Лето больших надежд Виггс Сьюзен

Она нетерпеливо притопнула.

– В случае если ты не понял, я хочу, чтобы ты ушел.

– В случае если ты не поняла, я пытаюсь заставить тебя бросить Рэнда.

Они смотрели друг на друга, и струна их дружбы дрожала между ними. Они встретились как студенты в Колумбии и с тех пор были лучшими друзьями. Они даже сделали одинаковые татуировки в ночь перед выпускным, хлебнув для мужества из бутылки «Саузен комфорт» вместе с Догджем, татуировщиком, нарисовав по бабочке на своих спинах: голубую – Фредди и розовую – Оливии. Фредди не знал старую, толстую, несчастную Оливию. Он верил, что она всегда была ошеломительной. Это была одна из любимых ее мыслей.

Бормоча предостережения и внушающие ужас предсказания между вздохами, он стащил с себя фартук, вытащил тряпку и ушел. Оливия сложила вещи для уборки, вытащила мобильник и проверила сообщения. Последнее, что Рэнд мог сделать, это дать ей знать, что он задерживается. Но если он был в самолете, он не мог сделать этого, разве не так?

Конечно, она могла позвонить в аэропорт, выяснить, прибыл ли его самолет, но она не знала номера его рейса. Что она за девушка, если не знает номера рейса своего бойфренда? Занятая девушка, у которой бойфренд половину времени проводит в разъездах. Он будет здесь с минуты на минуту, сказала она себе. Она сунула руку в карман и нащупала серебряные сережки, которые подарил ей Фредди. Что, если Фредди знал? И это так и есть. Она готова сойтись с Рэндом, строить с ним свою жизнь, иметь детей. Эта потребность была такой ощутимой, что ее живот свело.

Делая медленный круг, чтобы осмотреть квартиру, она снова испытала чувство гордости и удовлетворения. Это замечательно, решила она, каждая малейшая деталь значит так много, оттенки цвета и угол, под которым падает свет, создавали настроение. Эти вещи производили большое впечатление на покупателей. Недвижимость, которая была умело подана, всегда получала более высокую цену.

Люди любят думать о себе как о живущих в определенном стиле, будучи окруженными определенными вещами. Создание комфорта, следы искушенности, признаки успеха и, может быть, самое важное и последнее – это чувство дома, чувство безопасности и принадлежности этому дому. И даже если все, что она делала, было дым и зеркала, она чувствовала, что достижения ее лучших работ реальны.

В ее бизнесе ключевой вопрос заключался в следующем: «Когда я вхожу в этот дом, чувствую ли я потребность снять туфли, налить себе стакан шерри у серванта и затем усесться в мягкое кресло с хорошей книгой и промурлыкать: я дома?»

Через сорок пять минут она уселась в кресло, борясь с зевотой. Она попыталась позвонить Рэнду на мобильный и с первого же звонка попала на автоответчик, и это означало, что он еще не приземлился. Он, скорее всего, был еще в воздухе.

Она прождала еще тридцать пять минут, прежде чем направиться в кухню. Она также была прекрасно оформлена, вплоть до ретродизайна из яблок на чайных полотенцах из винтажного магазина, в котором она частенько бывала. Одним из ключевых моментов было найти подлинные вещи, лишенные поддельного блеска новизны.

Чайные полотенца, выцветшие, но не блеклые, превосходно подошли.

Оливия направилась к буфетной, где расположились импортная паста из «Дин и Делука»[7], оливковое масло холодного отжима, гранатовый сок и консервированный тунец. То, что Рэнд обычно ел, вроде «Лаки чермз» и копченых равиоли, теперь лежало спрятанное в корзине, которая выглядела так, словно готова была отправиться на пикник.

Она вытащила корзину и схватила пачку «Читос». Один из многих специалистов-диетологов, к которым ее направляли, когда она была круглолицым подростком, консультировал ее об опасностях еды под настроение.

«Черт с ним, – подумала она, залезая в пачку „Читос“, из которой пахнуло сыром. – Черт побери все». Для полноты картины она схватила банку пива из стального, без единого пятнышка холодильника «Саб-Зеро», сделала долгий дерзкий глоток и отрыгнула.

