Золото Российской Федерации - Басов Николай

Золото Российской Федерации
Николай Владленович Басов


Темные папки #1


Николай Басов

Дело 000 01 / 1920. Золото Росийской Федерации





1.


Низкорослый солдатик из пополнения, фамилию которого Рыжов еще не помнил, что-то сосредоточенно делал с поилкой для коней, то ли чистил ее, то ли наоборот, разводил грязь и муть. Впрочем, морозно было, необычно даже для здешних, привычных к холоду мест, а значит, он мог и лед сбивать, чтобы кони напились, ведь не носом же им об острые кромки тыкаться? И ясно же было, что солнышко уже пригревает, все же конец марта стоял, а вот поди ж ты… Вспомнив о холоде, Рыжов запахнул шинель, наброшенную на плечи, но от этого теплее не стало.

Печка горела тускло, больше дымила, чем грела, и радости от нее никакой не было. В большой комнате, где Рыжов устроил себе постой, куда даже приказал принести топчан, было гулко и пусто. К тому же, в углу были свалены книги. Кажется, командиры полуэскадронов пробовали из них вырывать страницы на курево. Но бумага в книгах оказалась плотной, почти не горела, и рвать их было трудно. В общем, ничего с этими книгами тоже не выходило, как с печкой.

А вот самому Рыжову книг было жалко, правда, буржуйское это было добро, так пусть хоть с пользой сгорит в качачьих самокрутках, но жалко все-равно. Неожиданно в дверь протолкнулся Шепотинник, и хозяйственный казак, и бестолочь при том редкостная. В последнее время он считался вроде бы ординарцем Рыжова. Сам уже пожилой, лет за тридцать, а при нем, при Рыжове держится.

– Товарищ командир, – Шепотинник мучительно собрал морщины на лбу, – тут пришли до тебя.

Дверь открылась шире, и в комнату вошел невысокий, но очень ладный с виду мужичек, в кожаной кепке с хитрыми клапанами, чтобы уши прикрывать, и с кобурой нагана спереди, под правую руку, в изрядно большой для его роста шинели.

– Командир разведэскадрона Рыжов? – спросил вошедший.

– Так точно. С кем разговариваю?

– Представитель омской губчека Табунов, Виктор Сергеевич. Прибыл к тебе комиссаром, и с особым для эскадрона заданием.

Табунов сел, снял свой кожанный картуз и вытер лысину. Тут-то стало ясно, что и он, пожалуй, постарше Шепотинника. Оглянулся, увидел, что самоназванный ординарец не ушел, быстро спросил глазами у Рыжова разрешения, и попросил:

– А вы, товарищ, принесите-ка нам кипятку. – Повернулся к Рыжову. – Я приехал к вам уже как час, но пока разыскал… Почему так далеко от города расположились?

– Народу у меня осталось не много, – задумчиво, не вполне понимая, как вести себя с представителем губчека, тем более, присланным в роту комиссаром, отозвался Рыжов. – Но все же, сотня с небольшим наберется. Им помещение, нужно, опять же, коней следует расположить… А эта усадьба, со службами, с хорошей водой, конюшня теплая, в самый раз подходит. Не понимаю, почему я нужен в городе, если тут удобнее.

– Эскадрон глубокой разведки, после боев, как мне говорили в Омске, и вдруг… Больше сотни?

– У меня был сдвоенный эскадрон, до прошлого месяца насчтитывалось сто восемьдесят сабель. Теперь же по списку сто шесть. И то, пожалуй, с десяток придется оставить тут, в лазарете. Лошадей ремонтных нет, так что, да, оставить с десяток людей придется… – Он задумался над своими, почти хозяйственными делами, которые одолевают всякого командира на переформировании.

А вновьприбывший Табунов как ждал, что Рыжов об этом подумает, и заговорил негромко, хотя его голос все-равно заполнил всю комнату:

– Значит, вас привели сюда пополнение подкинуть?

– Точно так. Давно пора, – Рыжов чего-то подобного ожидал, – мы же с месяц по степи мотались, овса и того не стало.

Дверь хлопнула, вошел Шепотинник, волок перед собой солдатский закоптелый чайник, от которого валил на холоде пар. Две кружки нес в другой руке.

– Чай я нашел только липовый, прям в чайник его набил, может, тебе не подойдет, товарищ комиссар, а мы – люди и не к такому привычные. Если что, – от поставил все хозяйство на стол, отступил на шаг, – прошу прощенья.

