Последний еврей - Барановский Михаил

Последний еврей
Михаил Анатольевич Барановский




Михаил Барановский





Последний еврей

Киноповесть


Наша история начнется и закончится в провинциальном южном городке. Здесь стоят невысокие дома, в которых живут люди с невысокими доходами и скромными желаниями. И на тесных улочках встречаются маленькие вывески: «МИНИ-МАРКЕТ», «МИНИ-БАР», «МИНИ-КАФЕ» и даже «МИНИ-АБОРТЫ».



Мужчина в сером костюме выходит из продовольственного магазина. Это Илья, человек, переживающий кризис среднего возраста, экономический кризис, творческий кризис и абстинентный синдром, как бы подтверждая затертую, как серый костюм, мысль о том, что беда никогда не приходит одна.

Шарф на шее никак не вяжется с костюмом, но выдает в нем (в Илье) свободолюбивую, мечущуюся натуру. В руках у него авоська, которая свидетельствует о консерватизме ее владельца, а также о том, что в ней – два-три десятка куриных яиц. Вдруг одно яйцо проскальзывает в ячейку сетки и вопреки всем законам физики не разбивается, а катится по асфальту. Илья наклоняется, чтобы поднять яйцо, но в этот момент из внутреннего кармана пиджака выпадает бутылка водки и в отличие от яйца разбивается насмерть. Несколько секунд Илья смотрит на мокрое пятно и мелкие осколки. Когда первый шок проходит, он со всей силы грохает авоську с яйцами о тротуар.


* * *

Самое колоритное место в городе, конечно, базар. Любите ли вы базар так, как люблю его я? Это вряд ли.



– Почем эти страсти? Почем эти кровавые куски? – спрашивает на выдохе Рахиль Иосифовна у торгующего мясом выходца с Кавказа.

– Дама, посмотрите, это же не мясо! Это мармелад.

– Молодой человек, я прошу вас, огласите приговор.

– Триста рублей за это чудо вы называете приговором?

Внезапно из-за спины Рахили Иосифовны появляется полная пожилая женщина:

– Здравствуй, дорогая! Вы еще не уехали?

– Ирочка, привет! Все евреи в этой стране делятся на тех, кто уехал, и на тех, кто думает, что уедет. Так что сидим на чемоданах.

– По-моему, уже лет десять, – бесстрастно констатирует Ирочка.

– Ну, ты же знаешь: пока погром не грянет, еврей не перекрестится.

– Ну, как вы? Как Илюша? Чем он занимается?

– Ой, не спрашивай!

– Что такое?

– Пишет пьесу. Называется «Жизнь – говно!».

– Да? Это очень актуально.

– Посмотри, что стало с этим мясом! – резко меняет тему Рахиль Иосифовна.

– Что?

– Оно теперь стоит пятьдесят рублей!

– Как ты думаешь, кто виноват?

– Ты еще спроси – «что делать?».

– Надо ехать?


* * *

Известно, что как самые сочные фрукты, так и самые красивые женщины произрастают в южных городах. За доказательствами далеко ходить не надо. Вот вам явное тому подтверждение. За столиком одного из летних кафе Анна – определенно привлекательная особа неопределенного возраста: между тридцатью и сорока, и ее подруга – Нина, отставная фотомодель, а ныне домохозяйка по социальному положению, а по призванию – бездельница, прожигательница жизни и мужских сердец. Сейчас у Нины в разгаре новый роман.



– Он армянин, Сурен, – рассказывает Нина. – Здесь у него сеть обменных пунктов.

– Валютчик? – гвоздит Анна.

– Нет. Просто он на девяносто процентов состоит из баксов. – Нина предпочитает более развернутые характеристики.

– А что оставшиеся десять процентов? – брезгливо интересуется Анна.

– То, что ты подумала, плюс нос.

– Господи, и этим он зарабатывает кучу денег!

– Не отвлекайся. Так вот, он повез меня в Сочи, знакомить с родителями.

– На кого он больше похож: на маму или на папу? – пытается издеваться Анна.

– Во всяком случае, носом – на маму, а… кошельком, видимо, на отца. Они замучили меня своим хашем.

– Чем-чем они тебя замучили?

– Темнота! Хаш – народное армянское блюдо из баранины, – терпеливо разъясняет Нина. – Там этот хаш на каждом углу, как у нас пункты обмена валют. Один жир! Просто ужас! Посмотри, как меня разнесло от этого хаша.