Она уже десять минут предавалась разврату с «Читос» и пивом, когда услышала, как открылась и закрылась парадная дверь.

– Эй? – позвал голос от входа.

О-хо-хо. Она посмотрела на оранжевую пыльцу, впитавшуюся в ее пальцы. Она, наверное, легла и вокруг ее рта.

– Я вернулся, – неуверенно позвал Рэнд. Затем: – Bay. Эй, это место выглядит потрясающе.

Оливия выбросила пакет из-под «Читос» и бутылку из-под пива в мусорное ведро и бросилась к раковине, чтобы вымыть руки.

– Я на кухне, – отозвалась она, ее голос охрип. – Я сейчас выйду.

Она наклонилась над раковиной, ее волосы сбились на одну сторону, она сполоснула рот, когда он вошел.

– Оливия, ты чертов гений, – воскликнул он, открывая объятия.

Она торопливо вытерла рот чайным полотенцем.

– Да, а ты сомневался, – сказала она и упала в его объятия.

Мгновение он обнимал ее, затем поцеловал в лоб.

– Ты должна стать моим агентом по недвижимости после всего, что ты здесь сделала.

Оливия застыла. Ее сердце заныло раньше, чем понял рассудок. Понимание пронзило ее позвоночник и сжало голову. Было что-то в том, как мужчина обнимает женщину, когда он собирается сделать ей предложение. Осознание заключалось в том, что в его мышцах и во всем его теле было едва ощутимое сопротивление. Ощущение дискомфорта, витавшее вокруг него, было безошибочным.

Она отступила назад и посмотрела в его привлекательное лицо.

– О, мой бог, – сказала она. – Ты решил порвать со мной.

– Что? – Ее проницательность была для него сюрпризом. – Эй, послушай, детка. Я не имею никакого представления, о чем ты говоришь.

Его протест только усилил ее убежденность. Она была права, и они оба это знали. Многие женщины с более сильными механизмами отрицания, чем у Оливии, были не способны заметить предупредительные сигналы. Но не Оливия, только не она со своим чувствительным радаром и только не после двух предыдущих поражений, которые оставили ее истекать кровью. Она была как одна из тех собак, которые натренированы на электрическую ограду. Ей достаточно было обжечься два раза, и она научилась это понимать.

«Читос» и пиво сформировали холодный, неприятный комок в ее желудке. «Это не должно случиться снова», – думала она.

– Я совершенно не поняла тебя. Боже, какая идиотка. – Она еще на шаг отступила от него.

– Помедленней, – сказал он, и его рука, которая легла на ее руку, была такой нежной, что ей захотелось заплакать.

– Сделай это быстро, – огрызнулась она. – Словно срываешь пластырь. Покончи с этим быстро.

– Ты пришла к неверному заключению.

– В самом деле? – Она сложила руки на животе. «Не плачь, – сказала она себе, смаргивая слезы, которые вскипали под ее контактными линзами. – Оставь слезы до подходящего времени». – Ну хорошо. Как насчет того, чтобы рассказать мне, что ты намерен делать после того, как продашь эту квартиру?

Его взгляд бегал по сторонам, задерживаясь на потолке, который она поменяла в два часа дня сегодня пополудни. Это был еще один симптом мужчины в бегах. Он не хотел встречаться с ней взглядом.

– Кое-что случилось, когда я был в Лос-Анджелесе, – сообщил он ей, и, несмотря на то что ему, очевидно, было неловко перед ней, его лицо осветил энтузиазм. – Они хотят, чтобы я переехал туда, Лив.

Она задержала дыхание. Предполагалось, что он скажет: «Я сказал им, что не могу принять решения, пока не поговорю с тобой». Однако она уже знала. С сухой усмешкой, все еще не веря, она произнесла:

– Ты ответил им «да», не так ли?

Он этого не отрицал.

– Фирма собирается создать для меня новую позицию.

– Что, в резиденции для ослов?

– Оливия, я знаю, мы говорили о будущем вместе. Я не отрицаю этого. Ты можешь поехать со мной.

– И делать что?

– Это Лос-Анджелес. Ты можешь делать все, что захочешь.

«Выйти за тебя замуж? Иметь от тебя детей?» Она знала, что это не то, что он имел в виду.