– Все так, Шепотинник, – сказал Рыжов ровно, – можешь идти.

– Славный у вас ординарец, – заметил Табунов.

– У меня нет ординарца, по чину не положено, – сказал Рыжов, вслед за гостем наливая себе липового чаю, который почему-то отчетливо дышал крапивой, – и по революционной практике. Он просто так, самочинно как-то…

– Звания у нас в Красной армии, а не чины, – заметил Табунов. Отхлебнул, обжегся, но не расстроился, и принялся расстегивать шинель. Осмотрелся уже по-хозяйски, словно решил именно тут, на пару с Рыжовым остановиться. Скорее всего, так и было.

– Товарищ Табунов, я жду пояснений. Почему, например, у нас, в эскадроне будет комиссар? Прежде я сам, кажется, неплохо справлялся, меня и комполка хвалил.

– А еще что можете сказать, – Табунов неопределенно повел в воздухе рукой, – о себе и вообще?

– О себе больше ничего не скажу, – Рыжов решил быть строгим, как положено комэскадрона, хотя бы и неполных девятнадцати лет. – А вот зачем нас отозвали с передовой, оставили тут, в глубоком тылу уже… – Он подсчитал. – Да, уже больше недели, и при этом – никакого пополнения, которое обещали… Не знаю, что и думать.

– Воюешь ты хорошо, Рыжов, – сказал Табунов, неожиданно поднялся со стула, распоясался, но шинель не скинул, холодно все же было. Дошел до печки, присел около нее, заглядывая в открытую дверцу на огонь. – Книги-то почему не жжешь?

– Не хочу, – отозвался Рыжов.

– Это тоже хорошо, – вдруг улыбнулся комиссар. – А вызвали тебя, потому что рекомендован ты командиром дивизии. Он сказал, что ты парень грамотный, надежный, с любым заданием справишься.

Посмотрел на топчан, на котором оставалась еще одна шинешь, поверх которой Рыжов и спал. Комэскадрона даже неудобно стало, чего комиссар так-то на его лежбище уставился? Пробует понять, что за человек, к которому явился? Так для этого у него, поди, было время разузнать, и какой человек, и откуда? В губчека ведь тоже не орехи считают, а людей.

– А задание у нас будет с тобой, командир, сложное. И секретное, никому о нем рассказывать нельзя. Только мы с тобой должны знать что делаем, и как его следует выполнить.

– Что за задание? – Рыжов сдвинул письменный прибор из белого мрамора на угол стола, за которым сидел, за которым прежние хозяева дома, вероятно, барыши считали, и где теперь Рыжов пытался научиться, как положено командиру, карты читать. Сейчас прибор этот мешал ему наблюдать за комиссаром.

– Ладно, – решился Табунов, – поясню тебе с самого начала. Когда мы пришли к власти, то золотой запас Российской Федерации был отправлен в Казань, в банк. Почему так решили, кто распорядился, сейчас неважно, давно это было, еще в восемнадцатом. Потом, как тебе известно, товарищ Троцкий приказал белочехам разоружиться, но они восстали, захватили несколько город и в августе восемнадцатого взяли Казань. Когда мы на них нажали, они это золото с собой прихватили, и стали отходить на Владивосток, чтобы оттуда пробраться во Францию, предложив Антанте считать себя отдельных легионом французской армии. Понимаешь, о чем я?

– В восемнадцатом я уже воевал, многое слышал на митингах, да и листовки приходили с пояснениями.

– Хорошо. – Табунов вернулся к столу, говорить через все комнату было все же не с руки. Налил еще чаю, согревая теперь руки о кружку. – В ноябре прошлого года Омск мы взяли, но есть сведенья, что за несколько дней до того, как мы туда пришли, золото было отправлено в Иркутск. Товарищи, конечно, о нем позаботились, загнали основные составы в тупик, развинтили рельсовый путь, и даже разобрали вагонные буксы, вытащили из них подшипники. Это золото скоро снова будет нашим, в этом нет сомнения. Но пока Колчак имел к нему доступ, он отправил из Омска шесть литерных поездов, закупая обеспечение для своей армии у японцев. Не все эти поезда дошли до Владивостока, да и чехами придется теперь заниматься особо, но… Дело вот в чем, вот в чем наше задание, Рыжов. Осенью прошлого девятнадцатого года на станции Татарской произошла авария одного из этих поездов. Так как движение было невозможно, да и наша армия уже была близка, золото перегрузили в какой-то обоз. И на телегах повезли дальше, придерживаясь железной дороги.

