклость раздвигала пальцы, горло отекало).

И он видел, как выделяется в этом поле календулы на фоне красного и золотого. Нагой, явивший свою бледную плоть над цветами, он походил на ветхий скелет, обернутый в тонкую рисовую бумагу. Пропали покровы его уединения – шерсть, твид – добротная одежда, которую он носил изо дня в день: и до Великой войны[1 - В западноевропейской исторической традиции так называется Первая мировая война (1914–1918). (Здесь и далее – прим. перев.)], и всю вторую Великую войну, и потом, вплоть до девяносто третьего года своей жизни. Его ниспадающие волосы были острижены почти наголо, от бороды осталась лишь щетина на торчащем подбородке и запавших щеках. Тростей, облегчавших ему ходьбу, – тех самых, что лежали у него на коленях в библиотеке, – во сне тоже не было. Но он устоял на ногах, даже когда его горло сдавило окончательно и стало не продохнуть. Жили одни губы, беззвучно хватавшие воздух. Все остальное – его тело, распускающиеся цветы, высокие облака – утратило всякое зримое движение; замерло все, кроме этих трепещущих губ и одинокой пчелы, деловито перебирающей черными лапками по его морщинистому лбу.




Глава 2


Холмс задохнулся, просыпаясь. Он открыл глаза и, прокашливаясь, оглядел библиотеку. Сделал глубокий вдох, отметив косой луч тускневшего солнца в западном окне: свет и тень, упавшая на полированные доски пола и доползшая стрелкой часов до самого края персидского ковра под его ногами, дали ему знать, что сейчас ровно 5.18 пополудни.

– Проснулись? – спросила миссис Монро, его молодая экономка, стоявшая тут же, спиной к нему.

– Совершенно верно, – ответил он, сосредоточивая взгляд на ее хрупкой фигуре: длинные волосы стянуты в тугой пучок, вьющиеся темно-каштановые пряди падают на стройную шею, тесемки коричневого передника завязаны сзади.

Из плетеной корзинки на столе она извлекла кучу корреспонденции (письма с иностранными марками, бандероли, большие конверты) и, как ей было поручено делать раз в неделю, начала раскладывать их в стопки по размеру.

– Вы опять это во сне, сэр. Звук этот, будто задыхаетесь, – опять он у вас во сне, как до отъезда. Принести вам воды?

– Я не думаю, что в настоящую минуту это необходимо, – сказал он, рассеянно нашаривая трости.

– Как вам будет угодно.

Она продолжила раскладывать – письма налево, бандероли посередине, большие конверты направо. В его отсутствие пустой обыкновенно стол заполнился грудами самых разных посланий. Он знал, что там обязательно будут подарки, странные вещи из дальних краев. Будут просьбы об интервью для журнала или для радио и будут мольбы о помощи (потерявшийся домашний питомец, украденное обручальное кольцо, пропавший ребенок и тьма прочей удручающей чепухи, не стоящей ответа). Далее – якобы ждущие публикации рукописи: завиральные и разудалые повествования о его былых подвигах, многомудрые криминологические изыскания, гранки детективных антологий – вкупе с льстивыми прошениями о поддержке, о похвальном отзыве для будущей обложки или, возможно, о предисловии. Он редко отвечал на что-либо в этом роде и никогда не потакал журналистам, писателям или искателям популярности за его счет.

И тем не менее обычно он внимательно прочитывал каждое присланное письмо, изучал содержимое каждой полученной посылки. В этот единственный день в неделю – холодной ли, теплой ли порой – он занимался за столом при горящем камине, вскрывая конверты и вникая в написанное, прежде чем скомкать бумагу и бросить ее в огонь. Подарки, впрочем, откладывались и аккуратно помещались в корзинку, чтобы миссис Монро отдала их тем, кто ведал в городке благотворительностью. Но если послание касалось некоего определенного увлечения, если там не было подобострастных славословий и оно толково отражало заинтересованность тем, что занимало Холмса более всего, – процедурой вывода матки из яйца рабочей пчелы, полезными для здоровья свойствами маточного молочка или, например, новостями в области разведения туземных кулинарных трав вроде зантоксилума перечного (и прочих разметанных по миру курьезов природы, способных, в его представлении, подобно маточному молочку, задержать досадный упадок физических и умственных сил в немолодом организме), – то существовала большая вероятность, что письмо избегнет сожжения; в таком случае оно могло попасть в его карман и пролежать там до тех пор, пока он не сядет за стол в своем кабинете и его пальцы не извлекут письмо для дальнейшего рассмотрения. Порою эти уцелевшие письма куда-нибудь сманивали его: в травяной сад за развалинами аббатства неподалеку от Уординга, где буйно рос загадочный гибрид лопуха и красного щавеля; на пчелоферму под Дублином, где был собран нежданный урожай кисловатого, но не горького меда – оттого что соты оказались покрыты влагой, а погода стояла исключительно теплая; в последний раз – в Симоносеки, японский город, где готовили особое блюдо из зантоксилума перечного, которое, в сочетании с рационом из пасты мисо и перебродившей сои, похоже, обеспечивало местным жителям устойчивое долголетие (поиски документальных свидетельств и сведений из первых рук, имевших отношение к столь редкому, возможно, продлевающему жизнь кушанью, были главным делом его одиноких лет).