– Вся моя жизнь, моя семья, мой дом, мой бизнес – все здесь, в Нью-Йорке. Я положила последние пять лет своей жизни на «Трансформэйшнз», – сказала она. – Я построила ее. Я не собираюсь просто уйти.

Она подумала о том, чтобы начать все заново. Компьютерная сеть, новые контакты, пиар, реклама самой себя на словах.

Эта мысль утомляла ее. Она наконец-то свела свои рабочие часы до мыслимых пределов, но у нее ушли на это годы. Начать все сначала в Лос-Анджелесе будет даже еще труднее. Здесь ее имя и связи открывали перед ней двери Манхэттена. «Этого не должно было случиться, – подумала она. – Не должно было».

– Скажи, что ты любишь меня, – бросила она ему вызов. – Скажи, что ты не можешь жить без меня. И именно это я имею в виду.

– Когда это ты превратилась в такую театральную деву?

– Знаешь что? – сказала она, отбрасывая волосы и расправляя плечи. – Если бы я достаточно сильно тебя любила, я бы поехала. Я бы с радостью в ту же секунду упаковала свои вещи.

– Что ты имеешь в виду под словами «достаточно сильно тебя любила»? – потребовал он.

– Достаточно, чтобы последовать за тобой куда угодно. Но я тебя не люблю. И это освобождающее замечание, Рэнд.

– Я тебя не понял. – Он провел рукой по волосам. – Это простая ситуация. Ты или переезжаешь в Лос-Анджелес со мной, или нет. Твой выбор.

«Мой выбор», – думала Оливия. К собственному удивлению, она поняла, что у нее есть выбор.

– Ну хорошо, в таком случае, – сказала она, как-то преодолев внезапную, забирающую дыхание агонию, – нет. – И с этими словами она направилась к двери.

На этот раз она справилась вполне достойно – в третий раз. Но если она задержится еще подольше, ее самообладание может ослабнуть. Она прошла через фойе, по артистичному ковру в красный цветок, который добавлял благоприятному впечатлению от входа. Было трудно не заметить иронию этого прекрасно организованного, словно сцена, жилища. Она решила разбить какую-нибудь чертову вещицу, но это было бы так… так похоже на Беллами.

Она пошла к лестнице, чтобы не ждать лифт. Она спускалась по лестнице в первый раз, она прорывалась по ней. Она все еще помнила, как стояла в вестибюле, желая, чтобы он догнал ее с криком: «Подожди! Я был не прав! О чем я только думал?»

Это никогда не срабатывало, разве что с людьми вроде Кэйт Хадсон или Риз Уизерспун. Люди вроде Оливии Беллами спускались по ступенькам.

Она даже не помнила, как приехала на такси домой. Она машинально переплатила водителю и взобралась по лестнице в свой каменный дом.

– О, это нехорошо, – сказал ее сосед, Эрл, поприветствовав ее, когда она шагнула в фойе между квартирами первого этажа. – Вы приехали домой слишком скоро.

Седовласый пожилой человек, который ходил в школу с отцом Оливии, Энтони Джордж Эрл-третий был владельцем здания из бурого песчаника. С тех пор как его вторая жена бросила его, он утверждал, что Оливия – единственная женщина, которую он хотел в своей жизни. Торопясь исполнить амбиции среднего возраста, он стал брать уроки кулинарии. В данный момент богатый аромат трески и уксуса проникал из кухни, но от этого Оливию только затошнило. Ей хотелось, чтобы она не говорила ему, что сегодня Рэнд собирается сделать ей предложение.

Эрл был разведен и жил один, но сейчас он повернулся и прокричал что-то кому-то в своей квартире.

– Наша девочка вернулась. И ничего хорошего.

Наша девочка. Он называл ее так только с одним человеком – его лучшим другом. Она уставилась на Эрла.

– Вы сказали ему? – Не ожидая ответа, она толкнула дверь и вступила в квартиру. – Папа?

Филипп Беллами поднялся с крутящегося кресла и открыл объятия Оливии.

– Просто крыса.

Он обнял ее. Ее отец был ее скалой и, может быть, той опорой, благодаря которой она пережила трудное взросление. Она прислонилась к его груди, вдыхая успокаивающий запах лосьона после бритья. Но только на мгновение. Если она обопрется на него слишком сильно, она потеряет способность стоять на своих ногах.

