Дамочка с фантазией Арсеньева Елена

Если я начну трепыхаться – может быть, и спасусь. А буду сидеть сиднем – вряд ли!

Я наклоняюсь – голова немедленно начинает кружиться снова, еще не вся ядовитая дурь выветрилась, – и натягиваю сапоги. Вещей у меня нет практически никаких – только небольшая сумка, в которой лежат документы, щетка для волос, кошелек, ручка с блокнотом, косметичка и паспорт. Ну, еще в полиэтиленовом пакете – запасные трусики. Ведь я намеревалась пробыть в Москве всего лишь полдня: получить гонорар и на двухчасовом «Буревестнике» вернуться домой. Вечером была бы уже у себя в квартире, усталая, но довольная, ненадолго разбогатевшая…

Черт, когда ж я теперь получу свой гонорар?! А может, смыться с поезда, добраться до Москвы первой же электричкой, взять деньги в издательстве, а уж потом идти сдаваться?

Нет, глупость. Во-первых, всполошенные моим исчезновением, они могут связаться с милицией моментально, и тогда меня будут ждать на вокзалах как в Москве, так и в Нижнем: Алену Ярушкину, особо опасную преступницу, беглую убийцу. А во-вторых, если я даже доберусь до Москвы беспрепятственно, то не факт, что у меня в милиции потом не изымут мой гонорар. То есть факт, что изымут, так уж положено, но вот вернут ли… не факт!

Забавно: жизнь свою я работникам правоохранительных органов доверить готова, а вот кошелек… Ну ладно, пусть эти работники будут довольны хотя бы этим, потому что ни одна из моих героинь им вообще не верит. Все эти удалые дамы решают свои проблемы сугубо самостоятельно!

Ну что ж, надо ломать устоявшиеся штампы. Решено – иду в милицию!

Я рассовываю содержимое сумки по карманам куртки, застегиваю их на «молнии», а самой сумке говорю последнее прости (кстати, я ее никогда особенно не любила, да и старенькая она уже, буду только рада купить новую – если мне, конечно, удастся это когда-нибудь сделать, но остается только уповать…), надеваю перчатки, чтобы моих отпечатков тут, в этом кошмарном местечке, осталось как можно меньше. Берусь за ручку двери и, подавив желание рвануть ее в сторону и выскочить опрометью, начинаю поворачивать ее медленно-медленно, одновременно сдвигая дверь.

Смотрите-ка! Получается. Почти как у того, кто заглядывал сюда несколько минут назад. Тихо-тихо, осторожно-осторожно – и вот уже дверь открыта ровно на столько, чтобы я могла выглянуть в коридор.

Взглядом ш-ширк туда-сюда – никого. Пусто! Однако мне видно, что купе проводницы открыто. Неведомо, там она или нет, но рисковать, проверяя, не стану: спиной вперед бегу в противоположный конец вагона. Вот я в закутке около туалета. Прежде чем взяться за ручку двери тамбура, снова озираю коридор. Пусто, по-прежнему пусто! Мне везет.

Выскакиваю в тамбур, не без ужаса смотрю на скачущие под ногами, то смыкающиеся, то размыкающиеся железяки, откуда дышит стужей и мазутом. Колеса стучат, поезд замедляет ход, но бежит еще довольно быстро. Мне, наверное, придется прыгать на ходу… если удастся самой открыть дверь в тамбуре, конечно. А если нет, то лучше бы отбежать за несколько вагонов подальше. И как только поезд остановится во Владимире, сразу дать деру по перрону, не вступая в объяснения с проводницей…

Что за черт? Я хватаюсь за ручку двери, ведущей из тамбура в следующий вагон, дергаю, рву ее – она не поддается. Такое впечатление, что заперта.

Почему? Почему она заперта? Ловушка?

Да потому, что за ней вагон-ресторан, вдруг осеняет меня. Ну конечно – у меня же восьмой вагон, дальше должен находиться девятый. А вагон-ресторан почему-то всегда располагается именно между этими двумя!

Бог ты мой… Какая жалость, что в фирменных нижегородских поездах не поощряется ночная жизнь и ресторан уже закрыт!

И что получается? Получается, мне некуда деваться, только идти вперед…

То есть назад. Возвращаться в свой вагон, ждать, когда поезд остановится, и уж тогда осуществлять рывок по перрону, надеясь на то, что проводница не сразу соберется меня хватать. А даже если и соберется – ну, я уж как-нибудь вырвусь, заору благим матом, начну звать милицию. Может, и прорвусь.

Если повезет. Если очень, безумно повезет!

Хорошая мысль. Осталось решить, где пересидеть все это время, оставшееся до прибытия во Владимир. Возвращаться в свое купе мне не хочется… нет, я просто не могу вернуться туда! Помнится, когда садилась еще в Нижнем, обратила внимание, что чуть не половина вагона пустует. Вот здесь вроде бы ехали два каких-то типа братана, здесь дама моих лет – такое ощущение, из «новых русских», с брезгливым выражением хорошенького личика, немножко похожая на американского кокер-спаниеля. Отсюда вроде бы выходил какой-то заморенный очкарик, напоминающий бухгалтера крупной, богатой, но скучной фирмы. Еще была какая-то толстая тетка в черном, но я ее не разглядела. Да вот и все! Как минимум три-четыре купе должны быть пусты. Я осторожно дергаю все ручки подряд – не поддается ни одна. То ли излишне осторожничаю, то ли проводница заперла свободные. Скорее всего… То есть прятаться мне негде. Неужели придется все-таки возвращаться к нему?

– Девушка, вы кого здесь ищете? – слышу низкий голос сзади.

Меня словно молния прошивает от неожиданности.