– Это тебя не от хаша разнесло, а от Сурена.

– Ой, только не завидуй! А то сглазишь.

– Главное, чтобы тебя Борька не сглазил за Сурена.

– А что Борька? Я его вижу? Он уходит – я еще сплю, он приходит – я уже сплю, – вяло оправдывается Нина.

– Может, спать надо меньше?

– С кем? С Суреном или с Борькой? – искренне недоумевает Нина.

– Нет, ты все-таки дура. Если раньше я еще сомневалась…

– Я, по-моему, этого никогда не скрывала.

– Это точно. Может, за это они тебя и любят, – самоуспокаивается Анна.

– Ладно, что это мы все про меня. Давай делись сокровенным.

– Я поняла – мне нужно уехать, эмигрировать.

– Куда?

– Не знаю, неважно… В Америку, в Германию, В Израиль, наконец…

– Ты что, еврейка?

– А что, только евреи хотят эмигрировать?

– Уже даже евреи не хотят. Уже никто никуда не едет. Все только возвращаются.

– А я не как все.

– Ты шутишь?

– Я серьезна, как никогда.

– А что тебя, собственно, здесь не устраивает?

– Да все меня здесь устраивает. Только я устала, понимаешь? Устала от всего того, что меня вполне устраивает. Я хочу все начать с начала, все изменить. Говорить на другом языке, встречать других людей на улице, дышать другим воздухом…

– Отлично! А что с Мишкой?

– А что с Мишкой?

– Мишку возьмешь с собой?

– Нет, сдам в детский дом.

– Ты вообще в своем уме? Куда ты собралась! Да еще с ребенком! Тебе уже за тридцать: грудь обвисает, гипоталамус обмякает, жопа сморщивается… Кому ты там нужна?

– А кому я здесь нужна?

– Ну, и что ты собираешься делать?

– Нужен фиктивный брак. Нужен еврей. Какой-нибудь безденежный еврей, которому я оплачу все затраты, связанные с выездом, а он за это на мне женится и возьмет с собой куда-нибудь: в Израиль, в Америку или в Германию… По большому счету мне все равно.

– Где ты видела безденежного еврея?

– Ну, в семье не без урода.

– Первый раз в жизни вижу женщину, которая хочет выйти замуж за нищего, урода, при этом еще и еврея!

– Нина, фиктивно!

– Ну, и найди себе красивого, умного, богатого еврея и выйди замуж по любви.

– Нет, ты точно дура. Зачем такому, во-первых, уезжать отсюда, во-вторых, со мной?

– Ты сама полная идиотка. Посмотри в зеркало! Ты же себе цены не знаешь!

– Это ты себе цены не сложишь. А у меня грудь обмякает, гипоталамус сморщивается, жопа обвисает…

– Да ладно тебе, ты все перепутала… А мне и здесь хорошо. У меня Сурен есть.

– Сурен – штука такая: сегодня есть, а завтра – нет.

– На завтра у меня Борька есть… Еще со вчера.

– И Борьки завтра может не быть.

– Да что ж ты такое говоришь, гадюка! – выходит из себя Нина.

– Прости меня, родная, – спохватывается Анна, – это я сдуру, прости. Я не это имела в виду.

– Да ладно, не бери в голову. Ты знаешь, я для тебя на все готова. Найдем тебе самого уродливого, самого нищего, такого еврея, что еще поискать. Отправим тебя к матери в Германию, а я буду наезжать с Суренчиком. Он все оплатит по гамбургскому счету. Все, побежала, мне пора. Ауф видер зеен!


* * *

Он прячется в темном шкафу под вешалками-плечиками, под пиджаками и платьями. Здесь пахнет мамой. Здесь пахнет папой. Прижавшись друг к другу, их запахи делятся и множатся, сливаясь и обволакивая, оседая в шерсть-хлопок, оседая в ниточку-ворсинку. В темном шкафу пахнет мужчиной и женщиной тридцати шести лет.

Сейчас их сыну ничуть не меньше. Он открывает скрипучую дверь. Он с трудом забирается туда, под пиджаки и платья. Ничто не выветривается и не исчезает бесследно, ни годы, ни запахи. Все просто меняется до неузнаваемости, как мальчик в шкафу. И если время на Земле везде течет одинаково, то что ему за нужда вдруг останавливаться в одном городке, в одной из хрущевских квартир, в темном платяном шкафу?