– Ах, Лолли, – сказал он, используя ее детское имя. – Мне очень жаль.

Было что-то фальшивое в тоне ее отца, разве он не знал, что она это услышит? Отодвинувшись назад, она изучала его лицо. Он выглядел как Гэри Грант[8], все так говорили, из-за ямочки на его подбородке и этих глаз киллера. Он был высоким, элегантным мужчиной, таким, которых видишь в музеях управителями благотворительных фондов и которые устраивают по выходным вечеринки в Хэмптоне.

– Что происходит? – спросила она его.

– Разве что-то должно произойти, чтобы я навестил моего единственного ребенка и моего лучшего друга?

– Ты никогда не появлялся здесь без предупреждения. – Оливия снова взглянула на Эрла. – Не могу поверить, что ты сказал ему. – Она также не могла поверить, что оба, и Эрл и ее отец, знали, что все прошло плохо, что она вернулась домой расстроенная и нуждается в утешении. Она подумала, что это уже в третий раз они получают от нее сигнал ложной тревоги. – Мне нужно проверить Баркиса, – сказала она, крутя на пальце ключи и отступая в холл.

Она открыла дверь, и Баркис выбежал из своей собачьей дверцы и вспрыгнул ей на руки. Родители Оливии думали, что дверца для собак – это для безопасности, но она стала необходимой, учитывая ее сумасшедший рабочий график. Она теперь не беспокоилась о прогулках с собакой. Эрл был автором пьес и работал дома, он и присматривал за собакой, так что Баркису повезло.

Что было в изобилии у этой маленькой собаки, так это чувства. Один только вид ее заставлял собаку плясать от радости. Оливия часто желала, чтобы она была такой потрясающей, какой ее считал Баркис. Она наклонилась, чтобы погладить его, отчего тот забился в экстазе.

Одно только то, что она пришла домой, немного подняло ее настроение. Ее квартира не была какой-то особенной, но, в конце концов, она была ее, наполненная светом, и красками, и текстурой, созданная за те три года, что она прожила здесь. Это была квартира, которую только можно было получить в Нью-Йорке, если верить ее матери, и это не был комплимент. Она была слишком теплая, и это было опасно приятно, и выкрашена в цвета глубокой осени, и заполнена старинной мебелью, которая служила больше удобству, чем моде.

– Ты такой прекрасный дизайнер, – частенько говорила ее мать. – Что здесь происходит?

Растения в разноцветных горшках цвели на каждом подоконнике – не редкие тропические растения, которые выражают вкус и искушенность, но бостонские папоротники и африканские фиалки, герани и примулы. Задний дворик, окруженный крошечным патио с флагами, был таким же, в конфетных цветах, освещающих каменную защищенность всех трех сторон. Иногда она сидела там и фантазировала, что шум машин – это звуки реки, что она живет в местечке, где есть комната для ее пианино и ее любимых вещей, в окружении зеленых деревьев и открытого пространства. Пока ее отношения с Рэндом развивались, в картинку вплетались дети, смеющиеся в ее воображении. Трое или четверо, во всяком случае. Так много мечтаний, думала она. Правильная мечта, но не тот парень.

Ее отец и Эрл заспорили и перешли в не слишком удобный кабинет для выпивки.

– Что будем пить? – спросил Эрл.

– Кампари с содовой, – сказал ее отец. – Со льдом.

– Я говорил с Оливией.

– У нее все то же самое.

Ее отец поднял локоть, он выглядел молодым и озорным, и Оливия была благодарна ему за то, что он не сентиментален. Если бы он сейчас предложил ей сочувствие, она могла бы просто растаять. Она кивнула, заставив себя улыбнуться мужчинам, затем оглядела квартиру. Если все сегодня пошло не так, то это еще мягко сказано. Она смотрела на свою квартиру новыми глазами и чувствовала одновременно сладость и горечь, потому что вскоре она собиралась переехать отсюда, планируя будущее с Рэндом Уитни. Вместо этого она видела место, где она, вероятно, будет жить вечно, превращаясь в старую деву.

Оливия и ее отец уселись за столиком у окна, выходящего в сад, и пили их аперитивы. Эрл умудрился подать им поднос с закусками.