Медленно оборачиваюсь, проклиная себя за то, что не накинула капюшон. С другой стороны, в капюшоне, вся такая скрытная и таинственная, я выглядела бы еще более подозрительно. Воришка, которая хочет пошарить по купе…

Встречаюсь взглядом с плотным невысоким мужчиной. У него темные волосы, темные глаза, густая щетина на лице, отчего щеки кажутся какими-то грязными, и черные усы. На нем синий форменный китель железнодорожника. Неужели начальство какое-то? Ревизор, может? Ну и внешность у него! Скорее его можно принять за поездного грабителя, а не за ревизора! А впрочем, какое мне дело до его внешности? Я размышляю: не поднять ли крик прямо здесь и сейчас? Не отдаться ли на милосердие ревизора, как я собиралась отдаться на волю милиции?

Сама не знаю, что меня останавливает. Может быть, мысль о непременной цеховой солидарности? Этот железнодорожник скорее поверит проводнице вагона, чем мне – что бы она там ни наплела, эта зараза! Поэтому я удерживаю ужасные признания на кончике языка и говорю самым что ни на есть безразличным голосом:

– Свое купе ищу. Я выхожу во Владимире, вот в туалет сбегала на дорожку…

Сама не знаю, к чему я добавляю эти интимные подробности.

– И какое же купе вы ищете? – спрашивает меня ревизор, или кто он там, своим мягким, приветливым голосом.

У меня падает сердце. Еще одно выражение, которое раньше казалось только фигурой речи. Зато теперь я вполне понимаю его смысл – физический смысл!

– Какое купе?.. Третье.

– Да вот же оно, – берется он за ручку двери. – Что ж его искать, если вы рядом с ним стоите?

– А, ну да, – бормочу я, тоже хватаясь за ручку.

Происходит мгновенная необъявленная война. Он пытается открыть купе. Я пытаюсь не дать ему сделать это. При этом мы неотрывно смотрим друг на друга, и я могу наблюдать, как в его темных глазах, только что безразличных, вдруг разгорается легонькая усмешка. Да и усики топорщатся в ухмылке. Довольно ехидной, надо сказать!

– У меня почему-то создалось впечатление, что вы совершенно не желаете вернуться в свое купе, – говорит он негромко. – А у тебя, Лара, нет такого впечатления?

Лара?! На какой-то миг мне кажется, что он назвал Ларой меня, с кем-то перепутав. Вспыхивает мгновенная надежда… но тут же и гаснет, стоит ему отвести глаза и уставиться на кого-то, находящегося за моей спиной.

Оборачиваюсь, уже почти зная, кого увижу.

Точно… она, эта драная пергидролевая кошка с синяками вокруг глаз. «Страшная, страшная…» Да уж! Проводница внушает мне не просто страх, а ужас! Меня трясет от одного ее вида!

– Сойти во Владимире хотите? – спрашивает она почти ласково. – Да пожалуйста, без проблем. Хотите – сойдете. Мы поможем, да?

И тут я перестаю ее видеть. Нет, она никуда не делась, эта чертова Лара, – просто мое лицо зажала чья-то широкая рука.

Чья-то! Да это рука того ревизора, или кто он там! Небольшая, но очень сильная ладонь запечатывает мне не только глаза, но и рот. Да еще каким-то образом зажимает между средним и указательным пальцем мой нос. Теперь я ничего не вижу, не могу издать ни звука, не могу дышать.

Потом он со страшной силой, временами даже поднимая над полом, влечет меня по коридору.

– Быстро! – слышу я его напряженный голос. – Дверь!

Я ощущаю дуновение жара и краешком сознания определяю, что меня протащили мимо титана. Стук двери – и сразу холодно, запах стужи и угля. Мы в тамбуре. Что-то гремит, клацает… порыв ветра… они открыли дверь вагона!

Я догадываюсь, что сейчас произойдет, но эта догадка нисколько не помогает мне. Я просто ничего не в силах сделать для своего спасения, настолько крепок захват. Рука сползла с моего лица, теперь меня держат за плечи и вывернутые назад руки. Вижу тьму, тьму… вижу промельки света… свет несется словно бы наперегонки с поездом…

Страшный толчок в спину! Меня с силой вышвыривают из тамбура. Черная мгла летит в лицо, успеваю подумать: «Сейчас примета сбудется. Я умру!»

И все… и все кончается для меня.

D-x-NV
ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ПОЛУЯНОВА МИХАИЛА МАРКОВИЧА
(продолжение)

Расшифровка видеозаписи.

– Итак, мы остановились на том, что вы погрузили в багажник колесо и, читаю, «порулили в Ольгино». Что произошло, когда вы там оказались?

– Да я там не оказался.

– Почему? Что случилось?

– Ну, я, значит, двинул через Автозавод. Когда я уже его миновал…

– То есть вы ехали в объезд, через мост, который ведет к поселку Окский, а не по городу? Почему?

– Мне велел так ехать Буса. Я не знаю почему, он не объяснял, а я не спрашивал.

– Вам не показалось странным, что вас заставляют делать такой крюк ради какого-то колеса?

– Нет, а что? В городе вечно пробки, у нас же как снегопад, так по центральным улицам не проедешь, потом на проспекте Гагарина всегда на светофорах качаешься. А через Автозавод отличная дорога, мост вообще просторный, а что долго, так еще неизвестно, где короче ехать.

– Итак, мы остановились на ваших словах: «Когда я уже его миновал…»

– Что?.. А, ну да. Когда я его проехал и скоро должен был повернуть к мосту на тот берег, зазвонил мобильник.

– У вас есть мобильный телефон?

– Нет, я его грохнул недавно, в смысле, уронил по пьянке, а новый не купил. Мне Роман дал свой на время поездки, сказал, вдруг что-то изменится, не в Ольгино надо будет ехать, а куда-то еще. Он велел, чтобы я телефон положил в «бардачок» и не трогал без надобности, пока тот не зазвонит. И вот он зазвонил. Это был Роман, он сказал, что в Ольгино ехать не надо, чтобы я от моста повернул сразу не налево, к городу, а направо, на заправку, и там остановился. Чтобы сделал вид, что у меня возникли проблемы с колесом и я будто достаю запаску.