– Вам с этим за сто лет не разделаться, – сказала миссис Монро, кивая на стопки писем. Опустив пустую корзинку на пол, она повернулась к нему со словами: – Есть еще, в шкафу в передней, все коробками заставлено.

– Очень хорошо, миссис Монро, – резко отозвался он, надеясь пресечь дальнейшие рассуждения.

– Мне принести остальное? Или подождать, пока вы с этой кучей закончите?

– Можете подождать.

Он взглянул на дверь, показывая, что желает ее ухода. Но она оставила это без внимания, помедлила, расправляя передник, и присовокупила:

– Там столько еще в шкафу – страшно сказать.

– Это я понял. Думаю, пока я займусь тем, что находится здесь.

– Скажу, дел у вас по горло, сэр. Если вам нужно помочь…

– Я справлюсь, спасибо.

Уже пристально он посмотрел на дверь, склонив голову в ту сторону.

– Вы не голодны? – спросила она, нерешительно ступая на персидский ковер, в солнечный свет.

Грозный взгляд, смягченный вздохом, остановил ее приближение.

– Ни в малейшей степени, – ответил он.

– А ужинать вы будете?

– Полагаю, что это неизбежно. – Он на миг вообразил, как она неряшливо трудится на кухне – вываливает на стол требуху, роняет на пол хлебные крошки и вкуснейшие ломти стилтонского сыра. – Вы твердо намерены изготовить ваш сомнительный бифштекс?

– Вы же говорили, он вам не нравится? – удивилась она.

– Не нравится, миссис Монро. Действительно, не нравится – во всяком случае, в вашем исполнении. Зато запеканка с мясом удается вам на славу.

Ее лицо просветлело, хотя она и сдвинула в раздумье брови.

– Вот что: у меня с воскресенья осталась говядина. Можно взять ее – но я же знаю, вы больше любите баранину.

– Воскресная говядина вполне сойдет.

– Значит, запеканка с мясом, – сказала она, и ее голос посерьезнел: – Еще я разобрала ваши чемоданы. Не знала, что делать с тем смешным ножом, который вы привезли, так что он у вас рядом с подушкой. Смотрите не порежьтесь.

Он вздохнул еще глубже и закрыл глаза, совершенно убрав ее из виду.

– Он называется кусунгобу, моя дорогая, и я ценю вашу заботу – не хотелось бы мне быть заколотым в собственной постели.

– А кому бы хотелось?

Он сунул руку в карман, нащупывая недокуренную половину сигары. Но, к своему огорчению, он обнаружил, что где-то потерял ее (не исключено, что сходя с поезда, когда нагнулся за выскользнувшей тростью, – вероятно, тогда сигара и выпала из кармана на платформу и ее затоптали).

– Может быть, – пробормотал он, – а может…

Он поискал в другом кармане, слушая, как туфли миссис Монро сошли с ковра, пересекли дощатый пол и проследовали за дверь (семь шагов, и она покинула библиотеку). Его пальцы сомкнулись на цилиндрическом предмете (почти тех же длины и объема, что наполовину докуренная сигара, но по весу и плотности Холмс тотчас определил, что это не она). Подняв же веки, он воззрился на пузырек бесцветного стекла на своей ладони; всмотревшись – солнечный свет вспыхивал на металлической крышечке, – он разглядел двух мертвых пчел, заключенных внутри, слившихся друг с другом, переплетших лапки, будто смерть застигла их в страстных объятиях.

– Миссис Монро…

– Да? – откликнулась она, развернувшись в коридоре и торопясь обратно. – Что?

– Где Роджер? – спросил он, опуская пузырек в карман.

Она вошла в библиотеку, сделав те же семь шагов, что отмерили ее уход.

– Прошу прощения?

– Ваш сын, Роджер, – где он? Я еще не видел его.

– Но, сэр, он заносил в дом ваши чемоданы, разве вы не помните? А потом вы велели ему пойти подождать вас у этих ваших ульев. Вы сказали, что он будет нужен вам для осмотра.

