Сотник. Не по чину Красницкий Евгений

– Ну, а дальше что было?

– Дальше прятались… детишки заболели… потом нас боярин Васюта нашел…

– Ну-ка, ну-ка… – Мишка на секунду даже забыл про горло, но оно тут же напомнило о себе саднящей болью. – Вы Васюту искали, или он вас нашел?

– Мы прятались. Он нашел. Ругался с Никодимом… вроде бы, я не слышал.

– Из-за чего?

– Не знаю, но у Левши же все вечно навыворот…

– У кого?

– У боярина Никодима прозвание «Левша». Он же все не так, как другие, делает. Не только руками, у него еще и голова не так, как у всех людей, думает.

«Левша!!! Не хотел называть своего прозвища! У него же левая рука здоровая!»

Мишка сорвался с места и кинулся к зарослям ивняка, в которых оставил Матвея с пленным и опричником Янькой.

– За мной! – раздался за спиной голос Дмитрия.

И бежать-то было всего ничего – меньше полусотни шагов или около того, но этот путь показался Мишке таким длинным! Ветка хлестнула его по лицу, Мишка не обратил на нее внимания, потому что уже видел: Матвей сидит на земле, закрывая лицо руками, и из-под ладоней сочится кровь.

«Слава богу, живой!»

Рядом, скрючившись в позе эмбриона, неподвижно застыл на земле опричник Янька.

«Господи, еще один…»

Не останавливаясь – все потом – Мишка ломанулся сквозь ивняк дальше. Споткнулся, упал, заметил, что кто-то его обогнал, вскочил и попер, раздвигая ветки склоненной головой в шлеме. Когда выскочил на берег, только и успел заметить, как скрывается в камышах спина Никодима Левши. Тут же щелкнуло несколько самострелов (кажется, не попали), и во все стороны полетели брызги от ног отроков, с разбега влетающих в воду. Затрещали камыши…

Сам Мишка с трудом, но удержался на берегу – проблема с горлом никак не облегчилась бы еще и от купания в сентябрьской водичке. Да и самострел… только сейчас вспомнил, что выпустил оружие из руки, когда оно зацепилось за что-то в ивняке.

«Ничего, ребята шустрые, догонят. Да и куда он в реке денется-то с покалеченной рукой? Мотька! Янька!»

Мишка торопливо повернул назад. По дороге сбился с направления и вышел к ребятам вовсе не с той стороны, с какой ожидал. Матвей все так же сидел на земле и ощупывал пальцами расквашенный, прямо на глазах синеющий, нос. Кровь на его лице мешалась со слезами.

«Да-а, силен Левша, как он левую руку-то высвободил? Так, а с Янькой что?»

Опричник, свернувшись клубочком, лежал на правом боку, рядом валялся разряженный самострел, а в двух шагах из земли торчал хвостовик болта.

«По ногам стрелял, да не попал… Так… дышит, пульс есть, крови… крови нигде не видно. И что это может быть? Да понятно что – ногой в промежность получил. Ну, боярин Левша, если живым попадешься, я тебя специально на пять минут наедине с Янькой оставлю… когда оклемается, конечно».

В ивняк с шумом и треском вломился еще кто-то, на этот раз со стороны дома. Мишка поднял взгляд – Артемий с двумя отроками.

«А кто в лавке… тьфу! у дома командовать остался? Бардак…»

Говорить, впрочем, ничего не пришлось – Артемию оказалось вполне достаточно зверского выражения лица сотника, беззвучно, но явно ругательно, шевелящихся губ и вытянутой в сторону дома руки. Ни слова не говоря, поручик развернулся и дернул назад, на ходу осаживая еще кого-то из подчиненных:

– Куда претесь? Назад! Там и без вас управятся!

Двое отроков, прибежавших с Артемием, растерянно топтались на месте, поглядывая то на Мишку, то на пострадавших. Жестами (в очередной раз спасибо Немому) Мишка объяснил им, что требуется, и ребята, дружно подхватив Яньку, поволокли его к воде: в таком деле холодненькое приложить к поврежденному месту – самое то.

– Гы-ы… – гнусаво подал голос Матвей.

Мишка схватил его за волосы (шляется без шлема, раздолбай) и притянул к себе.

– Думаешь, пожалею? А вот те хрен на блюде! Еще и добавлю! Кхе… кхе… Вернемся, каждый день будешь заниматься с Демьяном рукопашкой и ножевым боем! А будешь… кхе… будешь отлынивать, Юльку напущу!

– Гы-ы…

– Козлодуй драный… кхе… раздолбай! – ругаться шепотом было ужасно неудобно. – Ты не только себя, ты и раненого… кхе-кхе… защитить…

Мишка с чувством пнул Мотьку сапогом по заднице, постаравшись, правда, чтобы тому не попало железной подковкой на носке сапога.

– У-у! Гыыв… – Лекарь попытался оттолкнуть Мишку, но тот и сам не собирался продолжать телесное наказание.

– Вот и лечи себя сам… других лекарей нету… кхе-кхе… туды тебя в дедушку Рентгена и аппарат его, эскулап хренов!

До дома Мишка дойти не успел – из леса вылетел рысью отрок, посланный выяснить, как дела у отряда, пустившегося по берегу преследовать ладью полочан, и еще с седла заорал:

– Господин сотник, дозволь обратиться… Егора убили!!!

– Что-что? – И откуда голос взялся? – Как убили?

– Стрелой! Они в ладьях… ну, которые там две были, днища хотели прорубить… наши налетели… они – бежать, а с ладьи стрелами… Наших много побили… и десятника Егора…

– Сам видел?

– Ага… лежит вместе с конем, а из головы стрела торчит.

– А Роська… кхе-кхе… поручик Василий?