– Вы не спросили его, в чем дело?

– Спросил. Он ответил, что у них там какая-то накладка с временем, поэтому им удобнее забрать у меня колесо возле Доскина. Я сказал, что все сделаю, и поехал, куда мне велели.

– А у вас не возникло удивления, что вокруг какого-то несчастного колеса столько суеты?

– Нет.

– То есть вам в этой истории ничего не казалось странным?

– А что тут странного? Мало ли у кого какие приколы, верно?

– И вам не хотелось посмотреть на колесо поближе, рассмотреть его получше?

– Да нет, а зачем? Какое мое дело?

– То есть вы уверяете, что ехали всю дорогу не останавливаясь, не открывали багажник, не трогали колесо?

– Нет, я спешил, зачем время терять?

– Хорошо, предположим. И что было потом?

– Ну, я поехал, куда мне велели, подрулил к заправке и только встал там, как ко мне подъехали Буса и Ромка. Мы сняли с «мерса» одно колесо, взамен поставили то, которое я привез, а снятое положили ко мне в багажник, и Буса сказал, что он даст мне еще сто баксов, если я опять сгоняю к тому же гаражу и там его оставлю. Я согласился, только спросил, когда он со мной расплатится. Он пообещал, что Роман даст мне деньги, как только колесо будет в гараже. После этого мы с Бусой попрощались, сели с Романом в мою тачку и опять поехали через мост на Автозавод и в Сормово.

– Куда поехал Буса?

– Этого я не знаю. Когда мы уезжали, он погнал «мерс» к колонке – видимо, хотел заправиться.

– Вы не спрашивали у Романа, что значит вся эта история?

– Спрашивал. Он ответил, чтобы я не задавал глупых вопросов, если хочу иметь стабильный и хороший заработок. Я подумал, что и правда лучше помалкивать, что не мое это дело.

– Когда вы получили оговоренную плату?

– Как и договорились, когда доставили колесо в гараж. На этот раз мы просто въехали во двор, Роман позвонил по мобильнику, сказал, мы тут, и из подъезда вышел тот мужик, открыл гараж, мы положили туда колесо и уехали.

– Как Карташов обращался к неизвестному мужчине? Как его называл?

– Никак. Просто сказал: «Мы тут». И все, отключился.

– А когда Роман вам описывал того человека, инструктировал для первой встречи, он этого мужчину как-то называл?

– Да вроде нет… Просто говорил: «Будет мужик такой толстый, небритый…» Хотя он меня предупредил, чтобы я не опаздывал ни в коем случае, а то, говорит, шеф уйдет. Ну, я думаю, он это в шутку сказал. Дядька никак не был похож на шефа.

– Когда этот человек появился, они здоровались с Романом?

– Нет. Ни слова не сказали ни тот, ни другой. Мужик достал колесо из багажника, сам закатил его в гараж, закрыл на замок, а потом пошел домой.

– То есть у вас создалось впечатление, что он живет в том же подъезде, из которого вышел?

– Ну да, а как иначе? Он так быстро вышел, может, живет на первом этаже, я не знаю.

– Вы можете более подробно описать этого человека?

– Ну я уже говорил… Он такой не слишком высокий, примерно с меня, где-то метр семьдесят или метр семьдесят два, но полный, плечи покатые, пузень… в смысле, животик есть. Но сильный, это сразу видно, колесо от «мерса» не самое маленькое, он его одной левой таскал. На нем была вязаная спортивная шапочка серая, из-под нее сзади черные волосы торчали, на щеках щетина, под носом усы. Правда, он в основном прятал лицо в шарф, но, в общем-то, я его разглядел.

– Вы могли бы опознать этого человека при встрече?

– Не знаю, наверное.

– Посмотрите, на этих фотографиях его нет?

– Определенно нет. У него черные глаза с мешками под ними, вот что я еще запомнил. Может, с печенью что-то? Или с почками? Странное впечатление произвело на меня его лицо. Какое-то немытое. Не знаю, почему мне так показалось.

– Я сейчас задам вам два вопроса, которые уже задавал прежде. Но мне необходимо выслушать ваш ответ еще раз. Итак, вопрос первый: вас в самом деле не удивили ни странная, подозрительная работа, для выполнения которой вас привлекли, ни чрезмерно высокая оплата, ни обстановка явной секретности, в которой вам пришлось работать?

– А что такого?

– Отвечайте на вопрос, пожалуйста.

– Ну я уже говорил, что мне ничего странным не казалось. И подозрительным тоже.

– Вопрос второй. По пути на место встречи с Бусой вы ни разу не останавливались, не смотрели на колесо, которое вас попросили отвезти?

– А чего на него смотреть? Что я, колес не видел? Короче, не смотрел.

– И последний вопрос. Как вы расстались с Романом Карташовым?

– Нормально. Он попросил довезти его до площади Горького, сказал, что пойдет в тренажерный зал. А я поехал домой. Вот и все.

* * *

– Справочная уже не отвечает, – с досадой произнес Валентин, швыряя трубку. – Чего ж ты хочешь? Третий час ночи! Нормальные люди давно спят. Может, пойдем и мы наконец, а, золотко? Ну сколько можно искать вчерашний день, не понимаю! Мне все-таки завтра, вернее, сегодня, работать, а вечером в Москву ехать!

– Ага, – рассеянно отозвалась Валентина, сидевшая на полу, среди разбросанных черно-белых фотографий. – Бли-ин… Ну у кого может быть телефонный справочник с личными номерами, а?

– У Володьки есть, – зевнул Залесский. – Точно, есть. Но его самого дома нету.

– Вечно его нету, когда нужен до смерти! – рассердилась Валентина. – Но как же быть, а? Я до утра не до-живу.