Растерянность отразилась на его бледном бородатом лице, и замешательство, сопутствующее минутам осознания небезупречности своей памяти, затуманило его (что еще забылось, что еще утекло, как песок сквозь пальцы, и что пока еще известно наверняка?), но он попытался отогнать тревогу, найдя разумное объяснение тому, что смущало его.

– Конечно же так и есть. Утомительное путешествие, понимаете ли. Я мало спал. Он давно ждет?

– Порядочно, даже чаю не попил, но навряд ли это ему в тягость. Пока вас не было, он пекся об этих пчелах почище, чем о родной матери, скажу я вам.

– Неужели?

– К сожалению, да.

– В таком случае, – сказал он, устанавливая трости, – не буду заставлять его ждать еще.

Поднявшись с кресла – трости помогли ему встать на ноги, – он направился к двери, считая про себя шаги – один, два, три, – не обращая внимания на миссис Монро, говорившую за его спиной:

– Мне пойти с вами, сэр? Вы справитесь?

Четыре, пять, шесть. Он не догадывался, что она нахмурилась, когда он с трудом двинулся вперед, не предвидел, что она высмотрит его сигару, как только он покинет комнату (нагнется над креслом, вытянет зловонный окурок из-за сиденья и бросит в камин). Семь, восемь, девять, десять – одиннадцать шагов вывели его в коридор: на четыре шага больше, чем требовалось миссис Монро, и на два шага больше, чем обычно делал он сам.

Несомненно, заключил он, переведя дух у входной двери, некоторой вялости удивляться не приходится; он как-никак объехал полсвета, обходясь без своего всегдашнего завтрака – гренка с маточным молочком; в маточном молочке, богатом витаминами группы B и содержащем существенное количество сахаров, протеина и некоторых органических кислот, он нуждался для поддержания хорошего самочувствия и жизненных сил; лишившись обычной диеты, решил он, его тело и понесло определенный урон, и память тоже.

Но стоило ему выйти из дому, как его разум ободрился зрелищем природы, залитой вечерним светом. Растительный мир не вызывал недоумения, и предзакатные тени не наводили на мысль о пустотах, где обреталась его дробная память. Все в нем оставалось таким, каким было десятилетиями, – и он тоже: легко ступал по садовой тропинке, мимо диких нарциссов и травяных грядок, мимо густо-фиолетовых будлей и тянущегося ввысь гигантского чертополоха, глубоко дыша на ходу; тихий ветерок шелестел в окрестных соснах, и он наслаждался хрустом шагов и тростей по гравию. Он знал: оглянувшись сейчас через плечо, он увидит свой дом, заслоненный четырьмя высокими соснами, увитые розами дверь и окна, сандрики над окнами, выступающие из стен каменные средники; преимущественная часть всего этого будет еле различима за перекрестьями игл и мохнатых лап. Впереди, где кончалась тропинка, простирался луг, обильно расцвеченный азалиями, лавром и рододендронами, за которым обособились несколько дубков. А под дубками, ровными рядами по два улья в каждом, лежала его пасека.

Вскоре он уже шел по ней, и юный Роджер – жаждавший поразить Холмса хорошим уходом, которого сподобились в его отсутствие пчелы, и бегавший от улья к улью без сетки на лице и с высоко закатанными рукавами, – доложил ему, что, после того как рой был заселен в начале апреля, незадолго до отъезда Холмса в Японию, пчелы целиком покрыли рамки воском, построили соты и заполнили медом все шестигранные ячейки. К его восхищению, мальчик даже сократил число рамок до девяти на улей, тем самым освободив пчелам рабочее пространство.

– Превосходно, – сказал Холмс. – Ты замечательно смотрел за ними, Роджер. Я весьма доволен твоим старанием. – Вознаграждая мальчика, он двумя пальцами достал из кармана пузырек и протянул ему. – Это я привез тебе, – сказал он, глядя, как Роджер берет склянку и с легким изумлением рассматривает содержимое. – Apis cerana japonica, или, пожалуй, назовем их просто японскими медоносными пчелами. Что скажешь?

– Спасибо, сэр.

Мальчик улыбнулся ему, и, заглянув в совершенно голубые глаза Роджера, легко поворошив его нечесаные светлые волосы, Холмс улыбнулся в ответ. Потом оба повернулись к ульям, на время умолкнув. Такая тишина в пчельнике неизменно и всецело услаждала его; по тому, как непринужденно стоял возле него Роджер, он судил, что мальчик разделяет это удовольствие. И хотя его редко радовало детское общество, подавлять отеческие порывы по отношению к сыну миссис Монро было нелегко (как, часто задумывался он, эта нелепая женщина могла родить столь многообещающего отпрыска?). Но даже в своем почтенном возрасте он находил невозможным показывать свои истинные чувства, особенно к четырнадцатилетнему ребенку, чей отец оказался в числе потерь британской армии на Балканах и которого, он подозревал, Роджеру отчаянно недоставало. Впрочем, в обращении с экономками и их родней всегда следовало проявлять сдержанность – бесспорно, достаточно было просто стоять рядом с мальчиком: их молчание, как хотелось надеяться, говорило больше любых слов, глаза осматривали ульи, следили за колеблющейся дубравой и созерцали плавное превращение дня в вечер.