– Живой… командовал что-то… а мне же велено поглядеть и назад… вот я и… это самое…

«Все, блин… один остался. Вот теперь по-настоящему один. Что ж делать-то? Спокойно, сэр Майкл! А ну-ка, без паники! Совет опытного мужика – великое дело, но вам-то тоже не четырнадцать лет! Не стоять столбом! На вас же все смотрят, все слышали, что Егор убит. Артемию подать знак, чтобы продолжал распоряжаться, самому отойти и присесть на завалинку… да, и голову опустить, чтобы вашей растерянной морды никто не видел. Вот так: поза “Чапай думает, никому не мешать!”»

Мишка оперся локтями на раздвинутые колени, ссутулился и… все – окружающий мир начал куда-то пропадать, уходить за пределы восприятия. Краем сознания еще отметился голос кого-то из отроков: «Господин сотник…» и окрик Артемия: «Не трожь его…», а потом пришло знакомое еще ОТТУДА противоестественное сочетание пустоты и тяжести и заслонило собой все. Знакомое, повторявшееся не единожды состояние, поначалу вовсе и не связанное с чьей-то смертью…

* * *

Впервые это чувство тяжкой пустоты пришло еще в детстве, в начале шестидесятых годов, на фоне чужого счастья и радостных хлопот – ленинградцы массово переезжали из бараков, чердаков и подвалов в «хрущобы», тогда представлявшиеся новоселам очень даже приличным жильем. Почти каждый выходной день возле длиннющего дома барачного типа, в котором жил Мишка Ратников, появлялись грузовики, в кузова которых перетаскивали небогатую мебель и прочий домашний скарб, сажали детишек и старух (почему-то почти обязательно с фикусами или кошками на коленях) и… на одну знакомую с детства соседскую семью становилось меньше.

Вот так однажды МАЗ, воняющий дизельным выхлопом, увез и девочку, с которой у Мишки Ратникова… ну что там могло быть в двенадцать-то лет? Однако было, и на том месте, которое эта девочка занимала в… (душе? подсознании? мироощущении?), образовалась пустота. И пустота эта оказалась, вопреки всем законам физики, очень тяжелой – так и гнула к земле. А еще у этой пустоты, возможно, тоже вопреки каким-то законам, был свой смысл, выражавшийся в понимании: «Уже никогда…»

Потом это чувство забылось, а через пять лет снова возникло по обыкновенному, но в семнадцать лет трагическому поводу, когда не прошедший по конкурсу в вуз Мишка Ратников смотрел первого сентября на студентов и школьников.

Не то чтобы он так уж любил школу, вернее четыре разные школы, в которых пришлось поучиться за десять лет; слова песни «Школьные годы чудесные» вызывали у Михаила Ратникова скорее саркастическую, чем ностальгическую улыбку. Однако в тот день он понял, что привычный и понятный образ жизни закончился для него навсегда, а что будет дальше?

Впервые за десять лет он оказался вне этого потока, стремящегося в классы и аудитории, и снова пришло ощущение «Уже никогда».

Какими мелкими, смешными, детскими показались ему эти переживания спустя всего два года! Тогда, хрипя издерганными легкими, на подгибающихся ногах, с пальцами, которые непонятно какими силами еще удерживали рукоятки носилок, он тащил по горному склону солдатика, получившего две пули в живот. Тащил, хотя твердо знал, что живым не донесут – Карпаты хоть и невысокие, а все равно горы, и вертолет может сесть далеко не везде. Там-то он и ощутил по-настоящему многотонную тяжесть пустоты, образующейся на месте ушедшего человека, тогда-то и оформилось в четкие, словно высеченные на граните слова, ощущение «Уже никогда».

За полвека жизни ТАМ Михаилу Ратникову еще не раз пришлось пережить подобное. Всякое случалось… Смерти родственников и просто близких людей, ликование дерьмократов при спуске знамени, которому он присягал, проигрыш четвертой избирательной кампании после выигрыша трех предыдущих, камера в «Крестах» вместо защиты диссертации…

Не то чтобы привык – привыкнуть к такому невозможно, – но научился переносить с минимальными потерями и минимальными же внешними проявлениями. Однако однажды выяснилось, что это еще не все. К словам «Уже никогда» добавилась еще одна фраза, если подумать, то пострашнее первой.

Так уж переплелись факты биографии с особенностями характера Михаила Ратникова, что он лет с четырнадцати-пятнадцати мечтал пожить один. Чтобы рядом не присутствовал никто, чтобы не только не выполнять чьих-то просьб или требований, не согласовывать свои действия и режим с существованием пусть сколь угодно близких, даже любимых, людей, но и напрочь отгородиться от окружающего мира небольшим, но исключительно личным пространством. Вот такой «таракан» в голове, порожденный невозможностью побыть одному, когда это необходимо. Не то чтобы это стало навязчивой идеей или просто горячим желанием, но время от времени посещала мысль: «А хорошо было бы… что хочешь, то и делаешь, и никто не видит, и ничего не скажет, или не подумает, или не спросит, и никому не надо ничего объяснять, и все такое прочее…»

Сбылось… Стал жить один. Справил девять дней со смерти жены, проводил гостей, начал убирать со стола… Прямо так – со стопкой грязных тарелок в руках – сел на подвернувшийся стул, и вместе со знакомыми словами «Уже никогда…» пришло: «Не смей больше мечтать – мечты сбываются!» Сказать, что захотелось по-волчьи завыть на луну – ничего не сказать. Кто сам не испытал – объяснять бесполезно. Но выводы сделал.

Не мечтал больше никогда и ни о чем (да и какие, к черту, мечты, когда под полтинник подкатывает?) – только рассчитывал и планировал. Помогло, прямо скажем, слабо: сначала, во исполнение чьих-то чужих планов, загремел за решетку, а потом, опять же по чужим расчетам, в двенадцатый век.

Новое молодое, здоровое тело, впереди целая жизнь, и не надо вздыхать: «Если бы молодость знала, если бы старость могла…», потому что и знаешь, и можешь! Разве это не сбывшаяся мечта? Но ведь не мечтал и не просил!