– Да что ты можешь сделать, скажи, пожалуйста? – простонал муж. – Ну, позвонишь этому своему Олегу Пластову, и что ты ему скажешь? Напомнишь боевое прошлое в деревне Пильно? Выразишь сочувствие? Думаешь, ему после такой трагедии будет до совместных приятных воспоминаний? У него сейчас есть заботы поважнее, можешь мне поверить.

В голосе его прозвучали непривычно раздраженные нотки, и Валентина воззрилась на мужа не без изумления:

– А ведь ты ревнивец, Залесский!

– Может, я и ревнивец, – рявкнул муж откровенно зло, – а ты… я вообще не знаю, кто ты. У человека жуткая трагедия, у него сын погиб страшной смертью, да на фиг ему это надо – слышать твой прочувствованный голос?! Уже месяц прошел или даже больше, у него только-только начала рана затягиваться, а тут ты влезешь невесть откуда. Тем паче – в такое время, когда все нормальные люди спят или пытаются уснуть. И вообще, я тебе удивляюсь, золотко. На твоих глазах сегодня девку молодую убили, жестоко убили – беременную, твою пациентку, тебе этот ненормальный опер чуть ли не уголовщину шьет, а ты хоть бы хны, девчонку даже не вспоминаешь, хотя у тебя вон на шубе и рукавичках кровь ее, я же видел. А ты вдруг вцепилась в воспоминания столетней давности, хочешь тряхнуть стариной – не знаю зачем. Не нужны Пластову ни соболезнования твои, ни мемуары, понимаешь ты это или нет?

Валентина сидела, не поднимая головы, покорно слушая отповедь мужа и вяло перебирая фотографии. Вот точно такая же фотка, как та, что напечатана в газете. Она ее сразу узнала. Сделана фотография именно что сто лет назад… вернее, шестнадцать – на дне рождения Олега, который они отмечали в татарской деревне Пильно, куда Валя Залесская (нет, в ту пору еще Кукушкина!) приехала на практику после мединститута. Она была просто счастлива увидеть Олега Пластова, который кончал лечфак двумя годами раньше. Они были мельком знакомы в институте, но тут, в этой богом забытой татарской глуши, встретились как самые родные и близкие люди. Для Валентины Олег был и наставником, и гидом, и переводчиком, он да его первая жена Роза Шарафутдинова, которую он в Пильно нашел – там и потерял: Роза умерла от родов. Валентина тогда лежала со сломанной ногой на вытяжке. Сорок пять суток пяткой к потолку, в гипсе! Врагу не пожелаешь. Роды у Розочки принимал совсем молодой врач, неопытный… Его вины в смерти Розы и ребенка не было, но долгие годы потом Валентину не оставляла мысль, что, окажись она на месте этого неловкого мальчишки, Розу удалось бы спасти. Они были такими друзьями в те годы! Казалось, их невозможно разлучить. А смерть разлучила… После отработки Валентина вернулась в Нижний совсем другая – с седой челкой (кроме смерти Розы, многое там еще произошло, что хотелось забыть и не вспоминать) и такая худая, что юбку вокруг себя можно было обернуть дважды, только на булавках и держалась. А потом долгие годы ей снился один и тот же сон: как она, только что приехавшая докторша, ничего не знающая, ничего еще не понимающая, идет по деревне от больницы к почте. На крыльце почты стоят татарки в своих ярких платках и мягких чувяках, которые Валентине сначала казались ужасно странными, и только потом она расчухала, какая же это удобная обувь! Стоят, значит, татарки и смотрят на Валентину, бормоча между собой: «Маэм, маэм…» Валентина ничего не понимает, но улыбается им во весь рот. А сама думает: ну что я улыбаюсь, как дура, может, они меня костерят на все лады! И вдруг раздается ласковый, чуточку усталый голос Розы: «Дурочка, да они же тебя хвалят, нравишься ты им, понимаешь?» Почему-то этот простой, даже очень милый сон доводил ее до таких слез, что с трудом удавалось успокоиться.

Валентина только-только вышла из больницы, еще с палочкой передвигалась, когда Олег уехал из Пильно. Отвел сороковины по жене и вернулся в Нижний. Краем уха от общих знакомых Валентина изредка слышала, что Олег живет нормально, снова женился – на женщине с ребенком. Рассказывали, что приемный сын у него – очень толковый парнишка, а жена вроде больная, но живут они дружно… Они больше не виделись все эти годы, да, по сути дела, Валентина почти не вспоминала старого друга, но сейчас казалось – спать не сможет, если не поговорит с ним, если не скажет, до чего же потрясена случившимся!

А может быть, Валька-зануда прав? И нужны эти выражения соболезнования только ей? А Олегу они вообще ни к чему? Может, Валентинин звонок его вовсе не утешит, а только напомнит о старой боли – неведомо, утихшей или нет, потому что он очень сильно Розу любил, безумно, и горевал так, что едва не погиб от тоски по ней. И надо же было случиться, чтобы в квартире его приемного сына, ставшей могилой молодого парня, уцелела именно эта старая фотография! Роза давно в могиле; Олег вторично похоронил родного человека… Ничего себе! «Будем надеяться, что хотя бы эти красивые девушки избежали в своей жизни бед и потрясений, которые не обошли стороной ни самого Олега Пластова, ни его семью!» – так написано в газете. Очень страшно, между прочим, написано… По сути дела, только она, Валя Кукушкина-Залесская, одна из всех троих пока что обходилась в жизни без серьезных бед и потрясений. Но разве не потрясение: наткнуться на эту статью, на эту фотографию в кабинете опера, который допрашивал ее по поводу жестокого убийства молоденькой девушки!

Неужели Валька не понимает, как задело жену сегодняшнее смешение этих трагедий?

Ой, ладно придираться к хорошему человеку. Валентин и так чуть жив, бедняга. Совсем отупел от происшествий, которые на него обрушились. Небось всерьез трясся, что товарищ Комзаев вдруг возьмет да и отправит его любимую женушку на нары!