У Оливии не было аппетита. Она чувствовала себя, словно выжила в каком-то бедствии, она была потрясена и разбита, пересчитывая свои раны.

– Я идиотка, – сказала она, и лед звякнул в ее стакане, который она поставила на железный столик.

– Ты солнышко. Как там его зовут, он первоклассный болван, – возразил ее отец.

Она закрыла глаза.

– Боже, почему я делаю это с собой?

– Потому что ты… – Всегда осторожно подбирая слова, ее отец замолчал, чтобы употребить нужное.

– Неудачница три раза, – подсказала Оливия.

– Я собирался сказать, что ты безнадежно романтична. – Он нежно улыбнулся ей.

Она одним глотком допила остатки своей выпивки.

– Полагаю, что ты прав только наполовину. Я безнадежна.

– О, начинается, – сказал Эрл. – Позволь мне взять мою скрипку.

– Перестань. Разве нельзя помучиться хотя бы один вечер?

– Не из-за него, – сказал ее отец.

– Он этого не стоит, – поддержал Эрл. – Не больше чем Пайерс или Ричард этого стоили. – Он произнес имена ее первых двух поражений с преувеличенным отвращением.

– Есть одна вещь, касающаяся разбитых сердец, – сказал ее отец. – Ты всегда можешь выжить, всегда. Не имеет значения, как глубока боль, способность исцелиться и двигаться дальше всегда сильнее.

Она подумала, не говорит ли он о своем разводе с ее матерью столько лет назад.

– Спасибо, ребята, – сказала она. – Ваши уговоры, что я слишком хороша для него, сработали раз. Может быть, два. Но это третий раз, и мне приходится признать, что что-то не так со мной. Я хочу сказать, не кажется ли вам странным, что я встретила трех негодяев подряд?

– Дорогая, это Манхэттен, – оживился ее отец. – Это место заполнено ими.

– Прекрати винить себя, – посоветовал Эрл. – Ты заработаешь себе комплекс.

Она наклонилась и почесала Баркиса за ухом – его любимая ласка.

– Я думаю, у меня уже есть комплекс.

– Нет, – сказал Эрл, – у тебя есть результат. Вот в чем разница.

– И один из этих результатов тот, что ты принимаешь свою потребность в любви за настоящую любовь, – заключил ее отец. Он выглядел очень похожим на доктора Фила.

– О, отлично сказано, – одобрил Эрл, и они обменялись рукопожатиями через стол.

– Эй! Вы имеете дело с разбитым сердцем, – напомнила им Оливия. – Предполагается, что вы должны помочь мне, а не практиковаться в доктринерской философии.

Ее отец и Эрл посерьезнели.

– Ты начнешь первым или я? – спросил Эрл.

Ее отец скормил собаке еще одну галету. Оливия заметила, что он не ест и не пьет, и почувствовала себя виноватой из-за того, что расстроила его.

– Тут в самом деле особенно много не скажешь, – сообщил ей Эрл, – кроме того, что ты не любишь Рэнда. Или еще одно. Ты только думала, что Рэнд какой-то особенный, потому что он казался тебе подходящей парой.

– Он переезжает в Лос-Анджелес, – призналась она. – Он даже не спросил, соглашусь ли я на это. Он просто ожидал, что я поеду с ним. – Она ощущала, что ее грудь распирает, и знала, что она в одном шаге от слез, потому что истина состояла в том, что она не любила Рэнда достаточно… но все же немного любила.

– Тебе сколько? Двадцать семь лет, – продолжал Эрл. – Ты еще ребенок. Эмоционально словно новорожденный. Ты даже не прикоснулась к поверхности того, что такое любовь.

Ее отец кивнул:

– Ты еще не прошла начальную стадию. Ты гуляла по Сентрал-парку, и вы кормили друг друга вкусными обедами, и он представил тебя своим друзьям. Это не любовь, не то, чего ты заслуживаешь. Это вроде… согревающего упражнения.

– Откуда ты знаешь это, пап? – потребовала ответа она, убитая тем, что он так славно препарировал ее взаимоотношения с Рэндом. Затем она поймала выражение лица ее отца и сдалась. Несмотря на то что ее любовная жизнь всегда была под микроскопом, брак и развод ее родителей были защищены конспиративным молчанием.