* * *

«…Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут[4]». Подарок от Воланда? Или не подарок, а предложение, от которого невозможно отказаться? А что вас так сильно удивляет, сэр? Решение жить только планами и расчетами, отказ от эмоций, желаний, мечтаний, страстей – разве это не отказ от человеческой сущности? И ведь у вас все получалось! Ну, почти все. Свой городок, своя дружина, сотник в четырнадцать лет. А сейчас у вас в руках княжеская семья, и вы собираетесь поступить с ней так же, как до сих пор поступали с другими: просчитать мотивации, определить способы воздействия и добиться своего. Ничего же нового – со сколькими людьми вы уже привычно обращаетесь, как с шахматными фигурами? Не о том ли тысячи, а может, и миллионы наивных придурков просили во все века того, у кого не счесть имен, включая имя «Воланд»?

Что, не верите? Атеист вы? Ну и что? Результат-то налицо! Вам нужны еще аргументы? Пожалуйста! Недавно Роська, которого вы чуть ли не за сына держите, подсчитал, что ваше личное кладбище уже перевалило за три десятка собственноручно вами, сэр Майкл, убиенных. Какие чувства вы испытали? Удивление: «Когда это я успел?» И все! Как вам сей факт, досточтимый сэр?

Желаете еще? Да сколько угодно! Припомните, как вы теперь относитесь к когда-то любимым вами персонажам братьев Стругацких – дону Румате и Максиму Каммереру? Как к наивным хлюпикам, рефлексирующим интеллигентам… что там у вас еще из набора уничижительных эпитетов имеется?

Ну как, достаточно или продолжить? Ах, желаете сменить тему? Ну, что ж, можно и сменить. Задумаемся, например, отчего смерть десятника Егора повергла вас в такой шок? Гибель отца Михаила вы тоже перенесли тяжело, но ощущения беспомощного одиночества не возникло. Только ли оттого, что тогда рядом с вами были лорд Корней, потворник Аристарх, Рудный Воевода Алексей и прочие, за чью спину при нужде можно спрятаться, а сейчас не за кого? Не слишком ли просто?

Испугались вы, сэр! Вспомнили фильм «Хроника Сатаны младшего». Там дети просили, чтобы простудившегося мальчика не разбивал паралич, и их просьбу исполнили. Никакого паралича – мальчик умер. А вам захотелось, чтобы Егор не мешал провести успешную и эффектную операцию по освобождению заложников. Ваше желание сбылось, но таким же образом, как и в упомянутом фильме – Егора убили. Значит, теперь не только мечтать, но и желать чего-то, сильно и страстно, тоже нельзя!

Вот она – плата за вторую молодость, за вторую жизнь, за знания, которых нет ни у кого из ныне живущих. Ну как? Запаха серы не чувствуете, сэр? А сатанинский хохот из-за угла не доносится? Нет? Как же так? Ведь все одно к одному складывается? Вот посмотрите: вас буквально преследуют удачи, обстоятельства вам все время благоприятствуют, вас уже, как минимум, десяток раз должны были убить, но вы все время выкручивались. Это – раз.

Вы холодны и расчетливы, манипулируете людьми, как марионетками, давите им на психику фокусами, принесенными с собой из будущего. Вот только что, в самый пиковый момент освобождения заложников вы умудрялись прикидывать «княжна или не княжна?» и на всякий случай изобразили сцену из рыцарского романа. Напомнить вам еще одну сказочку? Про мальчика Кая из «Снежной королевы», которому в глаз попал осколок колдовского зеркала? Это – два.

Вас опасаются даже взрослые воины, но… НО! Вас любят, вами восхищаются, вас закрывают своими телами, жертвуя собой. Вы увели из Михайлова городка сто десять мальчишек, а вернете… даже и сами не знаете, наберется ли хотя бы половина. Напомнить вам сказочку про Крысолова? Он ведь тоже детишек из города увел. Это – три!

Что? Хватит мистики? Вы не верите ни в бога, ни черта? А кто постоянно ищет «путь к храму», но только не к такому, как у всех, а индивидуальному, специально для вас? Кто пытается узреть Бога, но тоже лишь такого, который устроил бы вас? Логическим путем, холодным рассудком вы уже вычислили, что вера, неважно какая, но ВЕРА должна быть, иначе человек обращается в зверя, не сдерживаемого никакими моральными ограничениями. Тем же холодным рассудком вы пришли к выводу, что грешить нельзя, ибо воздастся, но не Высшим Судией, а комплексом причинно-следственных связей.

Ну что ж, если вы вознамерились собрать для личного пользования религию из собственноручно изготовленных кусочков, как из деталей конструктора, то комплект этих деталей должен быть полным – извольте включить в спецификацию и черта. Тем более что его найти гораздо легче, чем Бога – он сам в любую дырку без мыла лезет, вы в этом только что убедились. Он исполняет ваши желания, сэр Майкл, даже не сформулированные, но плату берет не только человеческими жизнями.

Главная плата – превращение вашего сердца в кусок льда, как у вышеупомянутого Кая. Вас медленно, но верно подводят к тому, что нельзя ни мечтать, ни желать; только рассчитывать и планировать. Не так давно вы изволили объяснять мистеру Фоксу, что управление без идеологии – крышевание, беспредел и бесчеловечность. А что такое идеология в обычных человеческих понятиях, без формализации с точки зрения сухих теорий? Да очень просто – мечты и желания! Что такое цель? ЖЕЛАЕМОЕ положение вещей. Что такое идеальная цель? Нечто недостижимое, но к чему надо постоянно стремиться, о чем можно и нужно МЕЧТАТЬ!

Вот от чего хочет заставить вас отказаться эта часть «набора деталей конструктора». Нет, отсутствием цели и стремления к ее достижению вас не возьмешь – против этого восстанет и эмоциональная, и рациональная составляющие вашей личности, а вот подменить цель – это запросто. Личный успех! Все в порядке: идеология есть, управленческий беспредел ограничен некими рамками. Вместо пустых мечтаний и дурацкой романтики – четкие планы и расчеты, обстоятельства – шахматная доска, люди – фигуры на этой доске. И цель благородна – спасение Руси от татаро-монгольского ига.