– Ладно, солнышко, – пробормотала Валентина со всей возможной в такое время суток, после таких пертурбаций, супружеской нежностью. – Ты прав – пора спать, родной мой. Иди ты первый в ванную, а я тут все пока соберу, ладно?

Потрясенный ее покладистостью, Залесский замер было, потом сверкнул на Валентину, можно спорить, повлажневшими от умиления глазами и на рысях, пока своенравная дама не передумала, понесся включать газовую колонку.

Да что уж тут думать-передумывать! Некогда уже. Завтра к восьми на работу. Если сегодня Валентина работала в вечернюю смену, то завтра придется выходить в утреннюю. И первые больные, конечно, припрутся ровнехонько к восьми, и с первых минут рассядется по стульчикам-диванчикам в коридоре длиннющая очередь, и никто даже знать не захочет о том, какие потрясения пережила накануне доктор Залесская.

Сколько там, на часах? Мама дорогая! Три! Хоть бы немножечко поспать перед тем, как снова полдня смотреть в телевизор!

Пардон, конечно. Кто-то не знает? Гинекологи называют «телевизором» смотровое кресло. Они ведь все жуткие циники, гинекологи, – что женщины, что мужчины. Особенно женщины! На эту тему Олег Пластов когда-то острил, насчет полного отсутствия романтики у Валентины, и радовался, что Розочка у него педиатр, то есть еще сохранила какие-то детские, романтические иллюзии насчет отношений полов…

Зазвонил телефон.

Мгновение Валентина тупо на него смотрела, недоумевая, кто может возникнуть среди ночи, потом схватила трубку:

– Алло?

– Валентина? Это ты? – спросил мужской голос.

И она, дура, была до такой степени зациклена на мыслях об Олеге Пластове, на воспоминаниях о нем, что заорала как ненормальная:

– Олег! Это ты, Олег?

Воцарилось затяжное молчание, потом чрезвычайно вежливый голос растерянно проговорил:

– Ради бога, извините за такой поздний звонок. Я, видимо, номером ошибся. Спокойной ночи, извините меня еще раз, пожалуйста.

Послышались гудки.

– Бли-ин… – протянула Валентина, несколько раз не сильно, но все же чувствительно ударяя себя по голове. – Ну не блин ли, а? Это ж Володька Долохов звонил! Наверное, приехал домой, увидел со двора, что у нас свет горит, и решил отметиться. Что он обо мне подумает, интересно знать?!

Да, интересно… Небось Долохов решит, что ненароком проник в тайну ветреного девичьего сердца своей соседки, и будет мучиться вопросом, как с этой тайной стыкуется существование Вальки Залесского, его наипершего и наилепшего корефана.

И Валентина поспешно принялась накручивать номер долоховского квартирного телефона, чтобы как можно скорей загладить дурацкое недоразумение. Однако в ответ услышала череду бесконечных гудков: к телефону никто не подходил. Зато в трубке как минимум дважды раздались характерные щелчки, означающие, что кто-то пытается прозвониться на их номер по межгороду. И тут наконец-то до Валентины доехало: так ведь Долохов небось не абы куда подался, а в командировку отбыл. И сейчас звонит оттуда друзьям и соседям по какому-то, надо полагать, неотложному делу.

Положила трубку – и тотчас телефон разразился звонками.

– Алло, Володька, это ты? – завопила Валентина.

– Ну, я, – отозвался знакомый долоховский голос, как ей показалось, с некоторой предосторожностью. – Слушай, я тут…

– Ты извини, я просто ждала звонка от одного друга, то есть это не мой друг, а Валькин, но Валька в ванной, вот я и схватила трубку, как ненормальная, понимаешь? – начала Валентина залатывать прорехи в своей репутации.

Чего там! Нынче даже девственную плеву вовсю латают, вновь делают из гулящих девок невинных девиц, так что как-нибудь и репутацию удастся спасти.

– Ага, значит, вы еще не спите? – Голос Долохова явственно повеселел.

– Пока даже не ложились, – сообщила Валентина.

– Вот и ладненько, тогда я не буду извиняться, что разбудил и все такое, – хмыкнул этот нахал. – А теперь ты мне Валю к трубочке позови.

– А я тебе уже как бы и не нужна? – обиделась Валентина. – Прошла любовь, завяли помидоры?

– Сначала суровые мужские игры, но до тебя, моя черешня, тоже дойдет черед, – нетерпеливо бросил Владимир. – Да позови ты наконец Вальку, слышишь?

Что-то у него там горит, догадалась Валентина. Причем горит настолько сильно, что привычное балагурство кажется наигранным, как бы обязаловкой, призванной лишь успокоить Валентину. Однако чует ее сердце, что потом придется-таки поволноваться.

Она передала трубку мужу, который вышел из ванной уже в пижаме, благоухая «Новым жемчугом», а сама никуда не пошла: снедало любопытство. Интересно, что там за мужские игры?

Судя по выражению Валькиного лица, игры были какие-то непонятные. И в то же время очень серьезные, потому что его откровенная растерянность постепенно сменилась не менее откровенным испугом. А впрочем, тут же лицо мужа стало настолько равнодушно-замкнутым, что Валентина поняла: от нее сейчас что-то будут скрывать. Главное, во все это время Валька не проронил ни слова – наверное, Долохов нарочно попросил, чтобы он воздерживался от комментариев: знал, что жена друга будет их подслушивать.

Валентина это и делала. Ловила выражение мужниной физиономии (ряд волшебных изменений милого лица!) и терялась в догадках.

– Володь, ты уверен… – разомкнул наконец губы Валька, но тут же стиснул их покрепче, выслушивая новую тираду соседа. – Хорошо, я все понял. Но это часа четыре как минимум, ты отдаешь отчет… Конечно, может быть, встретимся и раньше, если с дорогой все в порядке. Ну ладно, не будем загадывать. Все, выезжаю. До встречи!

Валентин медленно опустил трубку на рычаг, постоял немного, хмуря лоб, но, такое впечатление, не досадливо, а просто-напросто сосредоточенно, и наконец-то взглянул на ошеломленную жену. И начал расстегивать пижамную куртку.