– Странно, – удивился Рыжов, – вдоль дороги главные бои-то и шли.

– Перед погрузкой на следующий поезд, до которого эти ящики все же довезли, их решили пересчитать. Открыли и обнаружили в них ржавые снаряды и другой хлам. Золото где-то по пути к новому паровозу пропало.

Все-таки невоенный он человек, решил Рыжов. «Ржавые снаряды», «паровоз» – он по-прежнему не знал как относиться к новому комиссару.

– Есть подозрение, что при перегрузке, вынужденной и в целом оправданной для белых, пропало около пятидесяти пудов золота, в монетах и в слитках. А именно, – Табунов даже брови чуть поднял, чтобы подчеркнуть Рыжову это замечание, – двадцать шесть ящиков. Сумма огромная, почти два миллиона рублей. Золотом, учти это.

– Учту, – вздохнул Рыжов, он уже сообразил, каким будет задание, ради которого его эскадрон глубокой разведки оторвали от боевых действий. – Что же, если поиск этого золота и есть задание, которое мы должны выполнять, выбор был правильный. Разведка, поиск, обеспечение охраны, если необходимо, – все это наше. Вот только…

– Да? – комиссар Табунов поднял брови, изображая внимание.

– Вы на коне сидите? А то ведь до Татарска более ста верст, если напрямик. А пойдем мы конным маршем, хотелось бы дня за два туда докопытить.

– «Копытить»? – Табунов усмехнулся. – Увы, хоть у меня и самая что ни на есть конная фамилия, наездник из меня плохой.

Ну точно – не военный, снова подумал Рыжов. «Наездник» – это надо же как кавалериста обозвал? Пожалуй, придется его пока в тачанке возить. И естественным образом возник следующий вопрос:

– А с пулеметом вы обращаться можете?




2.


Изба эта притулилась сбоку от железнодорожной станции, верстах в двух от вокзала. И вид ее Рыжову сразу показался знакомым, такие вот будинки и стояли вдоль любого железнодорожного полотна на всех просторах бывшей империи, а ныне Российской Федерации. Поэтому к нему он и привел свой эскадрон.

Люди подустали за двусуточный перегон. Да и лошади истомились, хотя перед этим и отдыхали больше недели, как он и доложил Табунову во время памятного разговора в Калачинске. Плохо это, но с другой стороны, понятно – весна, все слабы, и люди, и лошади. Хотя лошади по особому, у них же бескормица, когда еще трава свежая появится, а до той поры ждать и ждать.

Пока бойцы обустраивали постой, сообразив, что тут можно разжиться овсом и хлебом, Табунов приходил в себя. Скачка по степи, лишь изредка перебиваемой кое-где перелесками, заставила его собрать все силы, это было видно. Он стал бледен, слабые его руки начинали дрожать, когда он из тарантаса выбирался, а ходить у него вообще не получалось. И все же он держался, за что Рыжов был ему втайне благодарен. Поди ж ты, штатский, а старается.

Оставив устройство постоя для эскадрона на младших командиров, а лично для себя с комиссаром – на Шепотинника, Рыжов подхватил двух справных солдат, Мякилева и Супруна, и отправился с комиссаром на станцию. Как разговаривать с людьми, когда требуешь овса, довольствия для людей или чистой воды, это он знал, пришлось научиться. А вот задавать людям вопросы, чтобы они рассказали, какая у них тут произошла авария литерного поезда месяца четыре назад, он не умел. Для этого ему и нужен был комиссар, пусть даже бледный и усталый до последней крайности.

Начальника станции они нашли в его комнатухе, представились, да он и сам, как оказалось, уже знал, кто они такие. Пришел к нему телеграф из Омской губчека несколько дней назад, так что представление было недолгим. Но вот о литерномм поездом он ничего не знал. Даже не догадывался, кого об этом спрашивать, потому что сам начальник прибыл в Татарск лишь пару месяцев назад, уже после того, как беляки отступили.

Пришлось Рыжову с Табуновым выискивать какого-то старшего кондуктора, который считался тут старожилом. Кондуктор этот, еще в старорежимной теплой куртке под изрядно грязным тулупом, оказался неразговорчивым, даже злым мужиком, с окладистой бородой, которая мешала понимать его правильно. Или речь кондуктора была не совсем внятной, или он так дурачком прикидывался. И все же Табунов настоял. Отправился в местный комитет, пропадал там часа два, а когда вернулся, стало известно, что теперь-то местные будут разговорчивей.