Только вот, сэр, напрягите-ка память. Как-то, не так уж и давно, вы, глядя на Дударика, сказали себе: «Коллекционируй счастье в детских глазах».

Было? М-да, припоминаете, но уже с трудом. Сейчас-то вас больше радует готовность к бою в глазах мальчишек. А совершенно естественное поведение детишек княгини Агафьи, оказавшихся в центре толпы железных чудищ без лиц, убивающих и калечащих живых людей… Что? А как, по-вашему, вы со своими опричниками в доспехе и с лицами, закрытыми бармицами, выглядели в детских глазах? Вот именно! И этот совершенно естественный детский страх, даже ужас, вызвал у вас всего лишь раздражение, не более того.

Ну как, чувствуете, что вас засасывает идеология личного успеха? А не за ее ли насаждение вы так ненавидели ТАМ дерьмократов-либерастов? Что? Отец Михаил? Ага! Вспомнили, наконец-то! Схватились, как утопающий за соломинку, и совершенно зря! Да, зря. Не соломинка это, а основа основ! Он не учил вас отторгать желания, мечты, эмоции, он учил вас УПРАВЛЯТЬ ими! И был прав! Да-да-да! Тысячу раз «да»! Он сумел не оставить после себя тяжкой пустоты, он и сейчас с вами, и будет с вами до конца жизни. Возможно, это и есть святость, не нам судить…

А есть еще и Великая волхва Гредислава Всеславна. Она говорила вам, сэр, о «цели на всю жизнь» – о мечте! А вы-то обрадовались, что Аристарх-Туробой показал вам способ скрутить ее в бараний рог. И Юлька… сколько чувств и желаний она в вас пробуждает, а вы испугались ее! Сестры, братья, мать… мальчишки, готовые идти на смерть по вашему слову! Они для вас тоже фигуры на доске? Дед… да, он заставляет вас рассчитывать и планировать, но он же и любит вас!

Все!!! Хватит!!! Прекратить истерику!!!»

Мишка до боли, так, что сам охнул, закусил зубами палец на левой руке, мог бы – дал бы сам себе в морду, чтобы прекратить бешеный поток мыслей. Это была паника, именно паника и ничто иное, но гибель Егора, каким бы тяжелым ударом она ни являлась, не должна была повергнуть его в такое состояние: свои сильные и слабые стороны он знал. Значит, имелось что-то еще – более серьезное, из-за чего подсознание било тревогу, но рассудком это еще не понято. Отсюда и паника: есть опасность, очень серьезная, он ее пока не замечает, только что-то такое чувствует. Результат – метание мысли: то в мистику тянет, то в воспоминания (исключительно неприятные) из ТОЙ жизни, то цепляется за светлые образы. Так ребенок, испугавшись чего-то, даже не понимая, чего именно, первым делом кричит: «Мама!»

Это свое свойство Мишка знал очень хорошо – если постоянно всплывают в памяти неприятности из прошлого, значит, в настоящем что-то идет не так. Смерть Егора лишь повод, на самом деле это «не так» связано с чем-то другим.

«Что «не так»? Что-то в недавнем прошлом? Вполне может быть, даже скорее всего – какая-то мелкая, но существенная деталь или обстоятельство, на которое вы, сэр, не обратили внимания или отложили «на потом» и забыли? Хотя может быть и наоборот: что-то неприятное предстоит в будущем, но об этом не хочется думать? Блин, ничего в голову не приходит, но «звоночек» недвусмысленный, пренебрегать им ни в коем случае нельзя! Посидеть, подумать, прогнать в памяти недавние события… в этой суете хрен получится! Дождаться ночи, поговорить с мистером Фоксом? Да, раньше ночи, пожалуй, не выйдет.

А сейчас заниматься тем, чем и собирался. Даже если что-то неверно спланировано, лучше неправильное действие, чем бездействие – железное правило! Неправильное действие можно впоследствии скорректировать, а если ничего не делать и ждать «озарения», то события станут развиваться самостоятельно, без вашего контроля, и неизвестно, куда все вообще заедет. Значит, действуем в соответствии с имеющимся планом».

– Минь… Господин сотник, дозволь обратиться, старшина Дмитрий! – прервал Мишкины раздумья голос Митьки.

– М? Чего, Мить?

– Не получилось у нас живым его взять… ребята сквозь камыши на шум стреляли. Ну и… того.

– Кого «его»? – Мишка натужно возвращался в реальность после «наезда внутреннего собеседника».

– Этого… боярина Левшу. Он там лодку припрятал… ловко так, даже с дерева разведчики не углядели. И где взял-то…

– Где-где… – недовольно пробурчал Мишка. – Они же на княгинину ладью на лодках напали, вот, видать, одну с собой и приволокли. Похоже, Левша не зря к берегу рвался – бросил бы заложников в камышах, а сам со своими людьми в лодку – и поминай как звали. Лодка-то велика? Шестеро в нее поместились бы?

– Да и больше поместилось бы… только далеко ли они без припаса…

– Неважно! Главное, что ему было куда стремиться. Если лодка большая, могли и княгиню с собой уволочь. Без детей, конечно.

– Ага… но мы-то им не дали! Слушай, Минь, а чего теперь-то делать будем? Надо, наверное, к ночевке готовиться. Я отрокам прикажу…

Неожиданно Мишка не то чтобы перестал слушать то, что говорил ему Дмитрий – нет, доклад старшины деловито фиксировался какой-то частью мозга – но в сознании вдруг четко и ясно, словно и не им самим подуманное, а кем-то подсказанное, всплыло ответом на все его недавние метания и сомнения:

«Да раскрой ты глаза, управленец долбаный! Желай, мечтай, верь!!! Управляй, но не фигурами, а людьми, которые живут сейчас, а не в том светлом будущем, которое у тебя либо получится, либо нет. Сумей заставить их верить в то же, во что веришь сам, дай им цель, ради которой стоит не только умирать, но и жить! Иначе дерьмо ты, а не управленец!»