Тут у Валентины прорезался голос.

– Куда ты собрался, Христа ради! – воззвала она с таким изумлением, что Залесский, как ни был озадачен, невольно ухмыльнулся:

– Не я, золотко. Мы. Это мы с тобой собрались срочно выехать на помощь боевому товарищу.

– Что-о? – возопила Валентина, положительно не веря ушам. – Мы? Едем? Сейчас?! И далеко?! Зачем?!

Валентин объяснил – гораздо более коротко, чем это делал Долохов. Наверное, кое о чем он умолчал, кое-что пропустил. Но Валентине хватило и этого немногого, чтобы понять главное: на завтрашний прием она придет, не поспав нынче ночью ни единой минуты.

Если вообще придет, конечно…

Картотека
«НОЧЬ ЛЮБВИ ЧРЕВАТА…

Вчера в Пятую градскую больницу среди ночи ввалился перепуганный мужик с дамой на руках. Дама (завернутая в простынку, под которой и нитки не оказалось!) не подавала признаков жизни. Мужик был изрядно пьян, одет весьма условно: в футболку, плавки и ботинки на голые ноги. Видимо, в его автомобиле (открывавший ему больничную дверь охранник обратил внимание, что у визитера весьма побитая «копейка») хорошо работало отопление. А может быть, он находился в состоянии такого шока, что и внимания на холод не обратил.

Да уж, шок имел место быть, и какой! Мужчина плакал слезами, натуральными слезами, и умолял спасти Катюшу. Врачи приемного отделения, сердца у которых, по меткому определению одного из них, «давно обросли шерстью», были искренне растроганы горем супруга. Правда, сочувственно поджатые губки медсестер порою расплывались в улыбках, а иногда барышни и вовсе не могли сдержать хохот, особенно когда сей человек начинал стенать и вопить, приговаривая: «Спасите Катюшу! Не могу поверить, что наша любовь станет причиной ее гибели!»

Постепенно, в ходе ненавязчивых расспросов и случайных обмолвок, выяснилось, что это вовсе не любящий супруг привез полечить свою обмершую в процессе исполнения супружеских обязанностей половину. Оказывается, мэн подвозил даму, голосовавшую при дороге, затем снял свою случайную попутчицу (или она его, это уж как угодно!), пригласил к себе домой. Ну, выпили, то-се, как принято выражаться. И завалились в койку. Однако в середине приятного процесса дама вдруг начала задыхаться, хрипеть, забилась в судорогах, изо рта у нее пошла пена… Любовник стал тормошить партнершу, даже щекотал ей пятки, поскольку в процессе любовной игры успел выяснить, что она боится щекотки. Все было напрасно! Тут наш герой смекнул, что дело плохо, завернул даму в первую попавшуюся под руку простынку и ринулся искать медицинской помощи на собственных колесах, рассудив, что «Скорую» можно и не дождаться. А может быть, в нем сработал элементарный инстинкт самосохранения. Ведь врачам «Скорой» стал бы известен его адрес, теперь же страстный любовник-убийца (может быть, и невольный!) остается безвестным следствию.

Я не сказал еще? Ну так вот! Лишь только стало понятно, что налицо гипертонический криз и первые реанимационные меры не дают эффекта (а может статься, не дадут и последующие!), как чел в трусах сообщил, что ему срочно понадобилось в туалет. И проследовал в том направлении. Однако в приемный покой он больше не вернулся. Кстати, если кто-то убежден, что налицо некое чудо (к примеру, персонаж этой трагикомической истории просочился в канализацию), он ошибается. Как показал охранник, крайне встревоженное существо мужского пола рысцой пробежало к «копейке», село за руль и уехало в неизвестном направлении. Номера «копейки» охранник (разумеется!) не заметил. Цвет вроде бы синий. А может, зеленый. Или мокрого асфальта – не исключено, кстати, что и вишневый. То есть наш Казанова в желтых трусах канул в неизвестность! Да, единственная точная его примета – ядовито-желтые трусы. Эту примету почему-то зафиксировали поголовно все. К трусам оказалось приковано внимание как женского (понятное дело!) персонала приемного покоя, так и мужского (а вот это поневоле наводит на некие размышления).

Неизвестной величиной в этой истории остается и дама, усопшая во время приятного времяпрепровождения (см. фото). Ее приметы: рост 164 см, вес около 80 кг, волосы рыжие, тело усыпано веснушками, на лице их нет. Черты лица правильные. К числу особых примет может быть отнесено то, что собственные брови у дамы практически отсутствуют, а на их месте – не более чем татуировка. Таким же образом обведены контуры век. Плачущий партнер по сексу называл ее Катюшей, однако далеко не факт, что это ее подлинное имя. Если кто-то узнает сию особу на посмертной фотографии, просьба сообщить по телефону 02, или в приемный покой Пятой больницы, или в редакцию нашей газеты».

Из газеты

«Жизнь нашего города»
* * *

Да, все могло сложиться иначе, успей он проскочить раньше поезда, или, наоборот, задержись на переезде чуток, или не вздумай спрямить путь и проехать по знакомому зимнику вместо шоссе, или просто смотри он в другую сторону, когда мчался параллельно железной дороге, параллельно поезду Нижний – Москва, причем двигаясь какое-то время с равной с ним скоростью!

Нет, Долохов совершенно не жаловался на судьбу. Напротив, благодарил ее. Все-таки не каждый день выпадает такое потрясающее событие, как жизнь человеку спасти. В буквальном смысле слова. Ведь что с ней сталось бы, с этой бедолагой? Замерзла бы в сугробе, это как пить дать. И если бы даже пришла в сознание, что бы она делала? Куда подалась бы? Где искала бы помощи? Вообще хватило бы у нее сил добраться до дороги?