– Есть любовь, которая в силах спасти тебя, провести через всю твою жизнь, – сказал ее отец. – Это словно дышать. Ты должна получить ее, или ты умрешь. И когда с этим покончено, ты начинаешь истекать кровью, Ливи. В мире больше нет подобной боли, и, клянусь, если бы ты сейчас чувствовала себя так, ты была бы не способна сидеть здесь и вести связную беседу.

Она встретила взгляд отца. Он так редко говорил с Оливией о предметах сердечной боли, что она была склонна его послушать. Его слова задевали что-то в глубине ее души. Любить так… это было невозможно. Это пугало.

– Для чего кому-то хотеть такого?

– В этом и состоит жизнь. Это причина, которая проводит тебя через жизнь. Не потому что ты с кем-то совместима, или вы хорошо смотритесь вместе, или ваши матери в один и тот же колледж ходили.

Явно, эти двое изучали и обсуждали резюме Рэнда Уитни.

– Я все еще чувствую себя ужасно, – сказала она, понимая, однако, что они правы.

– Ну конечно, – сказал отец. – И предполагается, что ты так будешь чувствовать себя день-два. Но не путай это чувство с утратой любви. Ты не можешь ее потерять, если ее с самого начала не было. – Он покрутил стакан, звеня кубиками льда.

Оливия подперла рукой подбородок.

– Спасибо тебе, папа, за то, что ты такой отличный.

– Он – мать, которой у тебя никогда не было. – Эрл не делал тайны из своей неприязни к Памеле Лайтси Беллами, которая все еще носила имя мужа, через годы после развода.

– Эй, – предостерег его Филипп.

– Ну, это правда, – заверил Эрл.

Оливия допила остаток кампари и положила лед в пересохшую землю африканской фиалки.

– Итак, что теперь?

– Теперь нам стоит отправиться пообедать, и у тебя, может быть, нет аппетита, но все в порядке, – сказал Эрл.

– Мама будет вне себя, – вздохнула Оливия. – У нее были большие надежды в отношении Рэнда. Я просто-таки слышу ее теперь: «Что ты сделала, чтобы отшить его?»

– Памела всегда была такой очаровательной женщиной, – сказал Эрл. – Ты уверена, что ты единственный ребенок? Может быть, она съела остальных, когда ты была маленькой?

Оливия ухмыльнулась над краем высокого стакана.

– Она бы никогда этого не сделала. Мама получает слишком большое удовольствие, мороча людям голову. Готова спорить, что она бы заимела десяток таких, как я, если бы могла.

Годы взросления у Оливии ушли на то, чтобы снизить вес, который делал ее мишенью для насмешек, и получить одобрение своей матери. Забавно, но неудивительно, все, что потребовалось для этого, – потерять сорок или шестьдесят фунтов. Когда тонкая, шикарная Оливия вылезла из кокона своего пристрастия к еде, Памела получила возможность удовлетворить целую серию амбиций, связанных с ее единственной дочерью. Памелу никогда не занимал вопрос, почему Оливия успешно сбросила вес, когда покинула дом и отправилась в колледж.

– Я хотел бы, чтобы вас был десяток, – громко заявил Эрл, чокаясь с ней стаканом. – Ты очаровательна, и все равно с Рэндом Уитни это бы не сработало.

– И все равно Памела обрадовалась бы, если бы Оливия вышла замуж за Уитни, – задумался ее отец.

– Ерунда. Она так занята благотворительностью и всякими открытиями галерей, что мы ее и не видим.

– Не могу поверить вам, ребята. Если вы так убеждены, что я была бы несчастна с Рэндом, почему вы не сказали мне этого месяц назад?

– Разве ты стала бы слушать? – Ее отец поднял бровь.

– Ты шутишь? Он Рэнд Уитни. Он выглядит как Брэд Питт.

– Что должно было бы стать для тебя первым предостережением, – подчеркнул Эрл. – Никогда не доверяй мужчине, который делает инъекции коллагена.

– Он и не делал. – Оливия знала, что это было только один раз, для журнала «Ярмарка тщеславия». Из-за этих журналов она стала еще большей его фанаткой, она приходила в восторг от этого роскошного блондина, его очарования, достигаемого без труда, его упорства, его убежденности, что он работает ради того, чтобы жить как и все остальные.