– Ты не знаешь, у нас чего-нибудь вкусненькое есть? – перебил он старшину. – Ну, чтобы детишек побаловать.

От такого зигзага мысли сотника Дмитрий слегка растерялся:

– Это… не знаю. У Ильи-то в обозе, конечно, есть, но до него добираться же…

– А тут? Ни у кого ничего нет?

– Э… О! У Мотьки наверняка есть мед! – догадался Дмитрий. – Только ему Левша, зараза, нос вроде бы сломал. Не до медов ему…

– А все же спроси, Мить. Очень нужно!

Глава 3

Идея была проста: пока княгиня возится с боярыней Соломонией, подкатиться к детишкам; ну не посмеют няньки противиться. Угостить лакомством, успокоить, мол, никому больше в обиду не дадим, скоро домой отвезем; потом развеселить как-нибудь – ведь получалось же с Нинеиными внучатами. Услышит княгиня Агафья детский смех, увидит довольные мордашки, глядишь, и разговор с ней по-доброму сложится. Какая бы она ни была крутая княгиня-соправительница, а мать есть мать – дети важнее всего.

Было, конечно, в этом что-то… некрасивое – использовать детей в своих целях, но самим-то детишкам от этого никакого вреда. Вот только голос… Мотькино полоскание и то ли компресс, то ли просто теплая повязка согрели горло, и Мишке немного полегчало; во всяком случае, говорить, хоть и совсем негромко, он мог почти без саднящей боли.

Все планы порушила «то ли княжна, то ли не княжна»: выбралась из дома, боязливо покосилась на Дмитрия, который раздавал какие-то указания отрокам, и подалась к Мишке.

– Пан Лис…

– Слушаю, княжна… прости, – Мишка притронулся к повязке на горле, – не могу в полный голос говорить.

– Я не княжна.

«Ну вот, облом… Впрочем, может, и к лучшему. Но почему все-таки «пан Лис?»

– И я не пан, и не Лис. Боярич Михаил, – Мишка вежливо склонил голову, – сотник Младшей дружины Погорынского войска. Прости, не знаю, как величать тебя, красна девица.

– Не Лис? Ой, боярышней Евдокией зовусь, – девица ответно поклонилась и указала на щит с изображением «лиса, несущего сияющий крест». – А как же это? Наставник наш отец Паисий сказывал, что есть у ляхов боярин, нечистого зверя на своем знамени имеющий[5]. Вот я и подумала…

– Ну почему же нечистого? В Писании в «Пророчестве о Вавилоне» вовсе и не лисы упомянуты, а шакалы. Просто ошибка при переводе с греческого на наш язык произошла, шакалы-то у нас не водятся, вот и написали «лисы», а на самом деле там так сказано, – Мишка, в который уже раз, мысленно поблагодарил отца Михаила за науку, – «Шакалы будут выть в чертогах их, и гиены – в увеселительных домах».

– Ошибка?! В Писании?!!

Удивление и возмущение Евдокии оказались настолько велики, что Мишке невольно вспомнилась старшеклассница из фильма «Завтра была война»: «Как можно спорить с самим Маяковским?!!»

«Вот так, сэр Майкл, века и тысячелетия проходят, а девочки-отличницы не меняются! Меняются только непререкаемые авторитеты: у этой – Писание, у той – Маяковский, а у постсоветских, наверное, Солженицын… Или у них какой-нибудь гламурный журнал вместо Писания? Хочешь не хочешь, а вспомнишь: “Не сотвори себе кумира”».

– Да не в Писании ошибка, а толмач переврал. Или постарался, чтобы нам, про тех шакалов не ведающих, понятнее было. Так что не пан Лис я и не лях вовсе. Туровские мы.

– А как же… ведь отец Паисий сказывал… и Лис у вас намалеван…

«О, Господи! Ну, девки… порожденья крокодилов! Вот так и поймешь, почему Пушкин был противником женского образования».

– Я тебе, боярышня, потом объясню, прочему у нас лис на щитах. Тебя ведь с делом каким-то ко мне послали?

– Ой, да! Княгиня Агафья Владимировна велит вашему старшему к ней явиться.

– Ну, велеть она может… Гм, ладно. Передай, что скоро буду.

– Она велела немедля!

– Угу. Как только, так сразу.

– А? – не поняла Евдокия.

– Скажи, что внял и не замедлю явиться пред княгинины очи. Только вот нужные распоряжения отдам и сразу приду.

– Княгиня Агафья… – начала было снова боярышня, но Мишка набычился и, уставившись ей в глаза, шевельнул искалеченной бровью.

– Ступай. Передай княгине, что прибуду немедля, как смогу!

Девица, кажется, обиделась: поджала губы, вздернула подбородок и, развернувшись на месте, засеменила к двери. Ну, прямо тебе оскорбленное достоинство во плоти. Мишка чуть не сплюнул вслед. Знаком подозвал к себе ближайшего отрока и велел сыскать Елисея и Елизара, чтобы бросали все и бежали к нему.

Пока дожидался близнецов, отроки Артемия вытолкали из дома какого-то мужика с разбитой в кровь мордой и в разрезанной от ворота до рукава одежде. В прорехе виднелась кровавая полоса на теле: похоже, кто-то пытался перехватить ему горло ножом, но то ли не дотянулся, то ли сам мужик успел отшатнуться…

– Артю… – Мишка поумерил голос, – Артюха, это еще что за диво?

– Лях, под лавкой схоронился, где раненые лежат. Там угол темный, ну вот он, видать, и… того. Вон, гляди! – Артемий указал на разрез на одежде мужика. – Зарезать его, похоже, хотели, да вывернулся как-то. Ну, а морду… это уже мы, чтобы не рыпался.