Он сбросил скорость, обернулся к заднему сиденью и мельком глянул на свою невольную попутчицу. Конечно, в сознание она не скоро придет, но, насколько Долохов смог установить при беглом осмотре, «повреждений, несовместимых с жизнью», как пишут в милицейских протоколах, у нее нет. Руки-ноги целы, голова тоже, лицо не повреждено. Ну, волосы были забиты снегом, но теперь снег растаял, волосы уже просто влажные. Ей повезло дважды, этой незнакомке: во-первых, поезд уже сильно-таки сбросил скорость на подступах к городу, во-вторых, она угодила при падении в сугроб. Если бы та сволочь, которая ее столкнула, вернее, сбросила с поезда, спустилась чуть ниже по ступенькам, женщина упала бы на насыпь и пострадала сильнее. Может быть, вовсе разбилась бы или даже оказалась затянутой под колеса. Но сволочь явно боялась свалиться сама, поэтому так и вышло, что жертва угодила в сугроб, наметенный под насыпью. И провалилась туда чуть не с головой, Долохов ее с трудом вытащил. Да и пробрался он к ней с трудом, сам то и дело утопая в глубочайшем снегу. И его почему-то не оставлял при этом страх, что вот-вот из темной дали, куда умчался состав, вдруг появится свет, раздастся грохот, поезд вернется задним ходом, и из восьмого вагона (каким-то чудом он успел – не номер заметить, конечно, и не порядок посчитать, а успел зафиксировать то, что вагон находился перед рестораном, стало быть, был восьмым) выскочит тот мужик (вышеназванная сволочь!) и ринется прямиком по сугробам – отыскивая свою жертву. Быть может, он успел заметить, что жертва упала удачно, а значит, может остаться жива, очухаться, добраться до людей, поднять тревогу…

Бред это был, конечно: ну как может вернуться поезд?! Но ведь он будет стоять во Владимире на запасном пути целый час. И если убийца хоть на миг усомнится в том, что прикончил эту женщину, он вполне может найти машину, поехать вдоль линии железной дороги и довести свое черное дело до логического завершения… Звучало это, мягко говоря, не очень правдоподобно и осуществимым вот так, запросто, не казалось, а все же Долохова подстегивало невероятно, заставляло ломиться прямиком через тальник, не искать удобной тропинки (да и кто бы их протаптывал тут, эти тропинки?!), вынуждало спешить изо всех сил. Найдя женщину, он только бегло убедился, что жива, оттащил (на руках нести было невозможно по таким снежным завалам, да и тяжеленькая она оказалась, эта долговязая жертва поездных злодеев!) к своему джипу, затолкал ее на заднее сиденье и погнал к городу, изредка оглядываясь, приостанавливаясь, проверяя, как она там, дышит ли.

Дышала. Но в сознание не приходила. И до сих пор не пришла, хотя уже два часа миновало после случившегося. Черт, ей бы врача, конечно… Ничего, скоро появится врач! Хотя его пришлось добывать, словно джинна из бутылки. Причем бутылка покоилась на дне совершенно другого моря, не того, на берегу которого стоял сам Долохов.

Это выражаясь фигурально, конечно. Но вот такие выходили нынче сказки тысячи и одной ночи…

В его собственных планах все пошло наперекосяк после того, как он подобрал эту бедолагу.

Он ведь думал, будет как?

Домчится до вокзала, сразу сообщит в милицию о том, что видел. И убедит ментов пройти к поезду, чтобы задержать человека в форме железнодорожника, который находится в восьмом вагоне. Странно, конечно: Долохов смотрел на эту сволочь несколько мгновений, а увидел и запомнил довольно многое. В частности, то, что сволочь была в форме. И он вроде бы разглядел еще и очертания женской фигуры позади этого мужика. Возможно, и проводница была в курсе дела…

Кстати, в том, что Долохов увидел так много, как раз не было ничего невероятного, ему не единожды приходилось убеждаться, насколько обостряется механическая, вернее, фотографическая память в моменты сильных потрясений. А то, что он испытал, иначе, чем потрясением, назвать нельзя. Многое пришлось ему в жизни повидать, но эта сцена… сцена преднамеренного, хладнокровного убийства женщины!..

К счастью, все это оказалось только покушением на убийство. Сорвалось дело!

Короче, он собирался сообщить обо всем в милицию, потом отвезти неизвестную женщину в больницу, ну а затем заняться своими делами. И сначала действовал в соответствии с этими планами. Он поставил машину неподалеку от входа в вокзал, еще раз поглядел на свою пассажирку, запер дверцы и вбежал в здание. Поезд, надо полагать, уже высадил своих пассажиров и отошел на запасной путь. И человек, которого Долохов должен был перехватить во Владимире, наверное, вздохнул свободно. Уверился, что от него окончательно отвязались. Решил, что именно он на этом свете самый хитрый, самый умный и самый крутой. Небось спокойно спит теперь на своем пятом месте, в своем восьмом вагоне.

Забавное совпадение, кстати, насчет восьмого вагона. Может быть, он что-то видел или слышал? Может, он даже сможет узнать того злодея в форме? Ну что ж, надо полагать, милиция подробно допросит всех пассажиров. Разбудит их среди ночи и допросит… То есть в Москву этот скользкий тип прибудет уже должным образом взбудораженным. А тут его и встретит Долохов. И эта пакость поймет, что его неприятности не кончились, а только начинаются!

Как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Зал ожидания был пуст, это понятно, и ни одного мента там, против обыкновения, не наблюдалось. Долохов немного помотался по залу, потом свернул в боковой коридор, где, по его расчетам, вполне могли оказаться такие необходимые вокзальные атрибуты, как медпункт, комната матери и ребенка, а также линейный отдел милиции.

Он обнаружил не только искомое, но также парикмахерскую и кабинет начальника вокзала, миновал все ненужные вывески и, стукнув в дверь отделения милиции, сунулся туда.

Но тотчас замер на пороге, увидев, кроме четырех парней в милицейской форме, худенькую женщину в куртке, наброшенной на китель проводницы.