В статье Оливию покорило одно предложение: «Рэнд Уитни защищает свою частную жизнь. Когда его спросили о романтических отношениях, он сказал только: „Я встретил кое-кого особенного. Она замечательная, и это все, что я могу вам сказать“».

Была только одна проблема. Дюжина других женщин также думали, что это заявление сделано о них. Когда статья вышла, Оливия и Рэнд посмеялись над ней, и она была тронута гордостью, которая осветила его лицо. У него были свои проблемы и чувство неуверенности, как и у каждого на свете.

И теперь он получил свою свободу.

Она смирилась с тем, что проведет этот вечер с отцом и Эрлом. Это был один из первых теплых вечеров сезона, так что Эрл настоял, чтобы они перенесли еду в патио для обеда на свежем воздухе. Она, ее отец и Эрл играли в тосты. Они обходили вокруг стола, по очереди отыскивая, что бы им выпить. Это была игра в доказательства самим себе того, что миру есть за что быть благодарными, как бы ни складывалась жизнь.

– Компьютерное обеспечение для диктовки, – сказал Эрл, поднимая стакан. – Я ненавижу печатать.

– Я поднимаю бокал за мужчин, которые умеют готовить, – сказал Филипп. – Спасибо за обед. – Он повернулся к Оливии: – Твоя очередь.

– Таблетки от глистов, которые нужно давать раз в месяц, – сказала она, нежно глядя на Баркиса.

Ее отец посмотрел на нее добрыми глазами:

– Как плохо, что они не делают их для людей.

Они с Эрлом видели, как она проходила через это уже два раза. Она чувствовала себя… пронзенной. В ее прошлом был пункт, который все еще держал ее в плену. Она знала, что это за момент. Ей было семнадцать, она проводила в лагере свое последнее лето перед колледжем, работая вожатой. В тот раз она отдала свое сердце, – полностью, бесстрашно, без отлагательств. Все кончилось плохо, и она завязла в эмоциональных зыбучих песках. Она все еще не знала, как оттуда выбраться.

Может быть, ее бабушка дала ей шанс сделать это.

– Знаете что? – сказала она, вскакивая из-за стола. – У меня нет времени сидеть тут с вами и депрессировать.

– Итак, мы практикуем быстрые разрывы?

– Простите, но вы, ребята, должны меня извинить. Мне нужно упаковать сумки, – сказала она, вытаскивая из кейса фотоальбом Наны. – Первое, что я сделаю утром, – это начну новый проект. – Она сделала глубокий вдох, удивленная тем, что ее охватили надежда и восторг. – Я уезжаю на лето.

3

– Это плохая идея, – сказала Памела Беллами, открывая дверь, чтобы впустить Оливию.

Роскошная квартира на Пятой авеню была похожа на музей, с его полированными паркетными полами и красиво расставленными предметами искусства. Однако для Оливии это было просто место, где она выросла. Для нее Ренуар в фойе был не более замечателен, чем пластиковые контейнеры в кухне.

Однако, даже будучи ребенком, она чувствовала себя в гостях, незнакомкой, не на месте в элегантности ее собственного дома. Она предпочитала милые вещички: африканские фиалки и старые стулья, забавные сувениры и ковры из грубой шерсти. Между матерью и дочерью была долгая история разъединения. Оливия была одиноким ребенком, и ее родители были одинокими, и она испытывала груз ответственности – быть для них всем. Она старательно училась и занималась музыкой, надеясь, что ее дневник с отличными оценками или музыкальная награда смягчат холод, который, казалось, окружал ее семью с тех пор, как она себя помнила.

– Привет, мама. – Оливия поставила сумку на стол и обняла ее.

Ее мать пахнула «Шанелью № 5» и сигаретами, которые она исподтишка покуривала на восточном балконе после завтрака каждое утро.

– Почему, ради бога, ты взялась за этот проект? – потребовала ответа ее мать.

Пока Памела знала только то, что Оливия рассказала ей по телефону накануне вечером, – что между нею и Рэндом все кончено и что она собирается провести лето, обновляя лагерь «Киога».

– Потому что Нана попросила меня, – мягко ответила она. Это было самое простое объяснение, которое она могла привести.