– Ладно, с ним потом разберемся. Вы там хорошо все посмотрели, больше никто по темным углам не прячется?

– Нет, Минь, все проверили. Там только княгиня со своими да раненые… Все без памяти, а один уже помер, – Артемий обмахнул себя крестным знамением. – А княгиня-то грозна… раненых велит наружу выкинуть, все равно, мол, помрут… а еще про тебя спрашивала: кто, да что, да откуда?

– И что ты?

– А что я? Ты же не говорил, что можно рассказывать, а чего нельзя, вот я пеньком и прикинулся: мне велено только дом от посторонних очистить, а потом господин сотник сам придет и все, что надо, скажет.

– А она?

– Сердитая… даже вроде бы кинуться в меня чем-то хотела, да под руку ничего не попалось.

– Господин сотник, отроки Елизар и Елисей по твоему приказу явились!

«Ну, прям Электроники! И такие же белобрысые… Ладно, придется изображать господина сотника со свитой».

– Вольно, отроки! – Близнецы дружно приоткрыли рты, то ли удивляясь тому, как тихо говорит начальство, то ли прислушиваясь. – Быстренько почиститесь, приведите себя в благообразный вид, шлемы снимите… гребешки с собой?

– Нет, господин сотник, в сумке у седла. Сбегать?

– Артюш, а у тебя гребешка с собой, случайно, нет?

– Есть, – Артемий полез в кошель, висящий на поясе.

– Дай им причесаться, а ляха этого держи под присмотром, потом поспрашиваем. Только сам не уходи, впереди пойдешь, вроде как дорогу мне показываешь.

– Теперь вы, – Мишка принялся инструктировать причесывающихся и отряхивающихся отроков. – Подшлемники уберите… ну вот, хотя бы в подсумки. Шлемы держать на согнутой руке вот так. Помните, что я вам говорил на Княжьем погосте? Сейчас пойдем к княгине Городненской, так что ведите себя благообразно. Стоять по бокам от меня и чуть позади. Я поклонюсь – и вы кланяйтесь, я на колено опущусь – и вы так же, как и я. В разговор не встревать… впрочем, вежество вы и сами понимаете. Так, причесались? Ну-ка дай мне гребень.

Мишка поправил прически близнецам и принялся причесываться сам.

– Артюш, как я выгляжу?

– Красавец! Хоть под венец!

– Поскалься-поскалься у меня… вот в ухо-то заеду. Серьезное дело – с княгиней беседовать идем.

– А что? Еще и лучше! Вдруг она красотой твоей несравненной прельстится?

У Мишки Артюхины шуточки ничего, кроме злости, не вызвали, а тут еще кто-то из близнецов фыркнул по поводу комплимента внешности сотника.

– А то! Кхе-кхе-кхе-е… – Мишка позабыл о сорванном голосе. – Егора убили! А ты мне тут…

– Что?! – ухмылку с лица поручика как ветром сдуло. – Как же мы теперь?..

– А вот так! Самим все придется, ни подсказать, ни удержать от дури некому. Дожили до светлого денечка, вольные птицы теперь… Что, нравится тебе такая воля?

Не дожидаясь ответа от растерявшегося Артемия, Мишка обернулся к близнецам.

– Ты, Елисей… – поправки не последовало, значит, угадал имя в этот раз правильно, – видишь, у меня с голосом беда? Так что, если княгиня плохо расслышит, станешь повторять сказанное мной громко и явственно. Понял?

– Так точно, господин сотник!

Мишка снова обернулся к Артемию, собираясь отдать команду, но запнулся – недавней растерянности в лице, позе и движениях поручика не осталось и в помине: Артюха был строг, сосредоточен и торопливо оправлял на себе пояс, сдвигал на место подсумки, даже попробовал, как выходит из ножен кинжал. Одним словом, демонстрировал полную готовность к любому повороту событий. Жестом указав отрокам, сопровождавшим пленного ляха, отвести того в сторону, он обернулся к Мишке, принял стойку «смирно» и осведомился:

– Прикажешь вести, господин сотник?

«Ну, парень-гвоздь! На всех бы так свалившаяся ответственность действовала!»

– Веди. Елизар, Елисей, идти в ногу, по сторонам от меня и на шаг позади!

* * *

К разговору с княгиней Агафьей Мишка готовился заранее, так же как и к разговору с князем Всеволодом Городненским, но получалось это заметно труднее. О князьях Мишка, худо-бедно, некоторое представление имел. Пусть превратное, пусть никак не связанное с его собственным жизненным опытом, а сформированное исторической литературой, как художественной, так и специальной, но имел. Кроме этого, имелся еще и некоторый опыт общения с мужчинами во власти: партаппаратчиками, чиновниками, секретарями обкома, членами ЦК КПСС, министрами ельцинской РФ, депутатами различных уровней. Да, никто из них не был потомственным аристократом, но все-таки власть. А вот с женщинами…

ТАМ Михаил Ратников был знаком с женщиной – секретарем Ленинградского обкома КПСС, а в депутатские времена довелось пообщаться и с главой «Женской партии», и с лидером Демроссии, и еще с несколькими «карьерными дамами». Из этого общения он вынес твердое убеждение: «женщины во власти» отличаются от женщин обыкновенных по меньшей мере двумя особенностями. Первое: чтобы достичь таких же карьерных результатов, что и мужчина, женщине надо знать минимум вдвое больше, а сил затратить, наверное, вчетверо больше. Второе: в пиковых ситуациях «женщины во власти» не склонны к панике или истерикам и не ищут возможности спрятаться за мужскую спину – справляются сами, демонстрируя твердость и здравомыслие на зависть многим мужикам; при этом чисто женские приемы используют не эмоционально, а расчетливо, как весьма действенный инструмент. Однако экстраполировать эти знания на княгиню Агафью?