Все разом обернулись к Долохову и уставились на него – сказать, что уставились неприветливо, значит совершенно ничего не сказать.

– Вам что? – сурово спросил один милиционер, а второй рявкнул нетерпеливо:

– Подождите за дверью!

Долохов повиновался. Надо отметить, что никогда, даже в армии, он не подчинялся приказам с такой готовностью! А если по правде – с облегчением. Что-то было в обведенных нелепыми синими тенями глазах проводницы невыразимое… Долохову стало здорово не по себе, когда он встретился с ней взглядом. Разумеется, он совершенно не рассмотрел проводницу, маячившую позади железнодорожника, который выталкивал из тамбура женщину, спасенную Долоховым, однако лицо вот этой проводницы, стоявшей в милицейском кабинете, разглядел отлично. У него была отменная память на лица, он мог заранее сказать, что прежде никогда этой изможденной тетки не встречал, а если бы встретил, то непременно запомнил бы ее. О таких говорят: со следами былой красоты. Видимо, и впрямь была когда-то красавица. Похожа на звезду немого кино, а может, 30-х или 40-х годов, когда в моде были такие полубезумные, очень нервные лица. Впрочем, сейчас о ней совсем другое можно сказать: краше в гроб кладут. Накрашена так, словно проделывала это в темной комнате, нарочно повернувшись к зеркалу спиной. Сущее пугало. Но самое страшное в ней – выражение глаз. Совершенно мертвые.

Странно, что это ничуть не насторожило ментов. Вид у тетки такой, словно она только что сбежала из вытрезвителя, не приняв положенных процедур. А они внимают каждому ее слову, как будто перед ними Катерина Андреева с последними теленовостями!

А что она там изрекает, кстати? Долохов приник ухом к двери кабинета, оставшейся приоткрытой, и начал слушать. Вернее, ловить долетавшие до него обрывки разговора.

– Конечно, прежде всего надо вынести труп так, чтобы никто не заметил. Если пассажиры… Расписание нарушать не…

Это говорит кто-то из милиционеров. Видимо, местное начальство. Голос командирский.

Какое-то время ничего было не разобрать. Потом прорезался вопрос:

– …могла убиться насмерть?

– Поезд промчался слишком быстро, – нервно сказала проводница. – Я не видела, куда она упала.

– Почему не сорвали стоп-кран?

Вопрос прозвучал так отчетливо, словно кто-то приблизился к двери и стал рядом.

Долохов вжался в стену.

– Какой смысл? Станция рядом… если она жива, все равно придет в город, больше ей деваться некуда! – выкрикнула женщина.

– Какие-нибудь ее документы остались?

– Только корешок билета. На нем фамилия – Ярушкина Е. Д., номер паспорта.

– Сумасшедшая баба! – Голос милиционера был полон насмешки. – Ее же найти – делать нечего. Берется убивать – так хоть бы следы толком замела!

– Ой, не знаю, как там все на самом деле было! – Голос проводницы. – Может, она и не хотела его прикончить. Скорей всего, этот мужик к ней полез, она и хватила его бутылкой. А потом испугалась и решила спасаться. Успела одеться, вышла из купе, уже полвагона прошла, но тут меня увидела и потеряла голову. Бросилась бежать, ну и…

– Не исключено, – поддакнул важный мужской голос – тот, с командирскими интонациями. – Звучит очень убедительно.

– Конечно, конечно, она меня испугалась, – зачастила проводница. – Если б я знала, что она станет со ступенек сигать, я б к ней и близко не подошла. Я ж не думала, что так получится! И уж, конечно, не догадывалась, что у меня в третьем купе труп!

– Хорошо, успокойтесь, – раздался командирский голос. – Что случилось, того уже не исправишь. Сейчас я вызываю бригаду, экспертов и все такое. Вы купе хоть заперли, чтобы туда никто не мог войти?

– Заперла, – отозвалась проводница. – А как же! Никто ничего не знает. Только поезд остановился, я сразу к вам побежала.

– Ладно, пошли, ребята! – послышалась команда, и, если бы Долохов за секунду до этого не отшатнулся к противоположной стене, его запросто могли бы застать на месте преступления – подслушивающим под дверью.

Удрать из здания вокзала он уже не успевал. Мелькнуло мгновенное искушение скрыться за коридорный поворот, однако Долохов понимал, что это было бы глупостью. Кто-нибудь из ментов, выйдя на привокзальную площадь, мог бы поинтересоваться его машиной, которая, правда, стояла на стоянке и все такое, но все же… Увидели бы женщину, лежащую на заднем сиденье. Что, если бы это стало известно проводнице, которая мигом опознала бы беглянку?

Наверное, Долохов перебарщивал в своих опасениях, даже наверняка перебарщивал, и все же ничего не мог с собой поделать. После того, что он сейчас услышал…

– А, вы еще ждете? – хмуро спросил лейтенант в куртке внакидку. – Что вам?

Долохов изо всех сил старался смотреть только на него и выглядеть максимально возможным идиотом:

– Да так, ничего. Мы тут с женой автомобилем ехали из Нижнего до Москвы, да что-то приустали в дороге. Вот и решили заночевать. Не подскажете, где ближняя гостиница приличная?

Страницы: «« 1234 »»

Читать бесплатно другие книги:

Мистический детектив. Кому и каких чудовищ надлежит опасаться больше? Врагов или друзей? Населяющих ...
Жанр "ужасы" с элементами научной фантастики. Оригинальное преломление темы. Прекрасный стиль....
«– Ты сам боишься! – сказал Чистякову сын, отказываясь идти в подвал....
«Бывший хозяин квартиры весьма гордился, что она в обиталище его есть. Хотя чего такого особенного в...
История, начинающаяся как мрачная мистика, вдруг оборачивается философской притчей, способной подари...
У этой книги совсем особенная энергия. Она написана в жанре реальной мистики. Ее герои словно идут н...