Передохнули, впервые за две ночи выспавшись почти всласть, следующим утром снова вчетвером отправились на станцию. Правда, когда второй раз шли к путейным зданиям, Табунов стал расспрашивать Рыжова:

– Ты что же, командир, решил с собой этих двоих всюду таскать?

– Они не помеха, да и мало ли что? У нас такого в заводе нет, чтобы в одиночку расхаживать.

– Но я же предупреждал тебя… о сложности задания, – настаивал Табунов.

– Так что же мне им глаза завязывать, что ли? – Рыжов улыбнулся, но не очень широко. – А совсем без людей ничего сделать невозможно, вот и приходится… выбирать, кто понадежнее.

Табунов осмотрел станцию, на которой было довольно много народу, по сибирским меркам. И пришлые какие-то шастали, и солдат было немало. Бабы квохтали над узлами, беженцы, кто от Красной Армии пробовал уходить, возвращались домой, кто до Омска, а кто и дальше надеялся на поезд подсесть. Как всегда у станций, немного в стороне, образовался рынок. Кто-то выменивал еду, какие-то мужики из деревень пробовали за свою картошку разжиться мануфактурой… Менять-то власть уже разрешила, гоняли этих торгашей, конечно, но в целом, не очень и цеплялись. Сибирь все же тут, народ зажиточный, а где достаток – там и мена.

– Эх-ма, разжиться бы настоящим табачком, а то самосад этот… – бурчал Супрун, когда они топали к станции.

– Лучше бы отрез на портянки найти, – заспорил с ним Мякилев. – У меня ноги сопрели за зиму, без новых портянок, почитай, с лета хожу.

– На то и армия, чтобы крепиться, – рыкнул на них Рыжов, но и сам подумал, с лета в одних портянках – не дело.

– А ты бы, – посоветовал Мякилеву Супрун, – салом у наших в обозе разжился и обменял. Тут вон сколько проезжих да голодных, вмиг обменяют, хоть от настоящей байки два куска отрежут.

– Скажешь – сала… У нас конины и той уже мало.

– А хоть бы и конины, – заметил Супрун.

– Но-но, – прикрикнул Табунов, – вы же бойцы Красной Армии, а торговать затеяли?

– Так ведь ноги-то не спрашивают, в какой они армии, – отозвался Мякилев. – Им портянки нужны, у них сознательность слабая.

– Это у вас, товарищ боец, сознательность… – начал было Табунов.

Но его перебил Рыжов, с заметной мечтательностью в голосе протянувший:

– Портянки из байки, это хорошо. Это просто здорово.

Не хотелось ему, чтобы новый комиссар слишком уж наседал на двух таких бойцов, как эти.

Потом выяснилось, что бородатый в старорежимной куртке куда-то удрал за ночь, и даже тулуп на себе, принадлежащий как бы всем станционным разом, прихватил. Начальник по этому поводу даже матерился, пока его Табунов не приостановил, резко и властно.

– Ты бы, начальник станции, – Рыжов отметил про себя, что на этот раз обошлось без «товарища», – не ругался грязным словом, а делом занялся. Поди, знаешь, какое у нас дело?

Начальник посидел тихо, потом почти спокойно высказался:

– Все одно, если я этого гада, мародера окаянного, достану…

– Достанешь, тогда и займешься, – Рыжов решил внести свой вклад в разговор. – А сейчас думай вот о чем, с кем нам о том поезде теперь разговаривать?

– Теперь… С Желудем, – решил начальник. Куда-то сбегал и скоро вернулся с каким-то мужичком. – Это Желудев, – доложил он с гордостью, – он на антресольке с телеграфным аппаратом сидит. Тоже здесь был тогда. Что можешь сказать начальству о литерном, который с рельс сошел в декабре?

Желудев этот был простужен, глаза у него слезили. К тому же, нос его опух не только от болезни, но и пробился жилками, выдававшими изрядную любовь к горячительному. Он постоял перед начальством, чуть покачиваясь, и стал вдруг говорить сильным, уверенным, басовитым голосом, от которого и в церкви не отказались бы.

– Так что, господа товарищи, мне начальник рассказал, какая у вас система… И почему вы сюда прибыли.
Купить и продолжить чтение