Во-первых, никакой карьеры она не делала: все, как и положено аристократке, досталось ей по праву рождения. Это позволяло предположить, что, не пережив тех унижений и трудностей, которые приходятся на долю сделавших успешную карьеру женщин, она не превратилась в законченную стерву, мстящую всем окружающим за пережитое.

Во-вторых, не должно бы у княгини быть того страха, который преследует «карьерных» женщин – страха в одночасье потерять все, что достигалось долгими годами. Не могут Рюриковну выкинуть и забыть, не посмеют подонки, ранее лебезившие перед ней, отыгрываться за прежние обиды и собственную зависть, тешить свои комплексы за счет проигравшей, да и не посмеют ее «убрать», как ненужного свидетеля, те, кто удержался наверху. Да, этого всего прирожденная аристократка или совсем не опасалась, или опасалась гораздо меньше, чем выбившиеся наверх карьеристки.

Могла, конечно, Агафья овдоветь, могла лишиться городненского стола, могли с ней произойти и другие неприятности, но братья Мономашичи, да и другие Рюриковичи, оберегая свой статус, и ей не дали бы скатиться на самое дно. И даже если жестокая судьба загнала бы ее за монастырские стены, все равно жизнь у нее оказалась бы легче, чем у рядовых послушниц или монашек. Из этого обстоятельства следовало, что право повелевать представлялось Агафье естественным, не вызывающим сомнений, равно как и иные привилегии аристократки, которые она могла потерять только вместе с жизнью.

«Но эта железобетонная уверенность в своих правах при определенных условиях из плюса легко может превратиться в минус. И ваша, сэр Майкл, задача – эти условия создать».

Соответственно строились и ее отношения с мужчинами: только очень немногим она должна была подчиняться (и то многое зависело от обстоятельств), большинство же ОБЯЗАНО подчиняться ей. Или хотя бы выказывать почтение и готовность к повиновению. То есть в случае опасности вопрос «прятаться ли за мужскую спину или справляться самой» перед Агафьей просто-напросто не стоял – ее обязаны защитить! Иными словами, Мишка со своими отроками, освободив княгиню из плена, вовсе не оказал ей никакого благодеяния, а просто выполнил свой мужской и служилый долг.

Нет, какую-то награду он, конечно же, заслужил, но…

«М-да, сэр, и опереться-то, кроме художественной литературы, вам не на что. Обидно, конечно, но не досадовать же, подобно дону Румате Эсторскому, на отсутствие в учебной программе курса придворной интриги? «За неимением гербовой…», как говорится…

Что там у нас первым делом приходит в голову? Анна Австрийская? Не натуральная, разумеется, а из романа «Три мушкетера». Ну что ж… д’Артаньян, когда притащил ей из Англии подвески, что получил? Именно! Перстень с бриллиантом, причем не лично, а через камеристку. А граф де Ла Фер, когда намекнул, что сопровождал своего друга в Англию? Совсем другое дело! Никакого «материального поощрения», но удостоился приватного разговора и получил испрашиваемую помощь!

В чем разница? А в том, что д’Артаньян всего лишь нищий безбашенный гасконец, для которого предел мечтаний – место рядового мушкетера, а граф де Ла Фер – аристократ, которому и офицерского патента в том же мушкетерском полку недостаточно. Так кем же вы, сэр, хотите нарисоваться перед княгиней Городненской – д’Артаньяном или Атосом? Ах да! Пардонэ муа, по возрасту вы тянете не более чем на виконта де Бражелона, но ведь все равно, разница-то существенная!

Итак, если вы собираетесь изобразить из себя, как выражался незабвенный профессор Выбегалло, «шевалье де сан пер э сан репрош», придется и перед княгиней светить свое родство с Рюриковичами, никуда не денешься – средневековье-с! Однако делать это надо не так, как с князем Всеволодом – «я роду не худого, и не надо со мной, как со смердом обращаться», а изобразить из себя «юного Атоса»: «Поступаю так, как предписывает мне мой статус, и никто, даже сюзерен, не может требовать от меня иного».

Что положено Атосу, то д’Артаньяну не светит. В переводе на язык родных осин, сэр: «Забудьте о выкупе, но позаботьтесь о таких вроде бы эфемерных, но весьма существенных категориях, как связи и положение».

Вот и цель переговоров обрисовалась: добиться появления в информационном поле Мономашичей (ну, хотя бы одного только Вячеслава Туровского) такой фигуры, как боярич Михаил, которому как-то неудобно подать «рупь на водку», а затем забыть о его существовании. Риск? Несомненно: возле князей – возле смерти. Но стартовая позиция очень нехреновая, а это – ресурс, да еще какой! Правда, возраст… но, как говорят мастера единоборств: «Если ты выше противника ростом, это преимущество, а если ты ниже противника ростом, то это тоже преимущество!»

«Помимо всего прочего, уважаемый сэр, не забывайте, что княгиня тоже управленец, причем очень не хилого уровня. В привычных вам терминах она, конечно, не мыслит, но это не повод сбрасывать со счетов ее профессиональные навыки. А посему озаботьтесь, чтобы все сигналы, которые она будет получать от вас на протяжении разговора, читались ею совершенно недвусмысленно. Агафья должна быть стопроцентно уверена, что вы – живой и невредимый на посту сотника Младшей стражи – ей гораздо выгоднее, чем вы же, но посаженный в поруб в Городно или прирезанный втихаря кем-нибудь из княжеских спецов «по особым поручениям».

Отсюда и соответствующая стратегия разговора. С князем, конечно, пришлось проще: пугнуть, выдвигая на передний план его беспомощность раненого пленника и попутно напустив мистического тумана, а потом, пока у него «кипит разум возмущенный», натолкнуть на нужные мысли, которые тот посчитает своими. С княгиней же посложнее…

С женщинами вообще сложнее, а тут ведь требуется не только добиться своего, но и заслужить хорошее отношение. Ни красота (хотя какая красота с вашей-то рожей, сэр, да еще на фоне Елисея и Елизара), ни ум, ни обаяние, ни элегантность с куртуазностью тут не прокатят. Женщине во власти нужны: первое – полезность, второе – предсказуемость и управляемость, чтобы этой полезностью можно было воспользоваться.