Немного погодя миссис Монро с садовой тропинки позвала Роджера помочь ей на кухне. Тогда они с мальчиком нехотя пошли через луг, не спеша, останавливаясь понаблюдать за голубой бабочкой, порхавшей вокруг благоуханных азалий. Перед самым закатом они вошли в сад, рука мальчика мягко поддерживала его за локоть – и та же рука ввела его в дом и не оставляла, пока он не поднялся к себе в кабинет (всходить по лестнице было не самой трудной задачей, но он бывал благодарен всякий раз, когда Роджер служил ему живой опорой).

– Мне прийти позвать вас на ужин?

– Пожалуйста, будь так добр.

– Хорошо, сэр.

И он сел за свой стол дожидаться, когда мальчик снова поможет ему, сведет по лестнице. Пока же он занялся изучением записок, которые набросал до отъезда, таинственных надписей, нацарапанных на клочках бумаги, – фруктоза преобладает, растворяется лучше глюкозы, – значение которых ускользало от него. Он огляделся вокруг и понял, что миссис Монро кое-что позволила себе в его отсутствие. Книги, которые он раскидал по полу, теперь были сложены, пол выметен, но, в соответствии с его недвусмысленным наказом, ни с одной вещи пыль не сметалась. Все сильнее желая курить, он переложил тетради и открыл ящики, ища сигару или, на худой конец, сигарету. Поиск не принес плодов, он отдался избранной переписке и взял одно из многих писем, присланных господином Тамики Умэдзаки за несколько недель до того, как он отправился в свое заграничное путешествие:



Дорогой сэр, я премного рад тому, что мое приглашение серьезно Вас заинтересовало и Вы приняли решение быть моим гостем в Кобе. Само собою, мне не терпится показать Вам множество храмовых садов этой части Японии, а также…


Но и письмо не далось ему: как только он приступил к чтению, его веки сомкнулись и подбородок постепенно свесился на грудь. Во сне он не почувствовал, как письмо выпало из его пальцев, не услышал слабого хрипа, вырвавшегося из его горла. Очнувшись, он не вспомнил календулового поля, в котором стоял, не вспомнил и сна, вновь перенесшего его туда. Вздрогнув, когда Роджер внезапно согнулся над ним, он прочистил горло, глянул в обеспокоенное лицо мальчика и неуверенно проскрипел:

– Я спал?

Мальчик кивнул.

– Вот как… вот как…

– Ужин скоро будет подан.

– Да, ужин скоро будет подан, – пробормотал он, приготовляя трости.

Как и до этого, Роджер осторожно поддерживал его – помог встать с кресла, прильнул к нему у двери кабинета; мальчик проследовал с ним по коридору, вниз по лестнице, в столовую, где, наконец освободившись от легкой хватки Роджера, он сам пошел к большому викторианскому столу золотого дуба и единственной тарелке, поставленной для него миссис Монро.

– Когда я закончу, – не оборачиваясь, сказал Холмс мальчику, – я бы хотел обсудить с тобою дела пчельника. Я хочу, чтобы ты известил меня обо всем, что произошло там за время моего отсутствия. Я не сомневаюсь, что ты сможешь дать подробный и точный отчет.

– Думаю, что смогу, – ответил мальчик от двери, следя, как Холмс приставляет трости к столу, усаживаясь.

– Очень хорошо, – сказал в заключение Холмс, посмотрев через комнату туда, где стоял Роджер. – Встретимся в библиотеке через час. Разумеется, если запеканка твоей матушки не сведет меня в могилу.

– Хорошо, сэр.

Холмс взял сложенную салфетку, встряхнув, развернул ее и заткнул за воротник.



Читать бесплатно другие книги:

«…И вдруг Настя услышала голоса и вздрогнула от испуга, потому что не ожидала увидеть людей в этом уединенном месте. Соб...
Рассказ напечатан в журнале «Реальность фантастики 2004?12», а также вошел в антологию «Лучшее за год 2006. Российская ф...
Рассказ печатался в журнале «Реальность фантастики»....
Игристое вино-шампанское? Дорогой коньяк? А может быть, крепкая русская водка? Нет, нынешние герои М.Бабкина – а все они...