– Это абсурд, – сказала Памела, поправляя шалевый воротник свитера Оливии. – Ты кончишь тем, что проведешь все лето в пустыне.

– Ты так говоришь, как будто это плохо.

– Это плохо.

– Я пыталась сказать тебе и папе об этом каждое лето, пока росла, но вы никогда не слушали.

– Я думала, тебе нравится ездить в летний лагерь. – Ее мать протянула руки ладонями вверх в беспомощном жесте.

Оливия ничего не ответила. Недоразумения наполняли все ее детство.

– Я полагаю, ты уже обсудила это с твоим отцом. – В голосе Памелы прозвучало ледяное равнодушие.

– Да. Нана и дедушка его родители, в конце концов. – Оливия уже чувствовала усталость. Ее мать имела способность утомлять ее плавным потоком слов. Однако Оливия была решительно настроена не поддаваться.

Во всяком случае, ее отец не пытался встать у нее на пути. Вчера вечером, когда она объяснила свое внезапное решение взяться за проект лагеря «Киога», он поддержал ее и ободрил. Сегодня к полудню приготовления уже шли полным ходом. Она взяла в аренду на лето огромный SUV[9], организовала работу офиса в свое отсутствие и договорилась с другой фирмой по недвижимости, чтобы ей передавали почту и занимались ее текущими делами.

– Ты убегаешь, – огорчилась ее мать. – Снова.

– Думаю, что да. – Оливия вытащила свой ежедневник и открыла его на странице, которую исписала в такси.

– Дорогая, мне так жаль. – Ее мать выглядела искренне подавленной.

– Да ничего, такое случается. – Иногда Оливии хотелось прижаться к матери и поплакать у нее на плече. Но это ничего не давало. Только не между нею и Памелой. – Мне тоже жаль, мама, – сказала она. – Я знаю, что на этот раз у тебя были надежды.

– О, ради бога, не обращай на меня внимания. – Ее мать издала кудахчущий звук. – Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, вот и все. Это моя главная забота.

– Со мной все будет в порядке, – заверила ее Оливия. К ее изумлению, в глазах ее матери показались предательские слезы. Она поняла, что Памела приняла это ближе к сердцу, чем она сама. – Это еще не конец света, верно? – сказала Оливия. – В жизни бывают вещи и похуже, чем быть брошенной бойфрендом. И теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что меня даже не бросили.

– Не бросили? – Памела вытерла лоб и щеки салфеткой.

– Рэнд просил меня переехать с ним в Jloc-Анджелес.

– Я этого не знала. Дорогая, может быть, тебе стоит подумать…

– Никогда не поеду туда.

– Но когда ты сделаешь этот шаг, когда ты разделишь с ним свою жизнь, вы оба осознаете, что счастливы вместе.

– Я думаю, я осознала, что мы счастливы по отдельности.

– Глупости. Рэнд Уитни превосходно тебе подходит. Я не понимаю, почему ты сдалась без борьбы.

Сердце Оливии упало. Вот что удручало Памелу Лайтси Беллами – она желала, чтобы она была счастлива и успешна любой ценой, даже если это означало борьбу. Даже если это означало скрывать тот факт, что ты сама все еще не оправилась после развода, через семнадцать лет после него.

Однажды, давным-давно Оливия спросила свою мать, счастлива ли она. Вопрос вызвал недоверчивый смешок.

– Не будь глупышкой, – ответила Памела. – Я исключительно счастлива, и было бы несправедливо считать иначе.

Страницы: «« 123456 »»

Читать бесплатно другие книги:

Что важнее – мир с самой собой и спокойная жизнь или неизвестность, вспышки эмоций и мучительные ожи...
Из этой книги вы узнаете об уникальных авторских целительных настроях, которые принесут душевный пок...
Из этой книги вы узнаете об уникальных авторских целительных настроях, которые снимут излишнее напря...
Как сделать голос полнозвучным, а речь – выразительной? Ответ на это дает настоящее пособие, которое...
Отправленный в бесконечную ссылку падший ангел лишен памяти о былом величии. Лишь едва не состоявшее...
Умеете ли вы любить? Кто из женщин может ответить на этот вопрос утвердительно? Да все. А мешают, мо...