Значит, никакой мистики, никаких непоняток. Открыто и прозрачно: восторженный пацан, воображающий себя «рыцарем в сверкающих доспехах», распираемый гордостью от того, что он боярич, родственник правящей династии и сотник в четырнадцать лет, но (НО!), при этом ничуть не сомневается в своих аристократических правах, так же как и княгиня Агафья; правах поскромнее, чем у князей, но столь же непреложных».

Вот такого «бойцового петушка» княгиня поймет и примет в полной уверенности, что сможет крутить им, как ей заблагорассудится. Вот о таком Агафья в разговоре с братьями отзовется снисходительно-доброжелательно, а в разговоре со снохой – Ольгой Туровской – даже могут дуэтом и похихикать, мол, забавный зверек, и приручить его полезно.

«Ну, что ж, сэр, глаза горят, усы, несмотря на их отсутствие, топорщатся, шпоры, которых тоже нет, звенят. Вперед!»

* * *

Дом и внутри был таким же непонятным, как и снаружи. Видно, когда-то его разгородили на множество клетушек, но сейчас перегородки то ли сломали, то ли они сами развалились, во всяком случае, прямо у входа свободного места хватало. Посреди помещения располагался длинный очаг, примерно такой, какие Мишка видел в кинофильмах о викингах. Дальний конец дома был все же отгорожен; кажется, несколько выгородок все-таки уцелели – от входа не разобрать.

Мишка в сопровождении «пажей», на ходу, чтобы привести себя в надлежащее состояние, повторял, как мантру, слова Нинеи: «Ощути себя наследником древнего рода, продолжателем дел славных предков, частицей великого народа славянского, внуком Божьим…»

Княгиня Агафья сидела на чем-то, покрытом шкурой, кажется, лосиной, прямо под раскрытым волоковым окошком так, что ее лицо оставалось в тени, а находящийся перед ней собеседник оказался бы весь на свету.

«Угу, приготовилась. Знаем мы эти штучки».

Артемий, заскочивший вперед, сначала сверхпочтительно произнес:

– Изволь сюда пройти, господин сотник, – потом прямо-таки возгласил на манер мажордома: – Сотник Младшей дружины Погорынского войска боярич Михаил сын Фролов из рода бояр Лисовинов!

Мишка с близнецами, четко печатая шаг, дошел почти до самого торца очага, остановился, акцентированно приставив каблук к каблуку, затем, прямо как на плацу, изобразил полуоборот направо. Близнецы следовали за ним, точно копируя движения. Какой-нибудь старшина-строевик, возможно, даже умилился бы от такой слаженности – прямо-таки не строевой экзерсис, а музыкальная фраза в исполнении трио виртуозов!

Выждав пару секунд, Мишка опустился на левое колено – на сгибе правой руки шлем, ладонь левой руки на рукояти меча не позволяет кончику ножен коснуться пола; на мгновение склонил голову, почти прижав подбородок к груди – сделать это как положено помешала повязка на горле, потом, глядя в упор на княгиню, произнес:

– К услугам вашей светлости!

– Что?

Не то чтобы Агафья не расслышала Мишкиных слов – в доме было тихо, но слишком уж необычным оказалось обращение. Елисей же понял ситуацию по-своему и, в полном соответствии с полученными инструкциями, громко повторил:

– К услугам вашей светлости!

Не дожидаясь ответа, Мишка, а с ним и близнецы, поднялся на ноги. Княгиня некоторое время озадаченно помолчала, а потом, видимо выполняя заранее продуманный план, грозно вопросила:

– Почто вежество не блюдешь, земно не кланяешься?

– Воинское коленопреклонение вежеством земному поклону не уступает, однако, если вашей светлости угодно…

Мишка склонился в поклоне так, что если бы не были заняты руки, сумел бы коснуться пальцами земляного пола. Вместе с ним склонились и близнецы, а Елисей, еще не успев выпрямиться, начал:

– Воинское коленопреклонение…

– Да слышу я, слышу, не глухая!

Агафья отмахнулась, как от надоедливой мухи, и Елисей умолк на полуслове.

– Ты как меня назвал?

– Издавна у славян князья именуются светлыми, отсюда и светлость. Обращение же на «вы» есть сугубое вежество, надлежащее при разговоре с тем, кто владеет правом говорить не только от себя, но и от множества своих подданных. Посему – ваша светлость.

– Хм… – княгиня явно не нашлась, как реагировать на Мишкин пассаж, шевельнулась, усаживаясь поудобнее, набрала в грудь воздуха… – Да ты… вежеству меня учить вздумал, сопляк?!

«Ага, решила все-таки придерживаться скандального тона. Видимо, думает, что придется торговаться насчет размеров выкупа, и пытается заранее давить на психику».

– Как можно, ваша светлость? Веду себя так, как наставники учили.

– М? Какие такие наставники?

Страницы: «« 1234 »»

Читать бесплатно другие книги:

Он – богатый итальянец, знаменитый режиссер. Она – англичанка, мать-одиночка, едва сводящая концы с ...
Джен, веселая, работящая девушка, живет одна. Когда-то ее оставил любимый человек, и она так и не на...
Джейк Андерсен – успешный бизнесмен, глава фирмы. Лидия Шеридан – его сотрудница. Молодые люди вмест...
Финн Хокинс – бойкая деревенская девчонка, не привыкшая обращать внимание на запачканные грязью боти...
Генри Девоншир – знаменитость, богатый наследник. Астрид Тейлор – простая секретарша. Они очень разн...
Люк Гаррисон привык держать эмоции под контролем. Но однажды он провел ночь с прелестницей в зеленом...