* * *

– Илюша, ты где? Илюша! Господи, что ты делаешь в шкафу? Ты здоров?

– Мама, где ты ходишь?

– Тусовалась на базаре.

– Кошмар, ты говоришь как поп-звезда.

– Поп-звезды на базаре не тусуются. А я именно тусуюсь, потому что купить на свою пенсию ничего не могу. Ты что, выпил?

– Хотел, но не донес.

– Что значит «не донес»?

– То и значит.

– Ты яйца купил?

– Купил, но не донес…

– Илья, не делай мне нервы. Посмотри на меня! У тебя совесть есть?

– Была.

– Не донес? Илюша, я очень за тебя боюсь. Если ты сопьешься, я… я… не знаю… Я тоже сопьюсь.

– Мама! Что ты говоришь?

– Ты когда-нибудь встречал еврея-алкоголика?

– Нет.

– Зачем нам создавать исключения, подтверждающие правило? – Рахиль Иосифовна тяжело вздыхает. Только еврейские мамы могут так тяжело вздыхать, глядя на своих детей.

– Все потому, что ты один, – решает она.

– Я не один. Мы вдвоем, – успокаивает ее Илья.

– Мы вдвоем, – снова вздыхает Рахиль Иосифовна. – И ни одного яйца! Посмотри мне в глаза. Что ты делал в шкафу?


* * *

Если правду говорят, что мир тесен, то вы даже не представляете, насколько тесен наш город. За пятнадцать минут откровенного разговора с неизвестным человеком вы можете выяснить, что у вас общий папа, ну, или по крайней мере – двоюродный брат. Поэтому не стоит удивляться, что, возвращаясь с базара с тяжелыми сумками и одышкой, Ирина Семеновна встречает на лестнице своего дома соседку – уже известную нам Анну.

– Анечка! На ловца и зверь бежит, – говорит, еле переводя дыхание, Ирина Семеновна. – Иду и как раз про тебя думаю. Кажется, я нашла тебе подходящий вариант.

– Кто он? – по-деловому спрашивает Анна.

– Он сын одной моей хорошей приятельницы. Зовут Илья. Илюша. Он драматург. Пишет пьесу. Фух… Надо садиться на диету.

– Что за пьесу? – Анна не дает Ирине Семеновне времени на передышку.

– Называется «Жизнь – говно».

– Пьеса что, автобиографическая?

– Ну, нам-то как раз это и нужно, – лукаво замечает соседка.

– Боюсь, что да, – соглашается Анна.

– А я про что?

– Пьеса, наверное, такая же, как и жизнь?

– Вполне возможно. А зачем тебе Шекспир?

– У меня тоже вроде как вот-вот появятся претенденты. Я весь город уже на уши поставила.

– Ну, теперь от женихов отбоя не будет.

– Ладно, нашелся бы хоть какой завалящий. Еврей – не роскошь, а средство передвижения.

– Ну, так что? Договариваться?

– Да, наверное.

– Чем ты рискуешь? Познакомитесь, поговорите, а там, дай бог, все и устроится.

– Ну, давайте попробуем.

– Вот и ладушки.


* * *

– Я злая и расчетливая, – решительно говорит Анна своему отражению в зеркале. – Настоящая стерва.



Знаете, если долго зализывать раны, горький привкус обид и разочарований надолго оседает в шершавости языка, становится привычным и забивает собой все другие ощущения. Дегустаторы определяют это термином «послевкусие».



– Вот и ладушки.



Читать бесплатно другие книги:

Хитрованы из шайки «Червонные валеты» – люди не простые, многие из них принадлежат к высшему обществу. Так что заурядный...
Всем известно, что старые солдаты не знают слов любви. Но именно суровые мужчины, чье сердце давно огрубело, способны ра...
«Перевелись настоящие мужики!». Такие реплики часто можно слышать из уст женщин, обиженных судьбой. «Не перевелись, – хо...
Принадлежать к старинному влиятельному роду – и честь, и проклятье. Анна-Женевьева изведала это в полной мере. Она еще о...
В Подмосковье совершено необычное убийство – трое молодых людей раздеты, оскальпированы, лишены селезенок и уложены голо...